Сумасшедшая жена

Она: Тебя жена что, обыскивала?

Он: И обнюхивала. Тапочки свои изнутри припудривала на предмет отпечатков, окурки исследовала в мусорном ведре – мой ли сорт, нет ли помады. Купила телефон с определителем. Названивала по незнакомым ей номерам: кто, зачем, по какому вопросу. Людей смешит, меня позорит, на просьбы и замечания не реагирует. Пришлось применить оперативные меры.

Она у меня всегда была с мистическим приветом. В пубертатном возрасте, когда сверстницы заводят песенники с дворовыми хитами, ну знаешь – сверкают финки крутой жиганской любви, высокомерный красавчик скитается по свету, а потом возвращается к отвергнутой скромнице, “только Таня замужем уже-е-е…”. Так вот, моя – собирала эпитафии. Натурально, списывала с надгробий. Студенткой в сессию вешала на шею обмылок от покойника. Личная библиотека – сплошные вампиры, суккубы и Стивен Кинг. Я и организовал цикл звонков из морга, конторы ритуальных услуг и с кладбища. Думал слегка охладить. А она всерьез затуманилась. Талисман опять нацепила: старый ли откопала, свежим ли разжилась? Свечки жжет с утра до ночи. Квартира чем-то потусторонним пропахла: ладан – не ладан, нафталин – не нафталин. Демониаду свою в макулатуру сдала.

Как-то открыл тетрадь с кулинарными рецептами – и волосы дыбом: “Достань мочу субъекта, купи, не торгуясь, яйцо. На толстом конце сделай дырочку и выпусти белок. Наполни яйцо мочой и запечатай девственным пергаментом. Когда яйцо начнет гнить, обидчик начнет желтеть и умирать в течение года”. И еще – “сними с подошвы мозоль, высуши, разотри и сыпь неверному мужу в пищу и воду”. Ничего себе ириска? Я перестал дома пить, есть и справлять нужду. Взгляд у жены сделался вовсе угарным, а на дне затлели безумные угольки. Она начала икать во сне. Я достал талончик к дорогому психиатру. Тот взял стольник (валютой) и прописал валерьянку. Мне. У бабульки, которую жена посетила самостоятельно, такса за визит была та же, но деревянными.

“Это, – диагностировала она, – хулиганит родной мертвец. Он и мужу внушает срамные думки, и тебя нервирует. Надо его утихомирить.

Способ один – в полнолунье отправляйся к нему на кладбище. У ворот разденься и до самой могилы пяться задом. Набери с изголовья земли (не перепутай – крест ставится в ногах) и без оглядки дуй назад. Высыпь землю под порог и живи себе дальше как новенькая”.

Из близлежащих покойников по жениной линии у нас только дядька Федор Петрович. Замечу к слову, что такой мог без спросу эксгумироваться на поиски глаза. У него при жизни левый глаз был искусственным. Настоящего лишил в войну колхозный бык, когда обнаружил в своих яслях вместо сена пьяного Петровича. После победы бык реинкарнировался в немца, а рог – в оккупационный штык. Идеологизированную историю своего ослепления дядя Федя повторял без устали: красным следопытам, буфетчицам, райсобесовским дамам и даже одному западногерманскому режиссеру, который решил пройти отцовским маршрутом, но с кинокамерой, пацифистским пафосом и отечественной съемочной бригадой. Последнее было ошибкой. По возвращении после интенсивного курса в клинике неврозов он сменил политическую ориентацию и выпустил ленту “Так ли мы были не правы?”.

Так вот, обычно в финале своего героического повествования дядя Федя выковыривал протез из глазницы и протягивал на ладони для освидетельствования. Разумеется, однажды его сокровище украли. Кажется, в медвытрезвителе. Старик наотрез запил, по ошибке хлебнул метилового спирту, ослеп на второй глаз и помер.

К этому семейному Гомеру и пошла в ближайшее полнолунье моя жена. Согласно инструкции оголилась и начала пятиться. Пятилась, пятилась, пока не ухнула в свежевырытую яму. Утром привезли законного жильца – а место занято. Нормальный человек от такого приключения рехнулся бы. А моя наоборот, уравновесилась. Только к телефону теперь не подходит. Никогда. Что способствовало заметному оздоровлению климата в семье и за ее пределами.

Она: Зачем ты женился на этой бедной женщине?

Он: А ту все равно б увели.

Она: Какую – ту?

Он: Ту… ту… ту-ду-ту-ду-ту-ту… Может, лучше потанцуем?