Помните прошлое

Солнце зашло по западному краю великих равнин, и группа двинулась к невысокому холму, который Флойд выбрал час назад. Две дюжины людей, плюс-минус; счет менялся из месяца в месяц, и об изменениях никто не говорил. Они представляли собой рваную процессию узловатых шипов и опухших суставов, завернутых в ткань, настолько старую и грязную, что она потеряла весь цвет и стала серо-коричневой от самой грязи. Некоторые носили на себе остатки мешков. Некоторые носили шкуры умерших от болезни животных, потому что здоровых животных было слишком быстро поймать. Вши открыто шевелились у них в волосах и по швам лохмотьев, и никто больше не удосужился их ковырять, кроме детей стаи, которые были детьми не по годам, а по разуму, рожденные в ямах и выпущенные на волю, как мякина, брошенная на ветер. Сквозь кожу виднелись ребра. Их животы были тугими и пустыми. Их глаза никогда не переставали скользить по горизонту.

Они копали, даже не сказав. Это был ритуал сумерек, столь же неизменный, как заход солнца. Самые сильные из них, что мало что говорило, разгребали землю ржавым наконечником лопаты, привязанным к бедру, а остальные шли следом с плоскими камнями, сложенными ладонями и собственными сломанными ногтями, выгребая сухую равнинную почву и складывая ее кольцом. Яма росла, как могила, предназначенная для многих. Это всегда были одни и те же измерения, усвоенные годами террора; достаточно глубоко, чтобы пробегающий мимо орк-разведчик в худшем случае увидел бы только нарушенную землю, достаточно широкую, чтобы вместить их всех, если бы они собрались, как соленая рыба, и не на один пядь больше, потому что большую яму нужно было копать дольше и дольше, чтобы ее закрыть, а тьма не ждала медленного.

Флойд больше не копал. Ему была позволена эта единственная милость из-за его возраста, о котором никто точно не знал, и меньше всего Флойд, но его лицо представляло собой карту глубоких оврагов, а руки дрожали, когда он что-то не держал. Все согласились, что он был самым старым человеком, которого они когда-либо видели или слышали. Вместо этого он стоял на страже, глядя своим молочным левым глазом на сияние огня, которое иногда освещало северное небо, где шел Торвакул, и своим хорошим глазом следил за работой.

Когда яма была готова, они спускались в нее по одному: сначала самые младшие, прижавшись к углам и стенам, затем старшие, сгибаясь вокруг друг друга, колени в спину, лица в плечи, руки обхватывают друг друга. Запах был ужасный, но никто из них не заметил его, как человек не замечает собственного дыхания. Флойд вошел почти последним, его спустили двое молодых людей, и он устроился на месте в центре, которое они всегда оставляли для него, потому что его старые кости остыли первыми.

Затем двое последних протащили по вершине сотканный коврик из травы и кустарника, натянули на него рыхлую почву веревками из плетеных тряпок и пробрались внутрь через щель в углу. Они закрыли за собой брешь.

Темнота. Полная, теплая, дышащая темнота. Две дюжины сердец вместе замедляют свой ход под кожей мира.

Они лежали так долгое время, прислушиваясь к равнинам над ними. Ветер в сухой траве. Где-то очень далеко послышался звук, похожий на гром, а может быть на смех, и все тела в норе застыли, пока не затихли, а затем постепенно снова смягчились.

Наконец заговорила Мара, одна из бесплодных матерей, отправленных жить на равнины, женщина, выросшая с застенчивым прерывистым голосом человека, который еще в детстве усвоил, что шум приносит боль. Она была прижата где-то к левому боку Флойда, и ее шепот был таким тихим, что почти слышен был только вздох.

"Флойд. Ты мог бы сказать это еще раз? Золотое королевство?"

Флойд какое-то время молчал. Затем он заговорил в темноте низким голосом, голосом человека, который всю жизнь изучал, насколько громкой может быть безопасно закопанная яма.

— Кто-нибудь возражает против того, чтобы услышать это еще раз?

Никто не сказал нет. Никто никогда не говорил нет. Где-то в давке тел кто-то придвинулся ближе.

— Хорошо, тогда, — сказал Флойд. "Все в порядке."

Он позволил тишине перевести дух, позволив темноте стать местом, где могло жить что-то кроме страха.

"Всего тысячи лет назад, - начал он, - Гира была местом войны. Не войны, которую устраивают налетчики, горящие и уходящие. Война, которая никогда не прекращалась. Война, в которой рождались и умирали люди, так и не увидев года мира, и их сыновья тоже, и их сыновья после них. Это была эпоха магии, когда сила изгнанных богов текла по миру, как паводковый поток, и каждая рука, которая могла удержать ее, удерживала ее и обращала против своих соседей".

Его голос обрел свой ритм, стертый, как речной камень, сотнями произнесений.

"Тогда было три великие фракции, по одной на каждого из богов, каждая из рас, которые бог создал своими руками. Дети Авадрина; это были мы, люди, и с нами ангелы, которые вели, и гиганты, которые ломали стены, и гномы, которые ковали. Дети Йордута, эльфы и их старшие дриады, феи, быстрые, как мысли, и архонты на их стеклянных крыльях. И дети Торвакула. орк и гоблин, тролль и демон, жаждущие всего и ничем не удовлетворяющиеся».

"Каждая фракция считала, что Гира принадлежит к ней. У каждой были причины, пророчества и обиды тысячелетней давности. И поэтому они воевали. Поймите меня; когда я говорю, что они воевали, я не имею в виду, что армии встретились на поле и одна из них победила. Я имею в виду, что весь мир был полем. Я имею в виду, что не было места, где человек мог бы стоять, где не было или не приближалось войны".

Он описывал его так, как всегда, медленно, выстраивая его камень за камнем в темноте для людей, которые никогда не видели ни города, ни знамени, ни пшеничного поля.

"Фракции Торвакула вышли из пустошей и глубоких мест ордами, которые почернели землю. Орки сражались в приливах, волна за волной, а за ними тролли приходили, как ходячие осадные башни, разрушая за час то, что дварфы строили на протяжении поколений. Гоблины пошли туда, куда не могли большие, в туннели, колодцы и зернохранилища, отравляя и сжигая, а над всем этим все демоны летали на ночном ветру, и где их тени прошли над городом, за ними последовал огонь. Они не взяли земли, чтобы удержать ее. Они взяли землю, чтобы разрушить ее. Их бог ушел, но его голод жил в них, и они кормили его всем, к чему прикасались».

"Против них стояли дети света. Ангелы командовали с высоты, и мне говорили, хотя я никогда этого не видел, что воинство ангелов в полном нисхождении выглядело как заря, падающая с неба, тысяча крыльев ловила солнце, и звук этого заставлял храбрых людей плакать, а жестоких людей бежать. Гиганты маршировали под ними с молотками размером с дерево, и говорят, что третий глаз каждого гиганта видел правду о вещах, поэтому никакая иллюзия или демоническая уловка не могли их повернуть вспять. Гномы подарили фракции ее кости, стены, которые одинаково сопротивлялись троллям и заклинаниям, клинки, которые выдерживали свою остроту в сотнях сражений, машины, которые бросали огонь в тварей, которые любили огонь, а мы, люди, были его потоком, численностью и упрямством. Мы умерли быстрее, чем любой из них, и мы тоже быстрее вернулись.

