Снегирушка-милушка

Жил у нас с бабушкой летом снегирушкы. Грудка розовая, как кисель. Ручной совсем. Такой милушка! И очень музыку любил. Заведёшь патефон, — он сейчас насвистывать.

Мы ему всё больше ставили старинную песенку про охотника и зайку. Он и выучил её. Целыми днями, бывало, свистит себе из своей большой проволочной клетки:

Шёл охотничек лесочком.

Вот идёт, идёт, глядит, - А под кустичком-кусточком, А под кустичком-кусточком Заинька сидит… Так славно насвистывал, — все удивлялись.

А потом — осенью — заболел. Заболел наш снегирушка — и смолк. Сидит — хохлится, зёрна не клюёт и молчит.

Перышки у него стали падать. Это он линял. Долго линял — хохлился. А когда перелинял и выздоровел, — опять повеселел.

Повеселеть-то повеселел снегирушка, а песенку нашу любимую забыл. Насвистывает что-то своё, птичье, а про зайку — никак. Хотя мы ему по-прежнему патефон заводили.

Заведём, — он слушает, слушает… Смирно сидит, будто что-то вспомнить силится, — и не может.

К зиме мы кота взяли у соседей, большого, серого: очень нас мыши одолели. Тут уж снегирушка и совсем замолк.

Раз солнечным весенним утром мы опять поставили эту пластинку:

— Ну-тка, борзая, хватай-ка! - Тут охотничек сказале Снегирушка ни гу-гу.

Я и говорю бабушке;!;

— Я не знал, что птичкам так тяжело линять. Наш снегирушка совсем слух потерял, как маленькая Маша после кори.

Бабушка говорит:

— Может быть, это он кота боится. Надо кота унести.

А снегирушка из клетки вдруг как засвистит:

— Я не ваш! — ответил зайка, — Я не ваш! — ответил зайка. Прыг — и ускакал!

Мы так и ахнули: вспомнил ведь песенку, милушка!