Поезд ушел

Стукнули, распахиваясь, двери. В душный, пропитанный дюжиной разновидностей вони тамбур ворвался холодный воздух с совсем не столичным запахом ночи и свежести. Конечная подкралась незаметно – хотя на Москву это место не походило. Видно, сморило пассажиров, и сон еще не кончился…

Пока несчастные, всю дорогу стоявшие у дверей, с недоверием вглядывались в темноту, из вагонов вылилась на платформу пестрая толпа – почему-то не такая плотная, к какой здесь привык каждый второй. Зоркий взгляд какого-нибудь студента или молодого бизнесмена споткнулся бы о количество молодежи: ни пьяниц, ни подозрительных торговцев, ни набивших оскомину носителей гортанных восточных наречий. И ни одной семьи с шумными маленькими детьми.

С поезда спрыгнули два гитариста, как раз успевшие обойти поезд с классикой рока на устах – молодые ребята, им, может, еще и восемнадцати не стукнуло. Один из них покрутил головой и громко удивился:

– Паш, что вообще происходит? Ни хрена не видно!

Его товарищ втянул носом воздух и выдал единственно возможное логическое заключение:

– Это не вокзал.

– Что за черт? – продолжал первый. – Я своими глазами Москву-третью видел. Куда тут свернешь?

Их голоса непривычно ясно разносились в воздухе. Да, остальные тоже столпились на платформе и создавали растерянный гул. Но не отъезжали поезда, не играла музыка, не объявляли одним и тем же механическим голосом: «Э-лек-тро-по-езд от-прав-ля-ет-ся»… Сквозь сотню-другую раздраженных голосов просвечивала не суета бессонной Москвы, а самое настоящее безмолвие.

В тишине ожил один-единственный громкоговоритель – и в мгновенно воцарившемся молчании зазвучали удивительные вещи. Оказывается, в пути поезд не просто свернул не по той стрелке, а уехал куда-то… Куда именно – этого никто не услышал за весьма кстати появившимися помехами, но все уяснили себе, что им не дадут вернуться и заставят вечно жить здесь той же случайной компанией и своей жизнью что-то кому-то доказывать. Из контекста поневоле выплывало: под ногами – уже не Земля.

Тот, кто делал запись, немножко знал незнакомый ему биологический вид людей и учел, что они будут рваться домой – к привычной жизни, знакомым и работе. Поэтому внезапно раздалась удивительная в своей простоте фраза, которую никто потом не забыл:

– Все, кому был нужен тот мир, остались там. Поезд-то до Москвы доехал.

Гитарист Паша потер начинающие замерзать руки и взвесил в голове услышанные слова. Да, ему, казалось бы, было, что терять: только-только поступил, в очередной раз собрал группу. С другой стороны, внутренний голос все два с половиной месяца ненормальной осени шептал ему, что раньше смыслом жизни было поступление, а теперь его предстояло отыскивать заново. Да и ребятами, с которыми играл, Паша был не очень-то доволен: стоявший рядом Леша был немножко неуравновешенным, но, по крайней мере, неплохим товарищем, а вот остальные… Попытки собраться поиграть кончались обычно выяснением отношений. Так что, в определенном смысле, перемены были к лучшему.

А вот Леша так не считал:

– Ты слышал? – возмутился он. – Они лучше знают, кому что нужно. Да как они вообще могут решать за нас?

Паша слушал молча: с другом частенько такое случалось. Он находил какую-нибудь мелочь, которая его раздражала, накручивал себя добрую четверть часа и сдувался, как шарик. Впрочем, сегодняшнюю ситуацию мелочью было назвать сложно. Как-никак, десяток-другой хороших людей расстроится из-за их исчезновения. Но выбора, похоже, особого нет.

Музыкант поправил на плече гитару, хлопнул по плечу успокоившегося Лешу, и они отправились искать спуск с платформы. Жизнь должна продолжаться – а воздух здесь был хороший.