"И между ними, в то время как против них, стояли дети великого дерева. Люди думают, что, поскольку Йордут был богом равновесия, дети Йордуса были мирными. Они не были мирными. Они были терпеливыми, а это совсем другое и гораздо более пугающее явление. Эльфы сражались из своих лесов, и их леса сражались вместе с ними; легион мог идти в зеленую страну и просто никогда не выходить оттуда, глотая корень и ветку. Дриады были древнейшими существами из ходячих, старыми, как некоторые холмы, и Когда они, наконец, вступили в войну, это было похоже на саму землю, восставшую в суд. Феи, которых вы никогда не видели. Вы видели только то, что они оставили: генерал мертв в запечатанной палатке, война закончилась единственной исчезнувшей картой, и архонты висели над линией деревьев на своих тройных крыльях, наблюдая за всем своими ужасными бухгалтерскими книгами, решая, какая сторона стала слишком сильной и должна быть отрезана, как живая изгородь. Они сражались, чтобы никто другой не смог победить. И на протяжении веков никто этого не делал».

Кто-то в темноте медленно выдохнул. Флойд пошел дальше.

"Но вот то, во что молодые никогда не верят. Фракции не только воевали друг с другом. Они воевали сами с собой. Вожди орков убивали друг друга ради благосклонности Торвакула, а принцы демонов подкармливали целые нации гоблинов в своих распрях, словно растопку. Короли эльфов и старейшины дриад разбились на сотни ссорящихся дворов, каждый из которых был уверен, что один понимал баланс, и фейри натравливали их всех друг на друга по причинам, которые никто из живущих никогда не узнал. И наши; не думайте, что наши были чистыми. Человеческие короли продавали человеческие города, чтобы купить благосклонность ангелов. Гномы запирали свои врата и позволяли человеческим долинам сжигать своих сыновей. Были ангелы, даже ангелы, которые впали в гордость и натравили свои собственные войска друг на друга в воздухе, и перья падали на несколько дней, как говорят, каждая фракция была кулаком, и каждый кулак был полон ножей, обращенных внутрь.

"Тысячи лет этого. Реки были грязными, на полях росли кости лучше, чем ячмень, и мир измельчался, как жернов, а между колесами были только люди".

Он сделал паузу. Это был поворот, и все, собравшиеся в яму, знали, что это поворот, и сама тьма, казалось, надвигалась.

"И затем, - тихо сказал Флойд, - из этого разбитого, кровоточащего, раздираемого войной мира родилось нечто такое, чего никогда раньше не рождалось. Ангел пришел в мир, неся внутри себя кусочек собственной божественной искры Авадрин, горящий уголь самой богини, и она родилась с одной целью. Покончить с войнами. Объединить фракции, все до одной, и поднять из обломков королевство, такое справедливое и такое яркое, чтобы мир помнил, зачем оно вообще было создано".

Его голос упал почти до нуля, так что даже собравшимся плечом к плечу им приходилось напрягаться, и он дал им имя, которое все они держали близко к сердцу.

«Ее звали Сара».

Снова раздался шепот Мары, тот же вопрос, который она задавала каждый раз, теперь это часть ритуала. «Как она выглядела, Флойд?»

«Ах», — сказал Флойд, и в этом звуке послышалась улыбка, хотя никто не мог видеть его лица. "Как она выглядела... Бабушка моей бабушки никогда ее не видела, а ее бабушка никогда ее не видела, так что поймите, что я вручаю вам монету, которая прошла через множество карманов. Но все истории сходятся, а когда старые истории совпадают, в их основе обычно есть что-то правдивое".

"Говорят, Сара была выше любой человеческой женщины, хотя она и не была великаном, и что невозможно правильно сказать, какого цвета была ее кожа, потому что она менялась при свете, как опал: пурпурная в тени, бронзовая на рассвете, белая, как пламя, когда вспыхнул ее гнев. Ее волосы были цвета последнего мгновения заката, того красно-золотого цвета, которое живет только на мгновение, прежде чем темнота захватит его, и она двигалась, когда не было ветра. Теперь ее крылья. У каждого ангела есть крылья, перья, как у У Сарры было шесть крыльев, каждое шире, чем парус корабля, и перья не были белыми или серыми, как у Исайи, но были всех цветов, которые огонь никогда не узнавал. Когда она сложила их вокруг себя, она выглядела почти как женщина, завернутая в горящий плащ. Когда она раскрыла их, мужчины упали на колени.

"Однако ее глаза были отличительной чертой этого. Глаза ангела - одного цвета насквозь, без зрачков, без радужной оболочки. Глаза Сары были солнцем. Смотреть в них означало смотреть в полдень безоблачного дня, и никто, ни король, ни демон, ни старшая дриада, не мог удержать ее взгляд дольше, чем удар сердца. Говорят, она плакала только один раз в своей бессмертной жизни, и что ее слезы прожигали дыры в каменном полу, и что камень оставался светящимся в течение года".

"А в ее груди, под кожей, там, где должно быть сердце, сидела искра самой Авадрин, и ночью ее было видно, мягкий свет сквозь ее ребра, как фонарь за занавеской. Говорят, так она выглядела".

Он пошевелился, старые кости сели, а его голос стал тяжелее.

"Теперь. Как один ангел заканчивает тысячелетнюю войну? Барды золотого королевства, когда были барды, рассказывали это так, как будто она призывала мир к миру, всю мудрость и нежные слова. Сара действительно предлагала слова первой. Она летала к каждому двору, каждой орде и каждому скрытому зеленому королевству и однажды вежливо просила мира. И они смеялись над ней, те, кто не пытался убить ее сразу. И тогда она показала им другой путь".

"На юге было поле битвы, легенды называют его Пределом Келвара, где орда орков, человеческое войско и эльфийский лесной легион встретились в тройной резне, всего сто тысяч человек. Сара пришла одна. Она поднялась над битвой, пока не стала лишь яркой точкой в небе, и раскрыла все шесть крыльев, и она потянулась вверх. Говорят, солнце ответило ей. Свет падал с полуденного неба столбами, артиллерия кричала из само солнце, каждый удар дневного света конденсировался в острие копья, и там, где они падали, земля превращалась в стекло, а стекло превращалось в пар. Она не ударила по армиям. Она поразила их огнем с небес, окружила их столпами солнечного света, расплавила их осадные машины, их поезда с припасами и те самые холмы, которые они собирались удерживать, и когда свет перестал падать и раскатился гром, она спустилась в середину этого стекла и спустилась в центр этого стекла. дымящиеся отходы и сказал голосом, который, как говорят, слышал каждый солдат, как будто она стояла у его собственного плеча; я однажды вежливо спросил: «После этой второй войны не будет. Выбирай, на какой стороне ты умрешь».

"Она делала это или что-то подобное еще одиннадцать раз. Одиннадцать полей сражений остались незавершенными. Ни один выжил. Войны заканчивались одним ударом. Против силы, которая может призвать солнце и выбирает милосердие, нет войны, которую нужно вести. Есть только вопрос условий".

"Итак, они пришли к соглашению. В конце концов, все они, даже князья демонов, даже дворы архонтов. И здесь Сара показала, что она больше, чем просто оружие, потому что оружие может положить конец войне, но только мудрость может положить конец следующей, и у Сары было и то, и другое".

