Собственный ад

Фандом: Шерлок BBC. Ад временно отступает на работе, потому что мозг Майкрофта занят ею весь.

С некоторых пор Майкрофт Холмс живет в аду.

Ад временно отступает на работе, потому что мозг Майкрофта занят ею весь. Или тогда, когда они с Грегом в машине — целуются, переплетают пальцы, или пьют пиво в баре, или смотрят на звезды на балконе какого-нибудь пафосного отеля — потому что все внимание Грега принадлежит Майкрофту, и кажется, что все под контролем. Или когда Грег входит в него или он сам — в Грега, потому что в тот момент в мире существуют только они двое, и персональному аду Майкрофта Холмса в нем просто нет места.

Ад возвращается ночью, если Майкрофту не удалось уснуть. Грег спит большей частью спокойно, вздрагивает изредка и никогда не кричит. Но невозможно предсказать, чем это закончится. Поцелует ли Грег Майкрофта утром с веселым видом или будет бестолково «мять» чашку в руках, стараясь не встречаться с ним взглядом. Или проснется еще ночью и будет в любимой серой в тонкую полоску пижаме раскачиваться на своей половине постели, обхватывая себя руками и что-то бормоча. В лучшем — самом лучшем — случае он скажет:«Мне опять снилось, как твои люди пытают меня. Я должен сказать, что люблю тебя, и тогда пытка остановится, но я чувствую себя так плохо, что не могу и пары слов связать, и пытка все не кончается и не кончается никак, и ты не знаешь, что я тебя люблю». И тогда он позволит Майкрофту привлечь его к себе, и они уснут вместе, обнявшись, и Майкрофт будет чувствовать себя счастливым в руках Грега, и ад потом отступит на несколько недель. В случае, который Майкрофт характеризует «так себе», Грег уйдет в майкрофтов кабинет, заберется там с ногами в особое, очень глубокое, специально для него поставленное кресло и будет шептать что-то и всхлипывать, пока его наконец не сморит сон. При самом ужасном раскладе Грег так и не уснет и на следующую ночь опять забудется всего лишь на два-три часа, а то и этого не сможет, и Майкрофт будет зарываться в бумаги, потому что видеть мучения Грегори невыносимо. Потом Грег, возможно, придет к нему, сядет опять в то же кресло, и Майкрофт будет думать, как ему хочется выбросить эту его пижаму, нет — даже сжечь, потому что она слишком напоминает тюремную робу.

А потом Грег попросит:

— Поговори со мной.

А Майкрофт, по сложившемуся уже ритуалу, ответит:

— О чем ты хочешь поговорить?

А Грег тогда вздохнет:

— Расскажи, как меня похитили. Расскажи все.

И Майкрофт тогда соскользнет на пол, сядет на ворсистый ковер у ног Грегори — чтобы не смотреть в глаза — и начнет в сотый раз рассказывать продуманную до мелочей легенду.

И Грегори в конце со вздохом разочарования обязательно скажет:

— Не помню. Не помню ничего.

А потом погладит Майкрофта по волосам, и тогда ад опять ненадолго отступит. Но вернется. Непременно вернется. Потому что ад возвращается всегда.

Тогда ли, когда Майкрофт думает, что был у четверых врачей, и двое из них сказали, что для рассудка Грегори лучше узнать правду как можно скорее, а двое других — что лучше его не травмировать заранее и важно, чтобы он вспомнил все сам. И ничего такого страшного, если не вспомнит совсем — амнезия для того и придумана природой, чтобы блокировать стресс. И Майкрофт боится, очень боится идти к пятому врачу. Иногда он уже готов сдаться и признаться во всем, без всяких дополнительных консультаций, особенно когда уже невыносимо лгать, но Грегори льнет к нему доверчиво, шепча: «Ты знаешь, что ты лучшее, что было когда-либо в моей жизни?», целует в шею, обнимает всем телом, и Майкрофт не может, просто не может ему сказать.

Или когда Грегори отправляется к очередному психотерапевту. И Майкрофт в ужасе — вдруг тот вспомнит именно сегодня? А потом Грег возвращается с явным разочарованием на лице, и Майкрофт под любым предлогом убегает в кабинет, терзая себя вопросами: а вдруг именно он не дает Грегу вылечиться? Или — а вдруг Грег, если узнает, снова сойдет с ума?

Иногда Майкрофт так устает от этого поминутного ожидания разоблачения, что ему уже плевать, кажется, на все, в том числе на чувства Грега, только бы прервать эту бесконечную ложь. Святые отцы ошиблись, запугивая адом. Самое страшное наказание — это не котлы с кипятком, это даже не раскаленные котлы без кипятка, самое страшное наказание — это жить во лжи. Ежедневно жить во лжи. Но потом, потом он вспоминает про тех двух врачей, которые настаивали, что рассказывать ничего нельзя. И слова застревают в горле, останавливаясь на полпути.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 2Далее ›