Понарошку

Первая пенсионная неделя Малькова протекла тяжело, как начало серьезного заболевания. Мальков просыпался рано, маялся отсутствием необходимости спешить на работу, бестолково крутился в постели, комкая подушку и сбивая простыню. Вставал смурной, почти разбитый, умывался, садился за стол, вяло жевал завтрак, оттягивая момент, когда нужно было решать, чем занять пугающее свободой время.

Нащупывая верное средство от тоски, Мальков отлежал бока на диване, перечитал стопу старых газет, сложенных про запас для хозяйственных нужд, и до одури наразгадывался кроссвордов. Пробовал он и смотреть телевизор, но увиденное лишь добавило ему смуты в душу. Прежде Мальков не имел возможности созерцать экран в столь ранние часы, и потому решил было даже, что стал свидетелем розыгрыша для зрителей — до того глупыми и нелогичными выглядели дневные будние программы. Сериалы и разговорные передачи усугубили хандру. Мальков попробовал выбираться из дома, но выяснил, что разучился гулять. Ходить по улице без цели у него не получалось — казалось, что встречные люди косились на него неодобрительно, будто на человека, вылезшего на всеобщее обозрение в то время, когда ему там нечего делать. Мальков вспомнил, что испытывал похожее ощущение в детстве — когда в одиночку забредал в квартал за два переулка от своего двора и становился чужаком на опасной территории.

От всех этих переживаний Мальков ошалел и едва не потерял связь с реальностью. Ему требовалось общение. Немногих своих товарищей он сейчас стеснялся — не хотел быть объектом для сочувственных или нарочито-бодрых утешений, вроде: «Ничего, и на пенсии есть жизнь!».

Наконец, у него родилась идея: парк. Это представлялось удачным выбором — в парке можно было потоптаться по аллейкам, посидеть на лавочке или даже — была ни была! — попытаться сблизиться со стаей пенсионеров, облюбовавших закуток с беседкой на отшибе для разговоров, шахмат и домино.

На десятые сутки изнурительного отдыха Мальков собрался. День был посреди недели. Мальков запер дверь квартиры, вышел из дома и пешком направился в сторону парка.

Когда Мальков миновал распахнутые ворота из кованых прутьев, в животе у него стало пусто, будто он, в действительности, спрыгнул с высокой ограды. Мальков старательно изобразил беззаботный вид, отчего лицо его приняло вымученное выражение, и выбрал курс, нарочно не желая идти к пенсионерам сразу.

В парке было по-летнему зелено. На дорожках, освещенных солнцем, плавали кляксы теней от косматых крон. Ближние к входу скамейки были заняты бабушками, присматривавшими за пестрой мелюзгой, обнимавшей игрушки в свой рост. Мальков двинулся вдоль центральной аллеи.

— Э, а-а! — выдул слюнявый пузырь какой-то карапуз, когда Мальков прошел рядом.

— Дедушка, дедушка! — подтвердила, умильно кивая, сидевшая тут же старушка.

— Дедушка тоже гуляет.

Мальков втянул голову в плечи и заспешил прочь. Слово «дедушка» неприятно поразило его.

Глупая бабка с ее сопляком отбила у Малькова желание искать пенсионерскую резервацию. Вместо того он повернул в противоположную сторону, прошел вперед, вновь свернул, попав на дорожку поуже, протопал до самого ее конца и двинулся дальше уже наобум. Листва шелестела, из-за деревьев то и дело доносились крики ребятни, чирикали пичуги. Солнце грело Малькову темя. Мальков умерил шаги и огляделся. С обеих сторон поднимались кусты, за ними что-то шуршало.

Мальков остановился в тени дерева. Отсюда вбок уходила узкая тропка, ветви почти смыкались над ней, и солнечные лучи, процеженные сквозь листву, словно были погружены в зеленое марево. Мальков долго стоял вовсе без движения, наблюдая за игрой света, отрешившись от окружающего. Коридор среди растительности чем-то заворожил его.

Резкий вопль заставил Малькова вздрогнуть. Он ошалело покрутил головой. В парке не было тишины, но этот крик, прозвучавший болезненно, вызвал неприятное ощущение. Малькову почудилось, что кричали из ближних кустов. Помявшись, Мальков решил узнать, что случилось — могло статься, что поранился ребенок, и ему нужна была помощь.

Мальков сошел в траву. Стебельки кололи ему щиколотки сквозь носки. Ветка зацепилась за сорочку и царапнула руку возле локтя.

За кустом лежал пацан в клетчатой рубашке и темных шортах. Лицо у него было белое и опавшее, будто сброшенная резиновая маска. На пузе расплылось красное пятно, материя в центре была взрезана, и между краями разреза проглядывало мокрое, блестящее, нехорошее.

— Это… Это что же. — пробормотал Мальков.

Он беспомощно стоял и смотрел, обращая внимание на бесполезные детали — царапины на коленках пацана, один носок сбился ниже другого, и ногти на руках — с грязными каемками. Кровь на траве. Кровь на земле под травой.

— Эй! — зачем-то выдохнул Мальков сипло.

Веки пацана не дрогнули.

Наверное, нужно зажать рану… или, наоборот, не трогать пострадавшего до прибытия врача? Мальков растерянно крутился на месте и не мог заставить себя приблизиться к телу. Неожиданная мысль появилась с опозданием: а кто это сделал? Не подкрадывается ли он теперь сзади, чтобы расправиться с лишним свидетелем?

— Я… это… за помощью, — объяснил Мальков убитому пацану и не выдержал, ломанулся назад, на дорожку.

Он промчался с десяток метров и встал. Колени дрожали, ноги отказывались бежать.

— Милиция, — прохрипел Мальков.

Птички по-прежнему чирикали, детские голоса звенели где-то.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 3Далее ›