Чёрная пластинка

Заржавевшие петли калитки заскрипели, заныли, когда Рита с усилием ее открыла. Давно не стриженная трава буйным ковром скрыла некогда ухоженную, присыпанную розоватым гравием дорожку к дому. Алена, Маша и Оля вошли за ней, огляделись, бойкий разговор, не умолкавший всю дорогу, стих.

«Мрак и запустение царили там» — сказал бы великий Эдгар По и был бы прав. Заброшенный сад по пояс зарос бурьяном, кусты малины и ежевики перекинулись тенистыми арками над розами и астрами. Но было в этом и своеобразное дикое очарование. Теплый майский воздух ерошил листву черной рябины, и ветви вспыхивали то серебристой изнанкой, то зеленым верхом, на кряжистых ветвях старых яблонь белой пеной сияли цветы. А дом остался прежним. Просторный, крепкий, он резким силуэтом выделялся на фоне черной громады леса.

— Давно здесь не была? — Алена с видимым удовольствием оглядывала дом, в котором так часто гостила в детстве.

— Год, наверное. Как бабушки не стало… Что тут одной делать?

Рита немного расслабилась. Всю дорогу ее терзали сомнения: а такая ли уж хорошая была идея приглашать подруг детства на старую дачу? Конечно, все они тут, считай, выросли, летом неделями носились по лесу, купались в пруду через дорожку от ее дома. Сейчас дорожка заросла повиликой и волчецом, и пруд словно придвинулся ближе к дому, подкрался незаметно, пользуясь тем, что их дачное товарищество потихоньку пустело. Пожилые умирали или переставали сюда ездить, молодые покупали дома мало и неохотно: очень уж далеко от города, да и газа нет. Рита и сама приезжала теперь от силы раз в год.

— Такое ощущение, что мы в поселке-призраке. Вот ночью страшно будет! Лес вокруг. И волки. И привидения. И мы. — Оля от восторга даже зажмурилась.

— Насчет привидений не знаю, а комары будут точно, — сухо заметила педантичная Маша.

Она единственная смотрела на дачу, где они провели самые веселые дни своего детства, без особого восторга. Дорога ее утомила, что совсем неудивительно, если проделать путь на электричке, маршрутке, а потом еще идти два километра по грунтовой дороге на высоких каблуках. Она решительно отказалась брать практичный, но совершенно немодный рюкзачок, как у Риты и Алены, так что две бутылки «Абрау-Дюрсо» батон хлеба и банка домашней кабачковой икры ехали в красивой, но страшно неудобной импортной сумке. Рита украдкой взглянула на подругу и улыбнулась. Ведь в деревню ехали, а каштановые локоны Маши были тщательно завиты и красиво уложены.

Замок порядком заржавел и долго не поддавался, а когда дверь наконец распахнулась, в лицо дунуло сухим, затхлым воздухом. И холодом. Странно, на улице стоял майский жаркий день, ветер гнал лепестки яблоневых цветов по траве, как теплые снежинки, солнце палило вовсю. Даже перила лестницы нагрелись так, что приятно горячили ладони. А в доме было темно и по-зимнему холодно. Рита помедлила на пороге, а когда шагнула внутрь, в груди шевельнулось колючим зверьком тревожное чувство.

Но шумная, веселая Алена уже затащила в дом сумки, отдернула шторы, и комнаты залило косыми столбами золотого света. Мрачные тени попятились, расползлись по углам, заскрипели дощатые полы, задвигалась мебель. Кто-то наспех протирал пыль, кто-то распаковывал еду, романтичная Оля принялась украшать дом своими поделками. Она единственная из их компании пошла не в институт, а в ПТУ, решив стать портнихой. Руки у нее были золотые. Очень скоро комнаты затянули гирлянды цветов из папиросной бумаги, на стене солнце из золоченого картона подмигивало серебряной луне, а на стол Оля поставила необычный круглый фонарь. В цилиндре из покрашенного черной гуашью картона были вырезаны отверстия в виде звезд, лун и облаков.

— Это волшебный фонарь! — гордо объявила Оля. — Сама сделала. Вот наступит вечер, и зажжем. А свечи есть? — У бабушки в комнате, — после паузы ответила Рита. — Сейчас принесу.

Рита вставила ключ в замочную скважину и все медлила, не решаясь повернуть. Необычной женщиной была Полина Андреевна. Учительница русского языка, выйдя на пенсию, переселилась на дачу. Но семья, ожидавшая, что Полина Андреевна займется домашними компотами и консервацией, была разочарована. Бабушка Риты увлекалась поэзией Серебряного века, романсами и городскими легендами. Пирожки печь не хотела, нянчить внуков тоже. А перед смертью совсем огорошила семью, попросив сжечь все ее вещи. «Вещи, как и люди, обладают душой, — втолковывала она Ритиному папе, коммунисту и атеисту. — И не всегда душа эта добрая».

Рита пробежала взглядом по пыльным томам на книжных полках, кружевным салфеткам, патефону, на котором бабушка слушала свои любимые пластинки, и подошла к окну. Там медленно тонула в густеющих весенних сумерках старая сосна. На толстой, кренившейся книзу ветке висели старые качели, на которых так любила сидеть с книгой бабушка — на плечах неизменная шаль с шелковыми кисточками, длинные волосы уложены во французский пучок. Тень от ветвей так причудливо падала, что казалось — сидит на качелях черная тонкая фигура. Качели медленно раскачивались, ветка сосны поскрипывала, шумя темной хвоей.

Что-то было в этой спокойной, обыденной картинке неправильное. Рита смотрела и не могла понять, чувствуя, как растет, поднимается смутное беспокойство.

— Ого, вот это коллекция пластинок!

На пороге комнаты стояла Алена с бутылкой «Абрау-Дюрсо» и бокалами.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 4Далее ›