Россия, 37-ой

В 1937 году в глухом районе Орловской области сотрудники НКВД безнаказанно расстреливали людей по доносам и ложным обвинениям. Но после одной казни начинается череда жутких смертей. Местные уверены: из расстрельного рва вернулся дух, пришедший за палачами. Да только правда гораздо приземленнее, но не менее жуткая.

Моя прабабушка, Клавдия Петровна, дожила до девяноста четырёх лет. До самого конца пребывала она в ясном уме и твёрдой памяти, и лишь одного не любила — вопросов о тридцать седьмом годе. Когда же я, молодой и настойчивый, всё-таки разговорил её однажды поздним вечером, она долго молчала, глядя в тёмное окно. А потом сказала: «Ну слушай, внучек. Только потом не говори, что не страшно».

И я услышал историю, от которой до сих пор не по себе.

В Старовойтовском районе Орловской области репрессии тридцать седьмого года прошли так, словно сама смерть решила обзавестись кабинетом и печатью. Зачистки шли без устали — чёрные воронки забирали людей пачками. Достаточно было анекдота про Сталина, сказанного спьяну на застолье. Достаточно было косого взгляда соседа. Достаточно было того, что ты жил чуть лучше других. А иногда и вовсе ничего не требовалось — просто разнарядка, просто план, просто цифры в отчёте, которые надо было подтвердить.

В районном отделе НКВД заправлял Владимир Сикорский — мужчина лет сорока, с лицом постным и глазами, не выражавшими вообще ничего, даже жестокости. Жестокость — это ведь эмоция, а Сикорский обходился без неё. Он просто делал работу. Под его началом ходили ещё пятеро: Олег Пажитнов, мужчина огромный и молчаливый, любивший «поработать руками» на допросах; Константин Карагодин, щуплый протоколист с бегающими глазками; Зураб Басилашвили, кавказец с золотыми зубами и весёлым нравом, особенно когда вёл людей в расстрельный подвал; Екатерина Долзаева, любившая наблюдать за казнями с лёгкой улыбкой; и Ольга Петросян, тихая армянка, про которую говорили, что она самая безжалостная — потому что никогда не повышала голоса, подписывая приговор.

Первым, на кого пал их выбор, стал кулак Борис Неклюдов. Жил он вдвоём со взрослым сыном Димой — парнем лет двадцати, молчаливым и работящим. Неклюдова-старшего забрали январской ночью и расстреляли через три дня — без суда, без следствия, просто потому что «классовый враг». Сына трогать не стали, но заставили публично отречься от отца на сельском сходе. Дима вышел к людям, бледный как полотно, и сказал ровно то, что требовалось: дескать, осуждаю, отрекаюсь, благодарю партию за прозрение.

И зажил как все.

Работал в поле, чинил сбрую, здоровался с соседями. Никто не видел в нём ничего особенного — подумаешь, сын кулака, да таких полстраны. Местные жалели его по-тихому, но вслух ничего не говорили. А он просто ждал. Потому что никто во всём районе не знал его страшной правды.

А потом случилась история, с которой всё и началось.

Семья Пригожиных. Отец семейства, Олег Пригожин, был мужиком хозяйственным, но горячим. Однажды поссорился с соседом — из-за межи, кажется, или из-за украденной курицы, прабабушка уже точно не помнила. Сосед пошёл куда следует и написал заявление. Дескать, Пригожин при людях хулил советскую власть и товарища Сталина.

Никто не проверял. Никому это было не нужно.

Расстрельная команда приехала к Пригожиным под вечер. Забрали всех: Олега, его жену, двух дочерей-подростков и старуху-мать. Отвезли за лесополосу, к старому рву, где обычно и проводили казни. Басилашвили, весело скаля золотые зубы, самолично командовал расстрелом. Говорили потом, что младшая дочь Пригожиных плакала и просила не убивать маму. Говорили, что Басилашвили смеялся. Трупы сбросили в ров и присыпали землёй — не хоронили, а именно присыпали, как падаль.

А спустя три дня нашли доносчика.

Он висел в собственном сарае. Но висел не на верёвке — его тело было подвешено к балке через крюк, вбитый в ключицу, как вешают мясную тушу. Рот доносчика был набит той самой землёй с расстрельного рва — экспертиза потом подтвердила, что земля идентична. На стене сарая чем-то тёмным было выведено: «ЗАЛОЖИЛ». А на шее покойного обнаружили следы — крошечные, почти детские отпечатки пальцев. Гортань не сломана. Позвонки целы. Но он задохнулся.

Местные бабки сразу зашептались: это заложный дух. Неотпетый мертвец из расстрельного рва пришёл за своим обидчиком. Он не может дышать в земле — и забирает дыхание у тех, кто его туда отправил.

Чекисты только посмеивались. Басилашвили хохотал громче всех — мол, бабьи сказки, мы этих духов сами в расход пускаем.

А через два дня исчез он сам.

Басилашвили шёл вечером из райотдела домой — каких-то полкилометра по главной и единственной улице. И пропал. Ни криков, ни следов борьбы — просто земля приняла и сомкнулась. Тело нашли в колодце, из которого весь райотдел брал питьевую воду. Он стоял на дне, по грудь в ледяной воде, с широко открытыми глазами. В кармане шинели лежал клочок бумаги: «Пил воду — пей до дна».

Но страшнее всего было заключение врача: Басилашвили не утонул. Он умер от разрыва сердца. Он увидел нечто — и сердце его не выдержало. А потом уже тело бросили в колодец.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 3Далее ›