Летят под нами, летят

Всю ночь Лехе снился сон. Будто некие призраки надевают на его голову ржавую корону. Ведут по странным дорогам, где на обочинах висящие на деревьях мертвецы, а снег сер и сыплется на голову крупными хлопьями, а он, Леха, смахивает его, задевает корону и бриллианты сыплются с нее, падают в грязную жижу и превращаются капельки крови. И Лехе было так страшно, что он просыпался за ночь несколько раз. Дрочил, читал газету, глядел в окно. А когда наступило туманное утро, то вздохнул с облегчением. Но когда посмотрел в зеркало, то вздрогнул, увидев на голове красную полосу, натертую короной, и понял, что, наверное, он сходит с ума. Может от сна, а, может, от жизни этой, пропахшей запахом секонд-хендов настолько, что сколько не стой у открытого окна парфюмерного магазина, уже не истребишь.

Кофе отдавал тухлятиной. Эксклюзивный вкус. Прочитал Леха на упаковке. Только для меня то есть. Понял Леха и вышел на улицу. Натянул на холодном ветру дырявую шапку. В сыпавшем снеге потряс головой. Подумал, что сейчас увидит бриллианты, превращающиеся в кровь. Но только тараканы посыпались в грязную жижу под ногами. «Гребаная осень», - подумал Леха и посмотрел на двор. Налево. Вот здесь стояла карусель. На ней он катался в детстве. Сейчас ее уже нет. Накрылась ******. Эх, ******. Направо. Вот здесь стояла горка. На санках. Вниз. Эх. Уже не стоит. Эх. Не стоит. Леха постоял еще немного. Вспомнил друзей. Наркотики, ***, водка. Он еще живой. ****, секонд, ***. Живой. И Леха пошел дальше. Вот стоянка машин. ***, суки. Леха все ждал, что вот, ***, придут наши. Кто наши, он не знал. Лишь точно знал, что эти наши, этих всех поставят к стенке. Красота. Леха пошел дальше. А потом вернулся обратно. Странное он увидел. Странное. У снега грязного кучи примостился замок. Самый настоящий. Только маленький. Леха встал на колени. В окнах. Анфилады, ***, анфилады. Ходили люди. Книксен. Вот же на ***. Совсем другая жизнь. Придворные.

- Еще чашечку кофе, граф.

- Да. Да. Да.

Заорал Леха. Сидевшая на ветке ворона ********* с ветки клювом вниз прямо в сугроб.

Чашечка чая проплыла мимо в чужую руку.

- Да.

Прошептал Леха. Обожженные этой жизнью губы. Прошептал.

Марципановые дела. Апельсиновая движуха. С россыпи конфетти растерзанной жизни серебряные нити новогоднего дождя елки.

Сквозь окна глядели на него. Остановился танец. Где-то в Чардаше Монти стучит сердце снаружи. Там полонез.

Автомобильный гудок.

- Ты, ****, тут разлегся.

Чей-то голос за плечом. Наши. Стенки. Летящие пути. Не в этой жизни. В этой. В этой, ***, в этой.

Леха встал.

С запахом марципана. В белом венчике из роз, как пощечина Христос. Пошел. Умирать ********** не страшно. Я знаю. Леха пошел. Я не знаю, как он умирал. В этот месте текста я отворачиваюсь и смотрю вдаль. В гр****** ****** даль. В город, где идет нескончаемый дождь, а в мои ботинки забирается сырость и я люблю тебя. Но я знаю, что было дальше.

Оттаскиваемое на обочину тело. Раскрывающиеся ворота замка. Всего за мгновение перед тем, как на него наезжает машина. Этих мгновений не так много. В этой руке, сжимающей мышь секунды назад перед тем, как начать писать еще строчку. Выходящие придворные из замка. Дорога в серой грязи. Тающий марципановый запах. Гниющие тела. Разодранные, расползающиеся от сырости одежды. Скособоченные головы. Выпученные глаза. Надеваемая на голову ржавая корона некими призраками. Вместе и за руки. Отлетающие золотые пуговицы с камзолов. И странные дороги вперед. Где на обочинах висящие на деревьях мертвецы, а снег сер и сыплется на голову крупными хлопьями, а он, Леха, смахивает его, задевает корону и бриллианты сыплются с нее, падают в грязную жижу и превращаются капельки крови.

У меня *********** шапка. Сыплющиеся тараканы. *********** снег. И летят под нами, летят.