"Она разделила землю. Детям Торвакула она дала бесплодные земли, пустыни, красную горную страну на крайнем юге и западе; суровую землю для суровых людей, землю, которая им подходила, землю, которая никому больше не была нужна, и она была слишком умна, чтобы притворяться иначе. Поэтому она подслащила ее единственным даром, который люди действительно будут ценить. Осужденные королевства, его убийцы, предатели и худшие люди, не будут гнить в камерах. Их будут относить на край бесплодных земель и их освободили, и племена могли охотиться на них в пустошах, как они всегда охотились, и урегулировать свои ссоры посредством охоты, а не посредством войны. Это звучит жестоко для вас. Это было также первое обещание, которое кто-либо когда-либо давал детям Торвакула, и которое они ценили больше, чем золото.

"Детям Джордута она подарила зеленый мир целиком: каждый густой лес, каждое болото, все джунгли от северных сосен до южной страны лихорадки, а вместе с этим одно-единственное обещание, записанное в основополагающем законе. Ни одна армия никогда больше не пойдет на их земли. Ни королевская, ни чья-либо, ни по какой причине, никогда. Эльфы и дриады ни о чем другом не просили. Это была вся их цена за мир, чтобы их оставили в равновесии, и Сара заплатила ее, не услышав ни о чем другом. второе предложение».

"И детям Авадрина, нам, гномам, гигантам и своим собственным ангелам, она дала города и открытую местность, сельскохозяйственные угодья, порты и дороги. А наше обещание шло в другую сторону, вовне; что каждая раса, каждая отдельная раса, орки, фейри, тролли и гномы, будут свободно ходить по нашим рынкам и торговать под тем же законом и той же защитой, что и любой торговец-человек. Наше богатство будет богатством каждого. В этом был гений всего этого, дети, Она не просто разделила землю. Она связала три фракции вместе, чтобы война стоила каждой фракции больше, чем могла бы заплатить любая победа.

"Затем она построила его сердце. На великих равнинах, под этими самыми равнинами, под которыми мы лежим в эту самую ночь, текла река, и Сара назвала ее Рекой Чести, и на ее берегах она воздвигла три города, по одному для каждой фракции, достаточно близко друг к другу, чтобы человек мог пройти между ними за день. В этом была вся их цель. Когда фракция ссорилась с фракцией, а они всегда ссорились, она это знала, ссора доходила до трех городов, и ее обсуждали, судили и улаживали. со словами на берегу реки, а не с сотней тысяч мертвецов в таком месте, как Предел Келвара».

"И поскольку она знала, что не может выносить каждое решение сама, и поскольку она знала, что ни одна фракция никогда не сможет полностью доверить судье кровью другого бога в комнате, она сделала то, чего никто ни до, ни после никогда не делал. Она разделила саму власть. Сара проникла в поток магии, в самих богов, и вытащила две искры, соответствующие своей собственной: искру Торвакула, черную и горящую, и искру Йордут, зеленую, медленную и глубокую. И она выбрала по одному назначенцу от каждого из них три народа несут искру и говорят от имени своего народа у реки».

"Для детей Йордут она выбрала архонта, Лсейнду, мудрейшую из хранителей баланса, и зажгла в ней зеленую искру, и фасеточные глаза Лсейнды с тех пор показывали в них смену времен года. Для детей Торвакула она выбрала демона, и вот суровая правда, которую барды любили обходить; она выбрала хорошо. Рендул было его имя, могущественный демон, ужас старых войн, и Сара выбрала его именно потому, что племена боялась и уважала его, и она зажгла в нем черную искру».

"И для детей Авадрина, для нас она сделала то, что расскажет вам все о том, чем была Сара. Она не сохранила искру Авадрина для себя и не правила как бог. Она отдала ее. Она вынула свет из своей груди, искру, которую она несла с собой при рождении, собственный огонь своего сердца, и вложила его в грудь ангела, которому она доверяла больше всех остальных, своего друга, своего генерала, своей правой руки на протяжении каждого года объединения. Исайя".

Имя проносилось сквозь погребенную тьму, как холодный сквозняк, и тела шевелились друг против друга, и где-то кто-то перевел дух, чтобы заговорить, и одумался. Флойд оставил это в покое.

"Три города на реке Чести. Три искры в трех сундуках. Мир на каждой границе впервые с тех пор, как были изгнаны боги, и превыше всего этого Сара, ничего не прося для себя, ничего не оставляя себе, наблюдая за тем, что она создала".

Он медленно выдохнул в темноту.

«Так началась эра золотого королевства».

Когда он снова заговорил об этой истории, его голос изменился. Вес ушёл. Эту часть он рассказал так же, как другие люди в другие эпохи рассказывали о том, как стать частью Авадрина после смерти.

"Теперь я расскажу тебе, каким был мир после этого. И я хочу, чтобы ты слушал не только своими ушами, потому что никто из вас не видел ничего, что я собираюсь описать, и мне нужно, чтобы ты построил это за своими глазами".

"Войны закончились, и первое, что произошло, было самое простое. Поля вернулись. Земля, на которой в течение девятисот лет не росли ничего, кроме костей, была переработана и засажена, и оказалось, что земля, питавшаяся столетиями мертвых, ужасно богата, и урожаи пришли настолько обильными, что первому поколению не хватило амбаров, чтобы их вместить. Они построили амбары. Потом они построили еще большие. Было время, дети, и я не говорю вам красивую ложь, когда проблема, о которой королевство спорила больше всего было слишком много зерна. Хлеб был настолько распространенным, что самый бедный нищий в самом бедном переулке ел его свежим каждый день, а тот, который был несвежим, скармливался свиньям, а свиньи были толстыми.

"Дороги расходились из трех городов, как корни дерева. Высеченные гномами каменные дороги, увенчанные, чтобы стекал дождь, достаточно широкие, чтобы могли проехать две повозки с местом для всадника между ними, и они вели к каждому уголку Гиры. Купец мог загрузить повозку в северных портах и везти ее на юг в течение трех месяцев по открытой местности, в одиночестве, без оружия, спать рядом с дорогой со своей копилкой вместо подушки, и прибыть со всем, с чем он начал. Подумайте об этом. Мы выкопаем яму и хороним себя ночью из страха перед тем, что царит во тьме. Единственным страхом этого человека был дождь на его груз.

"И на этих дорогах были все. Это было чудо. Орки-погонщики вели скот на человеческие рынки и останавливались, чтобы напоить его у эльфийских колодцев. Гоблины-ремесленники, целые семьи в раскрашенных телегах, чинили горшки в гномьих владениях и платили честными монетами за честную работу. Посланники фейри, которые могли пересечь королевство за несколько дней, неся любовные письма и подарки на день рождения, потому что именно для этого была нужна скорость фейри, когда она никому не была нужна для войны. Тролли-кровельщики, нанятые на день в каждом человеческом городе, потому что тролль мог за полдня установить балку на крыше, для чего десяти мужчинам понадобилась бы неделя и эшафот, и им платили двойную плату, кормили втройне и пели, пока они работали, потому что певчая команда была удачей.

