Самокатчик Шереметевского замка

На берегу Волги, недалеко от поселка Юрино, находится одно из архитектурных чудес России, способное конкурировать едва ли не с любым дворцовым ансамблем Европы.

Это огромное, но в то же время удивительно гармоничное, словно сотканное из воздуха сооружение в 1812 году стало собственностью любителя пожить всласть, распутного самодура графа Сергея Шереметева — потомка лихого стольника императора Петра I.

Шли годы. Замок менял владельцев, ветшал, возносился в роскоши, снова ветшал, снова восставал, как птица бессмертия, из пепла. Но по-настоящему прославился он не столько неповторимым обликом, сколько бесчисленными призрачными сущностями, бесцеремонно вмешивающимися в жизнь и поступки тех, кто осчастливливал его стены своим длительным пребыванием и кто до конца дней своих оставался в неведении: что же они видели, слышали, ощущали в золоченых покоях и сумрачных галереях?

В потаенной подпотолочной комнатенке Шереметевского замка в свое время нашел приют прапорщик Саша Головко, истерзанный кровавым раздраем классовой борьбы.

В его офицерской книге читаем: Я «Привидение бывает реалистичным, но не бывает реальным». И уж если он это пишет в самые трагичные дни своей жизни, когда, по его словам, выпал из событий, отстав от белых и не примкнув к красным, значит, имелись на то причины у самокатчика кадетского корпуса имени Аракчеева, квартировавшего в замке в 1917 году и оставившего после себя «позорную пустыню мародерства».

Читаем в офицерской книге: «Я послушный самокатчик, доставляющий посредством веломашины оперативные донесения и депеши. И я после ранений и поощрений трусливо оставляю полк, хотя знаю, что Рим предателям добротой не платит. Но у нас ведь каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Мой случай иной — бойня с обеих сторон тщетна, неправедна, преступна. Я свою совесть полагаю на Бога, ибо сказано:» Приди, суди живых и мертвых, мне еще предстоит суд«.»

С достаточной долей уверенности можно предположить, почему прапорщик Головко выбрал в качестве прибежища Шереметевский замок. Несомненно, там у него был покровитель, способный надежно укрыть от переменчивых ветров смуты. Но еще одна причина таится в другом — в дневниковой записи: «Столкнувшись с загадками, все мы — верящие и скептики, прозреваем, становясь знающими».

Интригует? Безусловно. Читаем дальше: «Греюсь у каминной трубы, прижавшись к ней спиною. Это не комната, закут, щель какая-то, гроб. Раны физические и душевные зудят. Ночами не сплю. Нашел отвлечение — старую веломашину. Вот я опять самокатчик, раскатываю по темным галереям и залам, отлавливаю тени прошедшего. Их тут много. Из бывших обитателей. Особенно напорист граф Сергей Васильевич. У него просматриваются черты лица, по облику, движению видно, что человек он немолодой, задиристый, властный. Зимний сад здешний устроен на манер пирамиды Хеопса, а это чистейшей воды колдовство и магия. Сидя на десятой ступени, нет, не минутами — часами созерцаю графа, заметно меняющего телесную плотность, отдаляющегося, приближающегося, словно намеренного что-то мне сообщить. Может, желает душу облегчить. Говорят, немало девичьих жизней поломал. Их я тоже видывал. Мелькали тени с кошачьей грациозностью, колебало воздух, запахом резеды полный. Я в заточении добровольном моем вижу тех, к кому сам, не ровен час, присоединюсь».

Сон Головко в его закуте поверхностен, похож на бодрствование, сопровождаем «горячечной лихорадкой». Иной раз он оказывается в закрученном улиткой световом лабиринте, который против воли, насильно выталкивает его в пустынные покои замка. И он, обретя невероятную остроту зрения и невидимые крылья, парит под потолками, разглядывая запыленные лепнины, бронзовые рамы разбитых зеркал, пересчитывая переплеты старинных книг в библиотеке. И, как нож сквозь масло, проходя сквозь сонмища духов, узнавая мгновенно о каждом призраке все сокровенное до деталей, даже постыдное…

«И обо мне, — пишет он, — эти средоточия мерцающего света знают все. Это настораживает, порождает эйфорию, обман чувств. Влияние болезни, недоедания? Едва ли. Приходил милейший капитан Грибанов, грустный, ласковый ко мне, которого я оставил в полку здравствующим. Поутру Иван, принеся распаренную брюкву, сообщил, что Грибанов скончался от тифа. Это ли не повод задуматься над тем, чей мир реальнее — наш или загробный?».

Проживающая в Австрии Соломея Герций, опубликовавшая выдержки из офицерской книги самокатчика Александра Головко в альманахе «Ступени тайн» признается:«Саша приходился сродным братом моей прабабушке. В период шереметевских событий она уже бедствовала в Турции. И однажды ночью Саша пришел к ней в призрачном виде попрощаться, сообщить, что казнен своими и что вскоре ей передадут какую-то безделицу в память о нем. Просил, чтобы отмаливала его грехи, ибо» там«это очень важно. Месяц спустя дневник брата бабушке передал бывший белый офицер, подтвердивший факт кончины и попросивший в благодарность за услугу накормить его обедом».

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 2Далее ›