Летняя практика

Автобус задребезжал последний раз и наконец-то стал. Из провонявшего бензином нутра вывалилось шесть очумевших студентов-практикантов и тяжко сопящий руководитель экспедиции. Все как всегда — копать скифов. Или сарматов. Или массагетов. Руководитель экспедиции хищно поглядел на щебенку дороги, пеструю кучу рюкзаков, белый выхлоп старого ЛАЗА. Лето! Жизнь!

Студенты стояли рядом со своими рюкзаками, курили, жадно затягиваясь. До натренированных ушей руководителя экспедиции долетели три ненавистных слова.

— Если я еще раз услышу от кого-нибудь из вас «клад батьки Махно», то у этого человека не будет практики. И пересдавать этот человек будет Кондратьеву.

Олеся затряслась всеми фенечками. И зачем ее родители пропихнули ребенка именно сюда? Можно бы было подать документы к Поплавскому, или в Драгоманова, а не гнездиться на его лысой голове. Пыль, черепки, мыши, гадюки, кукурудзянка с бурячанкой, теоретическая драка с местной молодежью. Что здесь забыл человек, который даже ни разу не отдыхал в селе?

Студенты нестройной цепью потянулись вслед за своим пузатым предводителем к месту раскопок, оно же базовый лагерь практики. Сначала — ставим палатки, обустраиваемся, привыкаем к походной жизни, а копать уже завтра будем. Босиком в кусты ходить тоже нежелательно — ежики. Милые малютки-трупоедики. А раны от их иголок заживают долго.

И — неподвижная фигура на холме, напротив лагеря. Слишком высокая, неестественно сгорбленная. Пять секунд спустя фигура преобразовалась в велосипедиста, который все-таки развернулся и поехал себе по своим делам.

А после обустройства лагеря, когда собирали дрова на костер, долговязый Иванчук влез на холм и слетел оттуда пулей: следы от велосипедных шин были односторонние, будто всадник соткался из воздуха вместе со своим транспортным средством.

А потом потекли тяжелые и жаркие дни копания в плотной глинистой земле и малозначительных находок в этой самой земле: гильза, кусок зеленого бутылочного стекла, живой крот, который быстро уполз куда-то вглубь, три коровьи кости и одна шестеренка из латуни.

Четыре дня из двадцати восьми уже прошли, пыльные, нечеловечески скучные и жаркие. Магнитола Олеси исправно сообщала вялые летние новости, о температуре воды в Днепре, Черном и Азовском морях, цены на бензин и другие события из большого мира. Разве что руководитель практики не терял надежды в непонятном ожидании — то ли находки бус сердоликовых, то ли кого-то еще.

Иванчук пару раз наведывался в соседнюю Камышивку, за батарейками и сигаретами, и, от нечего делать, приглядывался к велосипедам местных. Китайщина, конечно, но зато недорого. Не то, что у него — спортивный, за пять тысяч куплен, ждет хозяина дома… Но у местных преобладали зеленые и красные велосипеды, а тот, на холме, был черным. Черно-синий, черно-фиолетовый — в общем, мрачного окраса. А расспрашивать — как-то даже глупо. Следы ведь давно ветром сдуло. Или просто земля твердая была, а сам студент невнимательно смотрел. Но Иванчук на зрение никогда не жаловался и четко помнил, что следы от велосипедиста были именно такими, какими были.

Иванчук прибавил шаг — скоро обед, а после обеда можно целый час ничего не делать, просто лежать в выгоревшей траве и дышать свежим воздухом. Но возле палатки руководителя стоял битый жизнью черный велосипед с двумя багажниками, а из-за палатки, чуть ли не в обнимку, выходили руководитель Иван Карпович и какой-то тип, с сигаретой в зубах.

И выглядел этот тип не благообразно. Совсем не благообразно. Хоть и низенький, с Олесю высотой, а плечи широченные, и рожа от загара почти черная, и патлы почти до плеч. Неприятный человек. Иванчук остановился посмотреть, как непонятный гость ростом метр шестьдесят будет влезать на свое высоченное черное убоище непонятно какой фирмы. Но тип ухватился за руль и легко сел в седло. Теперь Иванчук заметил, что багажники забиты пакетами с разными подкормками для скота.

— Я его давно знаю, — сказал Иван Карпович, — он из Камышивки, заехал в гости.

Остальные будущие археологи радостно потрошили рыжую курицу под аккомпанемент стенаний Олеси: «Вы изверги! Я ее не для того купила!» Но вместо того, чтобы нестись, рыжая час назад запуталась в привязи и к моменту возвращения с раскопок уже и не дышала. На обед намечался куриный супчик!

А на следующий день в раскопе обнаружилась яркая, оранжево-красная, классическая сердоликовая бусина. Не пектораль, но тоже удача. И даже батарейки не сдохли через час работы магнитолы. Две удачи в один день или просто в сельмаге нашлись новые батарейки? Только вот круглый, пухлый, мизантропичный Кузьмук, который не копал, а регистрировал все выкопанное и очищал его кисточкой, вспомнил одну странную вещь: Камышивка уже лет сто, не меньше, славилась низким числом потерь по сравнению с соседними селами. Естественная смертность — обычная, продолжительность жизни — обычная, но насильственных смертей было меньше. Странная закономерность начиналась где-то с отмены крепостного права, плюс-минус год и продолжалась по сей день. Притом, что жители села пацифизмом не отличались, скорей наоборот. Кузьмук дело знает, у него в семье три поколения архивистов и он — четвертое.

Но к раскопкам это не относилось. Бронзовый перстень, пара бляшек с характерной для этих мест полуабстрактной клыкастой мордой и головой Горгоны. Весьма неплохо.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 6Далее ›