"Три города на Реке Чести росли так, что почти соприкасались, пока нельзя было сказать, где один из них кончался, и истории говорят, что с реки ночью фонари трех из них вместе выглядели так, будто небо упало и остановилось на равнине, слишком много огней, чтобы сосчитать. Рынки города Авадрин каждый божий день выполняли обещание Сары. Под одной крышей, а сама крыша была гигантской и высокой, как холм, можно было купить эльфийский шелк и орочью сталь, гномьи драгоценные камни и стекольные изделия архонтов, болотные лекарства от дриад-травников, которые могли бы спасти человека от порога смерти, мед и финики из бесплодных земель, рыба из обоих океанов, упакованная в горный лед и все еще ясноглазая, человеческая девушка могла бы стать ученицей слесаря-гоблина.

"Существовал закон, и закон был одинаковым для всех. Возможно, это самая странная вещь, которую я скажу сегодня вечером. Богач, обидевший бедного, судился так же, как бедняк, обидевший богатого, и искры следили за этим. Исайя судил с милосердием, а Лсейнда судила с балансом. Осужденные отправлялись на юг, в бесплодные земли, как и было обещано, и племена охотились на них по красной стране, как и было обещано, и я не буду притворяться, что это было мягко, но это было была сделка, и она была соблюдена, и бесплодные земли остались в мире со всеми остальными, кроме них самих, впервые с момента сотворения мира».

"Зеленая страна тоже сдержала свое обещание, и ни одна армия больше никогда не пересекала ее границы, и поскольку никто не пришел с топорами и факелами, эльфы открыли свои леса другим путем, на своих условиях. Существовали тропы, по которым мог идти путешественник, отмеченные белыми камнями, и вдоль этих троп густые леса позволяли увидеть себя. Дриады, старые, как холмы, сидели с человеческими детьми и рассказывали им, что земля помнила из эпохи богов. Люди совершали туда свадебные поездки. В Эльфийский лес. Для удовольствия.

"Болезнь отступила, потому что целители всех мастей делились тем, что они знали, и ангельское искусство света, и знание корней дриад, и хирургия гномов, и даже знание ядов гоблинов, обращенное в медицину, могли вместе вылечить практически все. Дети перестали умирать, или почти достаточно. В семьях было по пять, шесть, восемь детей, и они содержали их всех, и не считали это чудом, потому что это происходило в каждом доме. Люди старели так же, как старел я, но в перинах, у теплого огня, с внуками сложенные на коленях, и когда они наконец умерли, они умерли толстыми, усталыми и удовлетворенными, и их души вернулись в свет Авадрина, как монета, упавшая в полный кошелек».

"Были фестивали. Я сохранял их напоследок, потому что они мои любимые. Каждый год, когда собирался урожай, в трех городах проводился фестиваль, который длился девять дней, три дня проводил каждый город по очереди, и приходило все королевство. Гиганты несли детей на своих плечах, целые толпы детей одновременно, чтобы они могли видеть сквозь толпу. Хоры ангелов пели под открытым небом, висели в небе, и демонические барабанщики отвечали им с земли, и две музыки были созданы для того, чтобы соответствовать вместе, специально написанные, небо и земля в одной песне. Там были борцовские ринги эльфов, эльфийские площадки для стрельбы из лука и гномьи пивные с дверями, вырезанными как в человеческий рост, так и в гоблинский. На девятую ночь они подожгли саму реку плавающими фонарями, по одной лампе на каждую душу, умершую в этом году, и вся Река Чести спускалась к морю лентой света, и все расы стояли вместе на берегах, чтобы наблюдать за ее течением.

"Это было золотое королевство, малыши. Не сказочное место. Реальное место, реальное, как эта грязь над нашими головами. Человеческие короли правили им, выбранные собственным светом Авадрина, один за другим, хорошие, средние и даже средние были лучше, чем все, что было до или после. Искры сохраняли свои заряды. Обещания сохраняли свою форму. Дети рождались, росли, любили, работали, старели и умирали, поколение за поколением, и не одно из этих поколений выкопал яму ночью».

Он долго молчал, а тьма ждала, потому что она знала, они все знали, чем закончится эта часть, как вы знаете последнюю ноту песни.

«Золотое королевство просуществовало тысячу лет».

Тишина.

«Это не может быть конец», — прошептала Мара. "На этом история не может закончиться. Что будет дальше? Как все произошло?"

Темнота вокруг нее стала жесткой. Кто-то сказал то, чего не следовало говорить.

— Тихо, девочка. Это был Денн, пожилой мужчина, собравшийся где-то у стены ямы, его голос был похож на скрипучий шепот. — Тебе виднее.

— Я только спросил.

«Вы просили об истинном финале», — произнес другой голос, женщины из Гессена, усталой и вялой. "Истинный финал - это не история для тьмы. Вы не говорите о его приходе, когда ваши глаза готовы закрыться. Слова зовут его. Каждый знает, что слова зовут его. Вы говорите о падении королевства в ночи, и ночь несет его, и он слышит свое имя в вашем голосе, и он приходит в ваши сны, чтобы увидеть, кто рассказывает истории о нем".

— Это не… — начала Мара.

— Это так, — сказал Денн. "Это точно. Моя мать однажды рассказала об осени, в сумерках, когда я был еще меньше маленького. Той ночью мой отец проснулся с криком и никогда никому не рассказывал о том, что видел, и с тех пор он уже не был прежним человеком, никогда. Хочешь печального конца, оглянись вокруг. В мире и без того достаточно печали".

Флойд позволил шепоту утихнуть, прежде чем заговорить, и когда он это сделал, тоном он принял сторону Мары, а сторону остальных - мягко и осуждающе.

"Они правы, девочка. Может быть, не во всем. Но достаточно правы. Истории - это двери, и эта дверь открывается ему. Мы не открываем ему двери, пока спим в норе на его собственных равнинах". Пауза, и его рука нашла в темноте ее плечо и один раз сжала его. "Царство простояло тысячу лет. Пусть оно стоит. Спи".

А потому, что больше нечего было делать, и потому, что тепло двух дюжин тел тянет вниз разум, согласится он или нет, они спали, спрятавшись под кожей мира, и если кому-то снился огонь, то они держали его при себе.

Когда наблюдатели открыли угловую щель, серое утро наступило, и группа вылезла из земли по одному, моргая, растягивая потрескавшиеся суставы, жевая полоски корней, рассыпая кольцо почвы, утаскивая циновку и делая землю снова похожей на землю. Потом они пошли. Так продолжалось почти все дни; шел, раскинувшись свободной линией по бесконечной желто-серой траве, глядя на горизонт, следя за водой и слухами.

Мара продвигалась вдоль очереди, пока не подошла к локтю Флойда, сравняв свой темп с его медленным, и какое-то время ничего не говорила, что было своего рода объявлением. Флойд подождал ее.

— Сейчас день, — сказала она наконец. "Небо широко раскрыто. Расскажи мне о падении. Только мне. Тихо. Остальные не услышат".

«Нет».

«Флойд».

— Нет, девочка. Он сказал это без гнева, наблюдая, как катится горизонт. "И не по причинам Денна, или не только. Оглянись вокруг". Его рука, пятнистая и дрожащая, обвела линию сутулых фигур, пустую землю, всю ее. "Посмотрите, что мы несем с собой каждый день, просто бодрствуя в этом мире. Голод. Боли. Счет, который мы делаем в сумерках, и счет, который мы делаем на рассвете, надеясь, что цифры совпадают. Это вся наша порция боли, и это уже больше, чем человек создан. Я не наложу больше на вашу тарелку по единственной причине, кроме любопытства. Падение золотого королевства - самая печальная истина, которая есть. Сознание, что оно не накормит вас, не согреет и не спасет. Оно займет внутри тебя только место, необходимое для других вещей».

