Серый свитер

Когда на 88-ом году жизни тихо и благостно, во сне, почила жена Кузьмы, он растерялся ненадолго. Похоронил, собрал вещи и махнул поездом, а потом на перекладных, в Мезьгу, маленький таежный поселок, окруженный лесом и болотами. Давно мечтал от суетной цивилизации на покой уйти, с женой ещё присмотрели это место: чем глубже, тем лучше.

Вопреки ожиданиям, поселок был не так уж и крошечен по меркам малых земель, там даже школа наличествовала, куда Кузьма и устроился сторожем. Тосковать дома в одиночестве не хотел, а сидеть без работы не привык, несмотря на убеленный сединами возраст, стремился быть «на людях». Да вот промахнулся: работа сторожа в ночную смену «ночь через сутки» не предполагала бурного общения — это он понял, выйдя в свою первую смену.

Ознакомить с делами его взялся сменщик и по совместительству завхоз, Семен: приземистый, бородатый по-местному, обстоятельный и немногословный, а по возрасту — в сыновья годится. Быстро обрисовав круг обязанностей, Семен кинул взгляд на календарь и ни с того, ни с сего выдал:

— Полная луна сегодня... Ты это... надень, — и кивнул в сторону колченогого стула, на котором, любовно расправленный, висел растянутый серый свитер.

— Не замерзну, — усмехнулся Кузьма, разглядывая его с неприязнью: чужой, шерстяной, свалявшийся от долгого ношения, и — повел носом — псиной попахивает!

— Ты это... — вдруг гневно насупился Семен, — в чужой монастырь со своим уставом не спеши. Надень говорю, тебе же лучше! Добрый совет.

Кузьма стушевался, не понимая, что не так сказал, а Семен уже вышел за дверь. Через секунду заглянул обратно в коптерку, буркнул:

— И приемник до полуночи хотя бы не выключай, там поймешь...

Когда ушел, Кузьма пожал плечами: ну уж конечно, а то со скуки помру в тишине.

Опустела школа. Воцарилась такая тишь, что хоть вой — никто не услышит. По радио звучала только местная, поселковая волна: новости дня и музыка. Кузьма потихонечку обосновался в небольшой комнатке, коротал время за пересмотром фотографий, что нашел на столе — общие, весь школьный коллектив, и парочка фото его предшественников — Петровича и Сереги. Потом налил себе чайку, до обхода коридоров ещё было время. Хотя чего тут обходить — места глухие, никого постороннего, а свои и не полезут. На свитер поглядывал искоса. Потом с любопытством взял, морщась рассмотрел: запах от него шел — «мама не горюй», из чьей-то жесткой шерсти, весь в заплатках-штопках, очень аккуратных сделанных, почти с любовью. Хмыкнул. А из форточки вдруг пронзительно потянуло холодком, апрель — суровый месяц в этих широтах. Но всё равно, заставить себя надеть это, Кузьма не мог.

Видимо в какой-то момент сторож так и задремал сидя, потому что разбудил его звук из приемника: громкий писк, переходящий в визг почти сирены. И пока мужчина пытался сообразить, писк прервался и спокойный женский голос возвестил:

— Внимание всем! Без пяти минут полночь! Кто не планирует оборачиваться, соблюдайте комендантский час!

Снова писк и тишина. Приемник будто бы «умер». Кузьма зевнул и поднялся, взял фонарик — пора идти. Пока обувался, пока возился с курткой, стряхивая остатки сна, всё думал: «куда оборачиваться, какой час?» Неожиданно, где-то далеко в гулких коридорах школы что-то грохнуло, потом ещё и ещё. Послышались шорохи, постукивания и вроде как голоса. Кузьма встрепенулся. Вероятно, им двигал какой-то бессознательный рефлекс, когда он трясущимися руками схватил и натянул вонючую шерстяную тряпку...

Он с опаской шел по коридору первого этажа, когда тени выплыли из-за угла, из холла.

Много теней, с вытянутыми оскалившимися мордами. А потом показались их хозяева: огромные — метр в холке — матерые волки. Шли бесшумно, сверкая глазами, наполняли собой коридор. Кузьма вжался в стенку, трясся, как осиновый лист. Волки прошли мимо, шумно нюхая воздух (ему почудилось, что учуяв его, страшные гости приняли за своего, будто бы даже улыбались, поглядывая). Рассредоточились по всей школе и начался шум-гам, бурные игры-скачки, от которых у сторожа кровь леденела в жилах. Он просто замер, стараясь не напоминать о себе, закрыл глаза и беззвучно молился.

* * *

Вскоре забрезжил рассвет, в коридорах стояла тишина. Когда ушли таежные гости — Кузьма со страху не уследил. На подгибающихся ногах он вышел в холл и обомлел: чисто вымытый с вечера пол сейчас был весь в грязных следах... человеческих ног. Сторож так и сел. Таким его и встретил явившийся первым Семен, уважительно пожал руку, поздравил с «боевым крещением». Они долго курили на крыльце, пока зевающая уборщица мыла вестибюль. У Кузьмы на языке вертелось много вопросов, но он молчал. Сменщик понял его без слов.

— Волчий народец, — с уважением произнес Семен, — постепенно разбавляется нашими, нормально. А некоторые ребятки учились здесь когда-то — вот и ностальгия у них, наведываются по старой памяти. И Петрович с Сережкой тоже...

— Ты в следующий раз построже-то с ними, — выглянула уборщица, — прикрикни грозно, коли надо, а то вот в кабинете географии парту сломали, скакали там...

— Это дело житейское, — Семен откинул окурок, — мы все уже привыкли. И ты привыкнешь. А может, хочешь глянуть на мир их глазами? Там же всё совсем иначе... свобода...

Прозвучало мечтательно, но Кузьма нервно вцепился пальцами в жесткую шерсть свитера: ну уж нет, пока такую шкурку поносим!