Кленовые листья тому свидетели

Я сгребаю кленовые листья в охапку своими грязными, вымазанными в крови и пыли ладонями, и вдыхаю пряный запах прелой листвы. Я люблю клен.

Мысли путаются, застилая тяжелым черным туманом голову и разгоняя кровь по жилам. Она, такая тяжелая, пульсирующая где-то в висках и стучащая в горле, огнем жжет тело. Отвратительно. Мерзко и сыро. Дыхание непрестанно сбивается, все замедляясь и давая мне понять, что когда-то, совсем скоро, организм не успеет достаточно обогатиться кислородом и сердце остановится. Или оно уже остановилось?

Мгла кутает меня в своих объятиях, но вместо ее рук я чувствую лишь легкое шуршание клена и его же опавшие листья. За всю свою жизнь действительно важным было лишь одно: у смерти запах осени и ветреные руки. У смерти темное лицо, а тело ее напичкано свинцом, алкоголем и табачным дымом. И она звучит, как… Не знаю, я ее не слышу. Совсем. Слышу лишь «шум моря», если отчетливо слышимый стук сердца можно так назвать.

Шуршащие листья везде. Не слышу их звуков, но знаю — они шуршат. Тихо и ощутимо, пробираясь под куртку и раздражая своей ненавязчивостью. Они как тень, но не нуждаются в свете.

В животе дыра — глубокая, черная, случайная. Я не ожидал лежать в листьях и смотреть на несуществующие звезды сегодня, сейчас, когда небо затянуто тучами, и с остывающим рядом трупом. Такая ошибка, так чертовски тупо.

Сквозь тупую, едва ощутимую от холода боль сам себе улыбаюсь — еще шире, еще сильнее чем обычно, чувствуя, как отзываются покалыванием почти зажившие шрамы на щеках. Как глупо сейчас обнимать охапку пахнущих листьев и думать о том, что я не хочу умирать. Настолько глупо и смешно, что улыбаюсь сам — во второй раз. В носу колет и из глаз на землю стекает солоноватая капля — падает на сухой лист и замирает там. Как давно я этого не чувствовал. Прекрасно. Начался дождь, неравномерно покрывающий мое тело водой и заливая дыру в животе. Настолько глупо и мерзко — умирать из-за собственной невнимательности и потери бдительности — труп рядом не является моим палачом.

Мой палач — я сам, и окровавленные листья клена в моих руках тому свидетели.