Мара шла, стиснув челюсти, и он чувствовал в ней спор, чувствовал, как она решает не спорить. Она родилась в яме; она знала лучше, чем большинство, что некоторые знания — это всего лишь вес.

— Прекрасно, — сказала она наконец, не имея в виду этого, а затем, тише, имея в виду немного больше, — хорошо.

Они шли. Трава шипела. Где-то далеко на севере на небе виднелось пятно, которое могло быть связано с погодой, а может быть, и нет, и каждый глаз в группе проверял его раз в минуту, и ни одно лицо не повернулось к нему.

— Тогда ответь мне по-другому, — сказала Мара. "Почему здесь? Почему по равнинам? Он ходит по равнинам. Все знают, что он ходит по равнинам, мы все видели огонь на небе ночью. За краями этой травы есть целый мир. Горы. Побережья. Джунгли, болота и даже бесплодные земли. Почему мы остаемся в одном месте, где он?"

Флойд молчал на протяжении десяти шагов, и она подумала, что он тоже может отказаться, но это была не история. Это было выживание, и выживанию, которое он всегда учил.

«Потому что равнины — единственная оставшаяся чистая земля», — сказал он. "Он и три города - единственные места, куда не попадает его собственный яд. Везде еще, девочка. Везде еще хуже, чем он".

«Как может быть что-то хуже него?»

«Потому что он — это место», — сказал Флойд. "Он там или он здесь, и если он там, то ты можешь быть здесь и жить. То, что он сделал с остальным миром, происходит повсюду. Когда он разрушил королевство, он не просто отравил землю за равнинами. Он пропитал ее. Он нанес порчу на саму землю, в воздух, в темноту, магию глубокого страха, старше, чем любое заклинание, которое когда-либо знала магия. Оно никогда не спит, оно никогда не истончается, и вы не можете быть вдали от него, потому что, как только вы стоишь на испорченной земле, ты внутри нее».

«Что оно делает?»

«Оно ждет ночи», — сказал Флойд. "На испорченной земле, когда садится солнце, любая душа, которая спит без охраны, принадлежит ему. Он выпивает ее из спящего, как костный мозг из треснутой кости, и тело просыпается пустым, или вообще не просыпается. Путь в ночи на этой земле один, только один. Кто-то должен бодрствовать. Одна душа, стоящая на страже, не над лагерем, а над самими душами спящих. И наблюдатель не просто сидит и борется с зевотой, девочка. Пойми меня. наблюдатель несет его. Весь голод, который мог бы перейти в спящих, вместо этого приходит к тому, кто бодрствует, всю ночь, каждый час его агония лилась через одну живую душу, как огонь через трубу, чтобы остальные могли отдохнуть».

Мара побледнела под грязью на лице. "Но тогда вы просто... по очереди. Один человек страдает ночь, остальные спят, вы торгуете. Люди могли бы так жить".

«На какое-то время», — сказал Флойд. "На какое-то время, и это самая жестокая часть, это почти работает, и банды, бегущие с равнин, всегда думают, что они будут теми, для кого это работает. Но его агония - это не только боль. Одна только боль, люди могут ходить вокруг, как бурдюк с водой. Его агония - это он. В ней есть его природа. Она развращает то, к чему прикасается, как гниль проникает через фрукты. Каждая ночь, когда она вынашивает его, оставляет в душе осадок, который не смывает никакой рассвет. Наблюдатель злится и не знает почему. Начинает слышать презрение в простых словах, начинает видеть кражу в невинных руках. Остаток так и происходит: брат против брата, мать против ребенка, пока последний оставшийся в живых не останется в одиночестве охранять трупы, а затем, наконец, заснет, потому что не за кем будет следить, и его все равно съедят. Каждая группа, покидающая равнины, заканчивается одним из этих двух способов.

Они шли. Трава шипела у их голеней, а впереди них шеренга оборванных спин поднималась и опускалась вместе с землей.

«Так что мы остаёмся», — сказал Флойд. "Мы остаемся на одном чистом полу в отравленном доме и делим его с отравителем, и мы роем свою яму в сумерках и молимся, чтобы его путь и наш не пересеклись, потому что небольшой шанс на него лучше, чем уверенность в том, что он оставил повсюду. Вот и все. Это карта мира, девочка, и мне жаль, что это карта, но ты уже выросла, и ты должна быть правдой. Больше некуда идти. Зеленая страна испорчена. Побережья Горы, порты, каждая миля тех гномьих дорог, о которых я рассказывал вчера вечером, испорчены, все это. Королевство — это костяная яма, бесплодные земли подчиняются его королеве, и три города… — Он остановился, и его челюсть сработала, но он не закончил это предложение. "Мир теперь содержит только страдание. Все, что когда-то было хорошим в нем, было испорчено злом; каждое поле, каждая река, каждая дорога, каждый народ. Все это принадлежит ему, так или иначе. Золотое королевство было реальным, девочка. Мне нужно, чтобы ты продолжала знать, что оно было реальным. Но это единственный рай, который кто-либо когда-либо увидит, и он позади нас".

Мара перестала спрашивать. Не только о падении; обо всем этом. Вопросы в ней ушли куда-то глубоко и сложились сами собой, и Флойд наблюдал за этим краем своего здорового глаза. У каждого человека в группе было такое складчатое место. Просто у нее потребовалось больше времени, чтобы сформироваться, чем у большинства.

Остаток дня они шли по равнинам; раскинувшийся тонким слоем, бесшумный, движущийся из ниоткуда в никуда с терпением людей, единственным пунктом назначения которых были сумерки. Дважды очередь замирала, не проронив ни слова, все низко присели в траве над каким-то мерцанием на краю мира, и дважды мерцание прекращалось, и они поднимались и шли дальше.

Подъем, который Флойд выбрал в тот вечер, находился на неглубокой чаше земли с хорошим обзором и плохими воспоминаниями; они два сезона назад разбили здесь лагерь, или где-то вроде того, везде подобное. Раскопки начались так, как начинались всегда. Мара работала на краю ямы плоским камнем, и ее глаза то отрывались от грязи, осматривали темнеющую траву, то снова опускались вниз.

Она подошла к Флойду, где он стоял на часах своего старика.

«Флойд». Едва дыша. «Я чувствую, что за нами наблюдают».

Он не сказал ей, что она устала, молода или напугана дневными разговорами. Он стоял совершенно неподвижно, его здоровый глаз медленно осматривал весь край мира, с севера на восток и юг, трава серела, когда угасал свет, и ничего не двигалось, кроме ветра.

«Я тоже», — сказал он. «С полудня».

Вот и все. Никакого плана не было. На равнинах негде было спрятаться и некуда бежать; дыра была планом, единственным планом, который когда-либо существовал. Он поймал взгляды двух более сильных мужчин и наклонил подбородок к горизонту, и они кивнули и начали копать быстрее, и вся группа почувствовала, как перемены происходят в ней, как стадо чувствует приближение погоды. Никто об этом не говорил. Все просто продолжали работать.

