Исчезая

Чашечку кофе он поднимал ко рту тяжело, двумя руками, будто гирю. Наклонил голову, приложился губами к ободку. Ноздрями втянул ароматный пар. Глотнул, надеясь, что сейчас станет лучше. Но ничего не почувствовал. А внизу, на сиденье кресла, ощутил как разлилось что-то горячее. Вскочил, не поняв что произошло. Прямо под ним оказалась лужица вкусно пахнущей жидкости. Так. Прошло насквозь. Прощай, кофе, прощай на веки вечные.

Полупрозрачной рукой он схватил салфетку, которую теперь приходилось выдирать из салфетницы, как листовое железо с крыши. Нервничая, оглядел зал. Кажется, никто не смотрел. Обычная туристская публика. Галдят, едят, делятся впечатлениями. Начал вытирать лужу на сиденье. Господи, как неудобно. Еще подумают что… Он положил смятую и мокрую салфетку на блюдце, сел на соседний стул, попытался успокоиться. Ну что за нелепость. И не там и не здесь. Вот как теперь жить? Ведь и без того вся жизнь — нелепица сплошная, так теперь еще и наполовину невидимым стал… А главное — сам виноват. Ну кто тебя просил целый час стоять перед выцветшими фресками во дворике старого монастыря, все разглядывать и разглядывать. А ведь странные были фрески. Словно они намеренно выцвели. Словно существуют на совсем другом плане бытия, а к нам только просвечивают. Как сон. И зовут за собой.

А ведь всего каких-то полчаса назад он еще стоял в пустом монастырском дворике в двух кварталах отсюда, загипнотизированный древностью и тишиной. Стоял почти неподвижно, боялся шевелиться и дышать, вглядываясь и вглядываясь в далекие отблески райского сада. В странные геральдические цветы, которым никогда не цвести на этой земле. В здания, будто существовавшие в другом мире, с иными и лучше устроенными законами перспективы. В лица людей, полные покоя и какого-то невероятного, только мудрецам доступного знания. В неземные пейзажи, слишком тонкие, слишком гармоничные, чтобы быть реальными. Все это можно было скорее угадывать, чем видеть, но с каждой секундой он ощущал, что видит этот неземной мир все четче.

А потом он все-таки ушел. И поглядев на свою руку, увидел, что она просвечивает насквозь.

Сейчас он сидел в кафе и грустил. Это ему наказание, за неправильно проведенный отпуск. Ну кто его просил часами перед фресками простаивать? Мог бы на пляже позагорать. И в рестораны надо было ходить побольше, и есть посытнее. Вино пить. Шмотки покупать. С девушками знакомиться. А он совсем обалдел. Да в этих музеях ни одного человека нет! Подумаешь, фрески. Фрески на хлеб не намажешь.

Ну вот и начал исчезать из этого мира. Выцветать из реальности, как старая фреска. А что его держит-то? Семьи нет. Друзей почти нет. Работа — глупая суета. Течет жизнь мимо, ровно и монотонно, как песок внутри колбы часов. И только иногда что-то вырывает. Ну вот, дождался… Получил по заслугам… Но хватит пока с него мрачных размышлений. Надо куда-то двигаться. Не вечно же сидеть в этой дурацкой кафешке. Он сунул руку в карман, вытащил кошелек, вытряхнул на ладонь мелочь. С ужасом обнаружил, что монеты тоже начали просвечивать. Еще минут пять сидел за столиком, сгорбившись, пытаясь собраться с мыслями. С безразличным унынием разглядывал пепельницу и солонку через полупрозрачный, и на ощупь вполне себе металлический, кругляшок с контурами европейского побережья. Понял, что с такими деньгами лучше к кассе не подходить. В конце концов, попросту положил мелочь на стол и ушел, из последних сил стараясь казаться решительным и невозмутимым.

«И еще слава богу, что мои монеты сквозь стол пока не проваливаются, — мрачно подумалось ему.»

— А дальше что будет? Пропустят ли меня в таком виде в самолет? Удастся ли дотащить багаж? Хотя и черт с ним, с багажом, багаж — не главное, ну а потом, после приезда — что делать? Может быть, полупрозрачность прогрессирует? Может, я с какого-то момента и на кнопки на клавиатуре нажимать не смогу? И тогда что делать? Приставлять ко мне секретаршу, чтобы вместо меня на кнопки нажимала? Голосом компьютеру команды подавать? Господи, какая-то ерунда получается… Сплошная нелепая ерунда«… Поток мыслей прервался, позволяя наконец оглядеться. Он осознал, что стоит посреди пешеходной улицы, в нескольких кварталах от спешно покинутого кафе. По сторонам — эффектные витрины дорогих магазинов. В соседнем ресторане тихо играет джаз. Вокруг — веселые, легко одетые, переполненные впечатлениями туристы. Солнышко светит. А его знобит, и волны ужаса заставляют кутаться в нисколько не греющую куртку, которая вдобавок еще и стала полупрозрачной, как и вся другая его одежда. Как и он сам. И, естественно, его начинают замечать.»

— Ой, мама, а тут дядя насквозь просвечивает. Мам, а можно я в него пальчиком тыкну?

Ребенок. Сытый, довольный, орет аж на всю улицу. Хорошо что хоть не все понимают. По-русски орет. Из туристов. Из наших.

Мама, энергичная, загорелая, в темных очках, деловито хватает ребенка за руку:

— Вась, ну как ты можешь! Оставь дядю в покое. Дяде нехорошо. Видишь какой дядя бледный?

И тащит своего Васю за руку дальше по улице, даже и не пытаясь разобраться, что случилось.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 3Далее ›