Он, Она, они

Он сидит в плетеном кресле, потягивает кисловатый компот из лотосовой чашки. У Его ног на циновке расположилась Она в обнимку с очередным народным инструментом. Ее глаза полуприкрыты, пальцы оглаживают шершавый бок музыкальной игрушки. Он любит смотреть, как Она ласкает инструменты: есть в этом нечто вульгарное, будто Она хочет возбудить вещи до того состояние, когда они непроизвольно начнут извергать музыку.

— Ты собираешься играть?

Она чуть приподнимает голову, но глаза не открывает. Мягкие губы шевелятся, не теряя улыбки:

— Не сейчас. Эта штука издает самые ужасные звуки на свете. Ее придумали для того, чтобы пугать ночь.

— Сейчас уже вечер, — говорит он и толкает створку окна. Комната наполняется влажными садовыми запахами. Слышно, как в сумерках заводят первые рулады аквалии. Когда наступит полная темнота, над прудом уже будет греметь хор в сотню глоток. Он никогда не мог понять, в чем прелесть аквалий и зачем каждую весну Она, усталая и больная, принимается за чистку водоемов, а потом осторожно выпускает икру под листья кувшинок. Но как только вылуплялись первые головастики, Она расцветала на глазах, и за одно это Он готов был смириться с любыми гадами. Вот и теперь Она замерла, мечтательно вслушиваясь в далекое пение своих питомцев.

— Совсем взрослые, — бомочет Она спустя несколько минут.

— Ты слышишь, уже поют о любви.

— Как только ты их понимаешь?— Он гладит Ее по щеке и нечаянно задевает висок. Основательная прядь волос остается в Его пальцах. Но Она даже не замечает потери — волосы выпадают уже совсем легко и безболезненно.

— Ты бы тоже мог понять, если бы захотел. Но ты всегда так занят, дорогой. Тебе некогда тратить время на болтовню.

— С тобой я готов говорить в любое время, — возражает Он.

— Зачем мне другие собеседники, когда есть ты?

Она благодарно льнет к Его колену. Потом протягивает руку:

— Как тебе нравится мой маникюр?

— Интересный, — Он никогда прежде не видел такого густого лака.

— И кровоподтеков не заметно, правда?— Она с удовлетворением машет пальчиками.

— Мои руки почти как здоровые. Если придут соседи, я, наверное, даже не буду надевать перчатки.

Надеюсь, никто не придет, думает Он, но произносить этого вслух не собирается. Она рассказывает что-то о косметике, каких-то молодильных водорослях и восстанавливающих молоках, и лицо Ее возбужденно пылает. Хотя нет, пожалуй, румянец не имеет отношения к Ее радостям и надеждам. Багровые пятна на скулах за считанные минуты превращаются в сизые, пятная нежную кожу синяками. Он отворачивается к окну, стараясь делать это как можно незаметнее.

— Ты не слушаешь?— кажется, Она удивлена тем, что Ее не прерывают.

— Я тебя раздражаю?

— Нет, что ты. Просто меня немного оглушила ночь. Эта темнота такая мягкая… Она впервые широко открывает глаза, в них отражается черное небо с крошечными искрами звезд:

— Мягкая, как в детстве. Помнишь, когда мы были маленькими, вокруг царила тьма?

— Не помню, — отвечает Он.

— Но эта тьма, она защищала нас, кормила, укрывала, пела песни, помнишь?

— Нет. Я предпочитаю не оглядываться назад, мне хватает настоящего.

Она замолкает и, кажется, грустит. Он не любит, когда Она печальна. Поэтому пытается солгать:

— Иногда мне снится что-то вроде юности. Но мне кажется, это просто глупые видения, даже кошмары. Знаешь, такие галлюцинации обожают трактовать психоаналитики: всякие там мутные воды, пучеглазые бесполые чудовища, пожирание гигантского трупа, причем я во сне убежден, что это моя мать. А потом бегство во тьму, где меня душит что-то невидимое, душит, пока я не заору. Тут я всегда просыпаюсь.

Она улыбается. Он и рад за Нее, и одновременно раздосадован, что Она так легкомысленно отнеслась к Его откровениям — а ведь подобное не каждому врачу расскажешь.

— Ну, в общем, ты поняла: я не хочу лишний раз вспоминать детство. По-моему, ничего хорошего в нем не было.

— А для меня было — я ведь встретила тебя. Выбрала одного из всех и навсегда.

Он целует Ее в темя и мимолетно удивляется тому, как горяча Ее кожа.

— Для меня других не было и нет, — говорит Он твердо.

— А ты не жалеешь?

— Больше мне никто не нужен. Любить тебя, ласкать тебя, служить только тебе — в этом смысл моей жизни.

Она смеется, смех быстро переходит в хрип и кашель. Она хватает Его ладонь. В огромных глазах наливается тьма, поглощая и радужку, и белок.

— Ночь… ночь уже пришла?

Яростно поют аквалии, заглушая все прочие звуки. В их воплях Его голос чуть слышен:

— Да, дорогая.

Музыкальный инструмент начинает гудеть, когда Она касается струн. Мелодия срывается из минора в мажор, то взлетая жалобными визгами, то падая тяжким топотом. Он словно наяву видит стены, которые строятся из грубых аккордов — мощные прочные стены, за которые ночь не может пройти. Играй, любимая, пугай темноту, спасайся от кошмаров! Но в один миг все меняется, и Она, уставившись незрячими провалами глаз в сторону окна, резко завершает мелодию: в стене открываются врата.

— Милая… — Извини, больше не могу. Я… Не плачь, все идет так, как должно. Мне жаль только, что ты будешь так одинок.

Он подхватывает Ее на руки и встает. Она приникает к Его груди и бормочет еле слышно, словно сквозь сон:

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 2Далее ›