Той ночью они быстро ушли под землю. Молодые по углам, сгибание конечностей, оседание тел в тела. Флойда опустили на его центральное место. Коврик перевернулся, земля зашипела на нем, угловой зазор заделали. Тьма, тепло, запах их всех вместе, двадцати с лишним сердец, находящих общий ритм.

Никто не просил истории. Мара лежала щекой на чьей-то лопатке, коленями на чьей-то спине и слушала равнину сквозь шесть дюймов земли. Ветер, трава и ветер, пока слушание не погрузилось в сон, и она не заметила границы.

Она бежала.

На равнинах была ночь, но не та ночь: трава серебристо-черная и вокруг ее бедер, а не плеч, небо беззвездное и низкое, близкое, как потолок. Она бежала и не знала куда. Позади нее не было ни лагеря, ни убежища впереди, никакого направления, которое что-то значило бы, только сам бег, ее ноги тянулись и тянулись сквозь траву, которая тянулась, как вода. Она не знала почему. Она не могла вспомнить, как начала бежать, не могла вспомнить, что видела. Когда она посмотрела, позади нее не было никакой формы. У него не было ни лица, ни звука, ни расстояния. Это ее не догоняло. Это уже было везде, где она собиралась быть.

В страхе не было никакой мысли. Это было старше мысли, чернота лилась в нее от подошв ног вверх, наполняя ее, как сосуд; страх кролика в тени крыльев, ребенка в темноте ямы, души, одинокой в ​​последний час мира. Сердце ее разрывалось в груди, и дыхание не доходило, воздух стал густым, твердым, она тонула в открытой ночи. Трава нависла над ней с обеих сторон, потолок неба опускался и опускался и...

Она проснулась.

Темно. Масса. Тела.

На одну милосердную полсекунды она знала, где находится; отверстие, полоса, безопасность. Потом ее грудь сжалась и ничего не обнаружила. Воздух был выжат, дышал сто раз, горячий, влажный и густой, как шерсть, а легкие тянулись и тянулись к нему и выходили пустыми. Ее похоронили. Она была зажата под землей под тяжестью мертвых и умирающих, рука сжимала ей горло, колено прижималось к позвоночнику, волосы были у нее во рту, и она не могла дышать. Она корчилась под давлением спящих тел, мелких захваченных движений, кого-то кряхтя и двигаясь рядом с ней, и паника нарастала с каждым пройденным дюймом. Какая-то ее частичка, тренированная частица, частица, рожденная в яме, удерживала ее от крика; хоть утонув, хоть умирая, ты не шумел в ночи. Поэтому она задохнулась в тишине, подняв лицо к невидимой циновке, и все ее существо сузилось до одного бессловесного желания, яркого, как уголь, во всей этой черноте.

Воздух. Пожалуйста. Очистите его обратно. Просто открой верх дыры и дай мне дышать.

Ее желание было исполнено.

Коврик оторвался, земля посыпалась дождем сквозь внезапное пространство, и ночное небо залилось холодом и простором; и, заполняя половину его, закрывая звезды, в дыру смотрело лицо. Серая шкура, похожая на обветренный камень, рог носорога, торчащий из тяжелого черепа, маленькие, влажные глаза, сияющие от удовольствия. Тролль посмотрел на кучку людей, прижавшихся друг к другу в земле, словно личинки под поднятым камнем.

Оно улыбнулось.

Цепи не были железными. Железо было бы милостью. Это были звенья застывшей тени, холодные до такой степени, что не имели ничего общего с погодой, и они не столько связывали запястья, сколько проходили сквозь них, зацепляясь где-то за костями, где-то в самой душе. Там, где звенья касались кожи, кожа становилась серой и оставалась серой. Цепь пролегла через них всех одной линией, дюжина людей спотыкалась по бесконечной траве, а во главе ее шел орк, свободно держа переднюю часть в одном кулаке, как ребенок держит веревку игрушки, а вокруг них, спереди, сзади и рядом, шестеро троллей.

Дюжина. Их ушло под землю две дюжины, плюс-минус.

Мара больше не позволяла себе считать разницу, потому что подсчет открыл в ее сознании дверь, где жили воспоминания. За этой дверью всегда была третья ночь, когда Денн слишком часто спотыкался, и тролль просто наклонялся и снимал его с цепи. Они оторвали ему конечности и передавали куски Денна между собой, болтая на своем грохочущем языке, как люди, делящие хлеб на дороге. Денн был жив слишком многое, невероятно многое. С тех пор это снилось ей каждую ночь. Ей это снилось каждую ночь, когда она уходила. Гессен пошел тем же путем на пятый день, а двое из рожденных в яме на шестой сорвались с веревки из-за спотыкания, медлительности и преступления, заключавшегося в том, что они были ближайшим мясом, когда говорил желудок тролля. Каждый раз дверь в сознании Мары открывалась немного шире. Каждый раз она закрывала его с меньшей силой, чем в предыдущий раз.

За последние два дня неправильность росла в воздухе, в земле, в костном мозге. Давление, подобное шторму, который никогда не разразится. Он пришел с северо-запада и густел с каждой милей, и никому не нужно было объяснять, что это такое. Душа знала своего врага. Ужас лежал на всех, как мокрая тряпка, заставлял сердце биться, глазам хотелось плакать, без всякой мысли, связанной с плачем. Его присутствие, еще ниже горизонта, уже внутри них.

Мара шла второй сзади. За ней, в самом конце цепочки, шел Флойд.

Его ноги отсохли неделю назад; не все сразу, просто затухание, пока однажды утром его не продержали и первого часа, а к вечеру и вовсе нет. Тролли это заметили. Конечно, они заметили. Но какая-то жестокость в них или какой-то порядок не позволили им схватить его, и Мара поняла, как она понимала все теперь, что мясо старика не было целью Флойда. Что-то впереди них требовало цифр. Поэтому она обернула слабину теневой цепи вокруг своего предплечья, обвила его рукой и семь дней тащила его, наполовину несла, его ноги волочились и слабо толкали траву, его вес становился все легче и тяжелее, легче в теле, тяжелее в ее руках. Она не говорила об остановке. Он не говорил о том, что его оставили. Они оба знали, что им нечего сказать по обоим темам.

Тролли остановили их в сумерках на складке земли возле мертвого ручья. Цепь была проколота шипом из того же темного теневого вещества, воткнутым в землю, и дюжина людей рухнула на траву и стояла в ряд, как сброшенная веревка. Никакой дыры сегодня вечером. Никакой дыры теперь нет по ночам. Порченные цепи, как собрала Мара, уже сделали их его; магии не нужно было есть то, что уже было подано.

Тролли разбили лагерь с легкостью существ, которые ничего не боялись на равнинах. Костер разводили из травы и костей. Мясо было приготовлено так, что Мара даже не взглянула. Орк сидел в стороне, что-то точил, а голоса троллей прокатывались и гремели по маленькому лагерю, беззаботные, веселые и гордые. Мара лежала в траве, положив голову Флойда на руку, и обнаружила, что может понимать тролльский язык больше, чем ей хотелось, потому что неделя террора — быстрый учитель.

