Финикийский корабль

Это неповторимая черта приморских городов. Неотделимая их особенность. Неотделимая от морского пространства. Вечером, сидя на скамье, на набережной.

Приморские бульвары. Необъяснимые чувства рождает пребывание на них. Приходите за полчаса, за пятнадцать минут до заката — и вы увидите. Сегодня солнце легло на море багровым левиафаном. Оно не слепит глаза, оно купается. Всё перед тем как утонуть.

А вчера. Вчера оно было совсем иным. Оно круглее, и почти оправдывало кликуху — диск. На диске палевые пятна. Сияние притушено перед уходом в средиземку. Смотрю на него без очков. Вот так притухает и человек перед его уходом. И после только сполохи -заря спотухает. Всё это на линии горизонта.

Ни один закат не повторяет предыдущий, В каждом своя особенность, изюминка. Каждый день отдельное, любимое дитя Светила.

Да, горизонт… Его линию как будто прочертили циркулем по морю. Ровненько-ровненько. Когда смотришь на это в первый раз, непривыкшим взглядом, то кажется, что мы живём в ограниченном чем-то пространстве. И небо нас накрыло пиалой.

Пряный воздух октябрьского вечера. Реальные здесь пальмы превращаются в нереальные силуэты. Луна как на картинке зависла в небе, близко у левого плеча. Чуть звёзд. Гуляющие негры. Чопорные дамы. Собачки всех пород на повадках. Огни кафе и ресторанов. Дорожки света от прожекторов уводят в море.

А утро. После необходимых процедур и неплотного завтрака в лёгонькой тенниске и в чём-то на босую ногу — на пляж. Всего надо пересечь набережную и вниз по лестнице. Её прибрали негры, но из кустов глядят пластиковые пакеты и… Неграм не хватает немецкой методичности. У них, у фалаша… Впрочем — всё это ерунда.

Солнце стоит уже высоко. Оно явилось из-за домов. Пришло из города. Не так как у славян, не из лесов. Оно здесь городское, и не одну сотню лет. Избалованное солнце — весь день гуляет по городу, валяется на пляже, а вечером балуется в волнах.

Ни хрена себе -здрасте!

«Солнце всходит, как ведётся у славян, из-за лесов». И так на протяжении многих тысяч километров.

«Из-за леса, из-за гор едет дядюшка Егор» со всею своею свитой, лентами лучей перевитой.

А чтобы солнце, без изъяна, выплыло из океана, следует переться на Камчатку или на остров Кунашир, за который господа японцы грызут великорусское горло последнюю — другую сотню лет.

Так всходит и заходит ввечеру за холмами, за Карпатами, за Пинскими, Мазурскими болотами, косит уходящим обессиленным лучом на злые чухонские хутора и сланцевые лужи.

Если по российским необъятным просторам Оно весело перекатывается, то на западенских окраинах Оно уходит в свой солнечный ад.

То, что Запад -это ад — знает каждый психопат.

А на крайний юго-запад Евразии в далекую Палестину Солнце бредёт из азиатских глубин, карабкается через Гиндукуш, хромает по Иранскому нагорью, как войска древних евразийских империй: Чингисхана, Тимура, Ассирии, Ахеменидов — о них гудел базар, шумело море, голосили птицы — и все они прошли на безвозврат. К ночи светило, превращаясь в рыбу, огромную оранжевую рыбу, скрывается в глубинах Средиземного моря, чтобы вернуться поутру.

Империи прошли и не вернутся, но Солнце возвращается всегда.

А море строит — разрушает пляж. Шесть тысяч лет идёт его работа — и полчища раздавленных медуз перемешались с девственным песком.

И цапля, одинокая, стоит на берегу.

Лежу в тени, и сквозь цветные фильтры бесстыдно пялюсь на бесстыдные картинки По пляжу ходят дети и старики. Последние бегут от немощи по длинному морскому побережью, и их ведёт послушный шагомер, ведёт и контролирует неровные склерозные шаги. А вечность, всё же, впереди, как ни старайся, ни беги, как ни продляй свой путь.

А море, волнуясь и играя пеной, простирается не так уж и далеко — до горизонта… Край — вот он — рукой подать, а что там, на обрывистом краю или за краем… Парус вынырнул из моря, или из внешнего пространства. Мы в окружении пространных океанов, всю жизнь живём, не замечая странных тавтологий.

Мир пляжа, кратковременных его гостей, привыкли, мы с вами, в памяти не отмечать.

Но трое их,,,, Три грации еврейских, три сестры. Одна потяжелее бёдрами — постарше, другая чуть стройней, а лёгкая, конечно, младшая сестра.

Рельефны, красивы по-еврейски. И каждая из них — Бат -ям.

Как они входят, все втроём, в объятья волн! А как выходят из Него, из нежного ласкающего моря. О, эти три еврейские Киприды!

Бог, он несправедлив, жестки его пророки.

Жениться сразу на троих — табу.

Голубая ермолка неба наезжает на морскую колеблющуюся гладь. И там, где в ермолку вонзается волна, в этом краю на краю, что-то вдруг запроисходило.

Зафиолетился тот самый горизонт, заколебались вечные устои. Какие-то там стали паруса, откуда неизвестно появляться. И к пляжу, где я отдыхающий лежал на расстелённом мною покрывале, как бы из подворотни, потекла такая фиолетовая дымка.

— Наверное давление глазное поднялось, или фильтры очков запотели, — подумал я.

Оттуда вылетел корабль: квадратный парус и четыре ряда вёсел. Летящий нос и гнутая корма.

Призрак благословенной Финикии.

Откуда пришли финикийцы сейчас не знает никто, только догадываются.

Тир, Сидон и Карфаген.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 2Далее ›