В следующей жизни, когда я стану кошкой…

Фандом: Ориджиналы. Иногда даже самое захватывающее приключение с догонялками кролика вниз по кроличьей норе может закончиться очень печально…

Вечерний Лондон был многолюден, шумен и грязен.

Наползающий смог окутывал фонари серой завесой — густой, как вуаль на шляпке вдовствующей герцогини. Сквозь нее свет казался неверным тусклым желтым пятном. Несмотря на поздний час звук шагов множества ног сухими щелчками пробивал подкрадывающуюся тишину. Стоптанные каблуки торговок, устало бредущих домой, и новехонькие, с еще не отклеившимися бумажными ярлычками подошвы городских франтов, прогуливающихся перед сном в поисках приключений, сливались в многоголосую дробь, высекаемую тысячами маленьких и не очень молоточков по булыжной мостовой. Звонкими нотами цокали копыта лошадей, тащащих в тумане коробки старых кэбов, мерно поскрипывали колеса.

Эта дробь под аккомпанемент человеческих голосов составляла ритмический рисунок вечерней симфонии города, главную партию в которой исполняли фаготы — громкие грубые голоса фыркающих паром машин. И единственным зрителем ночного представления была луна, расположившаяся в черно-серых бархатных дымных облаках как в ложе.

— … Алиса, право руля!

Доктор Браун очень любил свою машину — свое детище, как он называл ее — и, пожалуй, любил не меньше чем родную дочь, ведь к созданию обеих он имел самое непосредственное отношение. Из всех его шуток — так он называл то, что создавал — именно машина была его любимой — неуклюжая и несмешная. Доктор Браун вообще не умел шутить смешно, но сам не замечал этого. Порой, совершенно непредсказуемо, он внезапно находил сказанное или сделанное очень забавным и начинал смеяться — громко, безудержно, до слез.

Вечерами, перед тем, как отправиться в путь, он натирал металлические бока своего механического создания до блеска — так, что заклепки жарко горели в маслянистом свете фонарей, и машина довольно фыркала, в ее железном нутре что-то урчало и потрескивало.

— Сейчас, сейчас, — бормотал доктор, отирая перепачканные сажей и маслом руки, а машина нетерпеливо насвистывала какую-то только ей понятную мелодию, то испуская пар тонкой струйкой, то обдавая ботинки доктора шипящим белым облаком.

В городе же от этих горячих облаков у прогуливающихся по улице дам взлетали юбки, отчего женщины пугались и визжали, зажимая колени, поспешно прикрывали открывшиеся взору посторонних нижние панталоны, нередко аккуратно штопанные, роняли в лондонскую грязь кружевные зонтики, а машина, раздуваясь от гордости и ликующе квакая клаксоном, проезжала мимо.

Ее шутки были не смешны и неуклюжи — совсем как у доктора.

А вот дочка его, Алиса, наоборот — была созданием легким, непоседливым, любопытным.

Обычно док Браун с гордостью говорил всем, что она — его точная копия, но потрепанная фотография в рамке, стоящая на маленьком столике в изголовье кровати Алисы, говорила об обратном. На снимке была запечатлена ныне покойная миссис Браун — высокая женщина с черными как смоль волосами и озорными глазами.

Супруги сделали это фото, когда мать Алисы была уже давно и безнадежно больна — чахотка медленно пожирала ее силы, истачивала тело.

На фото она нежно и чуточку печально улыбалась, ее тонкие исхудавшие пальцы сжимали крохотный букетик маргариток. Док, неестественно прямо замерший за спинкой ее стула, выглядел напряженным. Его белоснежные волосы были растрепаны больше обычного, круглые карие глаза смотрели беспомощно как у щенка, густые косматые брови вздернуты вверх — будто в удивлении — даже недоумении, а рука тянулась к карманным часам словно док хотел узнать, сколько времени им еще отведено.

Вот и все, что Алисе осталось от матери — фотография, ее же черные как смоль волосы, улыбка и безграничная любовь отца.

История ждёт вашей реакции

Страница 1 из 21Далее ›