Завтра, сказал один из них. Завтра, еще до того, как солнце поднимется высоко, мы поднимемся на черную гору и увидим его. Увидьте огонь его ходьбы. Остальные грохотали и топали землю. «Двенадцать душ предложат ему», — сказал один. Затем самый крупный из них поднял кусок мяса в сторону орка, сидевшего отдельно в темноте, и выкрикнул благодарность своему зоркому другу, который нашел нору людей, который почувствовал, как маленькие крысы наблюдают за ними и наблюдали за ними, который отметил место раскопок с мили по ветру. Орк поднял руку, не отрываясь от точильного камня. Тролли смеялись, как камнепады.

Мара закрыла глаза. Давление с северо-запада давило на них.

«Мара».

Голос Флойда. Она думала, что он спит или ушел куда-то после сна; он произнес примерно десять слов за три дня. Его голова переместилась на ее руку, и в последнем свете костра троллей она увидела его лицо, обращенное к ней, его овраги, молочный глаз и добрый глаз, и добрый глаз был сегодня ясен, яснее, чем был за несколько недель. Устойчивый. Почти спокойно.

— Хотите услышать это сейчас? — сказал он тихо, под тролльим смехом, специально для нее. «Падение золотого королевства».

Она посмотрела на него. Между ними всплыли все причины, которые он назвал ей в день прогулки: боль уже переполнила их тарелку, что знание не накормит ее, не согреет и не спасет. И все же она поняла, что он говорил ей, предлагая. Экономить больше было нельзя. Не осталось ничего, что эта история могла бы стоить им обоим. Завтра они поднимутся на черную гору, и единственное, что Флойд мог дать ей, единственное наследство последних свободных людей равнин, — это правда.

Огонь вспыхнул. Тролль рассмеялся. Северо-запад давил.

«Да», сказала она.

Флойд некоторое время молчал, собираясь с силами, и когда он начал, это было не то, чего она ожидала.

"Во-первых, - сказал он, - я должен кое-что отменить. Я солгал тебе, девочка. Всем вам, в каждом рассказе, все эти годы. Не в большой форме. Королевство было реальным, мир был реальным, фестивали, дороги и реки фонарей, все это было реальным. Но я рассказал это вам так, как вы рассказываете историю людям, которым нужно, чтобы рай существовал когда-то, целый и чистый. И он не был целым. Он не был чистым. В золотом был червь яблоко с самого первого дня, и я кормил тебя яблоком и никогда не говорил о червяке, и теперь я буду говорить, потому что ты скоро увидишь, куда делся червь, и ты заслуживаешь знать, что он всегда был там».

"Три города на Реке Чести. Я рассказал тебе о рынках, судах и хорах. Я почти ничего не рассказал тебе о третьем городе, городе Рендула, городе детей Торвакула, и для этого была причина. У народа королевства было для него имя, которое никогда не было написано ни в одном уставе. Они называли его городом зла".

"Подумай, девочка. Подумай о том, что я сказал тебе, и что это на самом деле означает. Рендул носил в своей груди искру Торвакула. Не символ бога. Его живой уголь, частичка его истинной природы, горящая в груди демона день и ночь на протяжении веков. Рендул был силен, но ни одна душа не может унести в себе частичку пожирателя и остаться нетронутой, и ни один город не собирается вокруг такой души и не остается городом, как другие города. За его стенами Дети Торвакула хранили пути Торвакула, смягченные, скрытые, облаченные в закон, но его. В глубоких частях этого города были обряды, которые закон Сары мог бы сжечь в любом другом месте королевства. Были долги, собираемые плотью. Были подвалы. Люди говорили о звуках, которые доносились из реки в определенные луны, когда ветер дул из третьего города, и тогда они прекращали говорить, потому что было неразумно говорить об этом.

"Люди исчезли. Это самый простой способ сказать худшую вещь. Портовый рабочий, который задолжал не те деньги. Путешественник, который выбрал не тот мост после наступления темноты. Девушка, которая была хороша собой, но привлекла неправильное внимание. На протяжении многих лет, на протяжении веков медленный устойчивый ручеек жителей королевства входил в третий город или был перенесен в него и не выходил. Все знали. Магистраты знали. Купцы знали и оценивали свои маршруты вокруг него. Матери в первом Город, золотой город, город хоров, учили своих детей стишкам о том, какие улицы нельзя переходить, и эти стишки были старше матерей».

"Сара знала. Исайя знал. Лсейнда знала".

Он оставил это в темноте между ними. За костром тролли что-то шутили.

"Они знали, и они отвернулись, и здесь история перестает быть историей о злодеях и становится историей о цене вещей. Потому что спросите себя, что они могли сделать. Маршировать в третий город и вытащить людей Рендула на свет? Это была война. Это был конец всего, весь тысячелетний мир, разрушенный за одно время, орды, хлынувшие из бесплодных земель, Предел Келвара снова на каждом горизонте. Сара построила свой рай на сделке, и сделка, несмотря на все ее красивые слова, заключалась в следующем: дети Торвакула сохранят мир королевства за пределами своих стен, а внутри их королевство не заглянет. Десятина исчезнувших, выплачиваемая тихо, навсегда, чтобы все остальные могли иметь праздники, и жирные урожаи, и лампы на реке. Золотое королевство было ярким домом, девочка, и оно было построено над подвалом, и свет наверху был настоящим, как и звуки снизу, и люди. наверху научились великому мастерству всех удобных людей повсюду, чего не слышно».

"Это даже не была договорная сделка. Это была война, которая никогда не признавала, что это война. Отряды орков выходили из бесплодных земель, испытывая, всегда испытывая, и нападали на торговцев и паломников на этих самых равнинах, и всадники королевства отвечали, и набеги назывались бандитизмом, а ответы назывались правосудием, и каждый соглашался называть это как угодно, только не тем, чем оно было. В третьем городе Рендул держал поводок своего народа одной рукой и удерживал искру внутри себя вместе с другим, и Сара, Исайя и Лсейнда провели свои столетия в тонком равновесии с ним, давление и освобождение, угроза и дар, сохраняя его достаточно сильным, чтобы управлять своим видом, и достаточно слабым, чтобы нуждаться в королевстве, так что весь народ Торвакула оставался в основном самодовольным. В течение девятисот и более лет этот баланс сохранялся. Если я позволяю себе думать об этом холодно, они жонглируют горящим углем в течение девяти лет. столетия».

— А потом Рендул постарел.

"Я не знаю, стареют ли демоны так же, как стареем мы. Я думаю, насколько постаревшей была его хватка. Видите ли, искра не была собственностью. Это был борцовский поединок, каждый час каждого дня, кусок бога голода, вечно стремящийся к своей собственной природе, и Рендул держал ее, и держал, и держал ее дольше, чем когда-либо душа просила держать что-либо. И в какой-то момент, в какой-то год, без каких-либо записей в хронике, он понял, что проигрывает. Вскоре искра пронесется через него, как вода сквозь камень, и взять его, Рендул сделал единственное, что он мог сделать, чтобы прожить еще один день.

— Он отдал это.

"Он отправился в бесплодные земли, к самому сильному из отрядов, рейдерскому войску, которое провело поколение, поедая другие племена, и его военачальником была женщина-демон по имени Кортул. Молодой, как считают демоны. Рожденный в пустошах, выросший в бесконечной охоте, истекающий кровью прежде, чем она могла говорить. Она никогда не видела трех городов. Она никогда не сидела в винном доме и не слышала хора. Война с другими племенами была ее ремеслом, ее языком, ее верой и все, что она когда-либо знала, все, что ей когда-либо было дано знать. Рендул вложил искру Торвакула в ее грудь и сложил свое бремя, и я всю свою жизнь задавался вопросом, понимает ли он, что делает, было ли это отчаянием, или капитуляцией, или самой холодной изменой, когда-либо совершенной, и я умру, не зная, вероятно, завтра».

"Кортул знал следующее. Ей был вручен собственный огонь бога, и у нее было одно ремесло. Поэтому она практиковалась в своем ремесле".

"Она вернула войну в золотое королевство. Она вывела свое войско из бесплодных земель на великие равнины, на эти равнины, и она упала на все, что двигалось. Караваны, дороги паломников, речные города, фестивальное движение. Девятьсот лет мира сделали королевство мягким только в одном месте, в том месте, которое имело значение; у него не осталось армий, достойных этого имени, только всадники и стражи, и против искроносного демона во главе самой жестокой банды пустошей когда-либо выкованное, всадники и стражи были соломой. Некоторое время она бродила и горела, и ничто не могло ее остановить».

"Итак, искры ответили на искру. Исайя и Лсейнда вместе, свет и равновесие, двое во главе войска, которое могло поднять королевство. Об этом говорят как о великой победе, и я полагаю, что так оно и было. Они встретили ее на равнинах, разбили ее войско и погнали ее, двое против нее одной в конце, искра против искры. Они не могли убить ее, но изгнали ее, швырнули ее обратно в бесплодные земли и запечатали за ней марши. Королевство зажгло лампы, спел и назвал все законченным».

"Кортул стояла в красной пустоши, ее воинство было рассеяно, а ее раны дымились, и она поклялась отомстить. Затем она сделала то, что никто, ни Сара, никто не верил, что существо из пустошей способно сделать".

«Она набралась терпения».

"Тридцать лет, Мара. Тридцать лет она исчезала в глубоких бесплодных землях, и там, где каждый носитель до нее боролся с искрой, боролся за ее удержание, Кортул сидел с ней. Слушал ее. Учился у нее, как ученица у мастера. Она учила ее с радостью, потому что она была первой носительницей в истории, которая хотела того, чего хотела. Год за годом она погружалась в нее, осваивая то, что Рендул просто пережил, и где-то за эти тридцать лет, в Самая глубокая часть этого долгого прослушивания заключалась в том, что она нашла то, что Сара скрывала. Правду об искрах, которые Сара зарыла под всей церемонией, правду, которая сделала их слишком опасными, чтобы когда-либо полностью объяснить их, даже Исайе, даже ей самой.

"Искра не была связью с богом. Это был бог. Часть самой его души, все еще живая, все еще он. Боги никогда не уничтожались, девочка, только растворялись, рассеивались в магии, и искра была семенем этого рассеяния, и семя, если дать правильную почву, растет. Сара раздавала кусочки спящих богов и верила, что никто никогда не научится их разбудить. Кортул узнала. Она узнала, что с достаточной силой, с достаточным количеством душ, семя можно посадить. Рассеянное целое можно быть вызвано через него, собраться и снова влиться в мир. Искра могла бы вытащить бога.

"Итак, она вышла из глубокой пустоши и объединила племена. Все они. Отряды, которые резали друг друга над водоемами еще до рождения королевства, она собрала их под одним знаменем, и не воображайте, что она сделала это речами. Она сделала это с искрой, горящей в ее груди на всеобщее обозрение, и голосом их собственного бога, выходящим из ее уст. Они не следовали за ней. Они следовали за ним, нося ее".

"И они двинулись. Из бесплодных земель в мягкую южную страну королевства, и они начали резню, и на этот раз резня не была ни набегом, ни даже войной. Это был урожай. Каждую павшую душу Кортул ловил. Это было ее мастерство, вещь, приобретенная за тридцать лет; она научилась жать. Мертвые не возвращались в поток магии, не возвращались к своим богам. Она собирала их, душу за душой, тысячи, десятки тысяч, города и поселки, копили вещи мертвецов, как дракон копит золото, и королевство сначала не могло понять, почему это вторжение ощущалось по-другому, почему земля позади орды стала не просто тихой, а пустой.

"И когда у нее было достаточно, когда запас душ стал достаточно глубоким, она применила то, на что потратила тридцать лет обучения. Она взяла эту массу собранной душевной материи и придала ей форму, упаковала ее, выковала в сосуд, тело, способное вместить бога целиком. И через искру, через его семя, которое она несла, она призвала".

«Торвакул был создан заново».

"Всё себя, девочка. Всё, что было изгнано в магию во время первой в мире войны, каждая рассеянная частица бога голода, неизгнанная, собранная, вытянутая из потока и вылитая в этот сосуд украденных душ, и Торвакул снова встал на Гире целиком, впервые со времен богов. Не призванный. Вернулся. Полный".

"Королевство пыталось ответить тем же. Пойми это; они действительно пытались. Когда пришло известие о том, что шло за ордой, Сара мгновенно поняла, что нашел Кортул, потому что это была ее собственная сокровенная тайна, обращенная против нее. Она, Исайя и Лсейнда начали ту же работу с другой стороны, две искры, два семени, Авадрин и Джордут призвали обратно, чтобы сразиться с ним. Но подобный призыв основан на собранных душах, и королевство не убивал своих собственных людей. Поэтому они собрали и собрали те души, которые могли дать желающие мертвецы и старые реликвии. Кортул потратил тридцать лет и сто тысяч жизней, и у них не было достаточно времени. Это так просто и так ужасно. Добро не могло сделать быстро то, что зло сделало на досуге, потому что добро не могло заплатить цену зла.

"Орда подошла по равнине к трем городам, и их бог шел посреди них, и все, что я сказал вам о нем сейчас, было правдой тогда; он питался, когда он приходил, каждая смерть делала его сильнее, каждый сожженный город вливался в него, так что существо, достигшее реки Чести, было больше, чем то, что вошло в королевство, и росло с каждым часом. Сара поднялась навстречу ему. Сара, которая вызвала артиллерию с солнца, которая в одиночку закончила тысячи лет войны, шесть крыльев и глаз полдень, с Исайей по правую руку от нее и Лсейндой по левую, и всеми солдатами, ангелами и гигантами, которые были в королевстве. Я не буду притворяться, что произошла великая последняя битва, поворот которой зависел от какой-то неудачи. Он был целым богом, питавшимся народом, а они были просто фрагментами и армией смертных. Исайя ничего не мог сделать.

"Торвакул взял золотое царство. Город хоров горел одиннадцать дней. Река ламп текла кровью и внутренностями. Тысяча лет, Мара. Тысяча лет празднеств, жирных детей и ламп на воде, и он затонул менее чем за сезон, а последний из них - за один день".

"Лсейнда пала где-то среди руин; истории теряют ее, и я надеюсь, что они теряют ее, потому что она умерла в бою. Конец Сары ни одна история, которую я когда-либо слышал, не осмеливается рассказать, и в этом есть милосердие или ужас; я так и не решил, что именно. Но Исайя. Исайя Торвакул взял живого. Он хотел, чтобы Исайя остался живым".

"Исайя нес искру Авадрин. Ее семя. И Торвакул наблюдал за работой Кортула; теперь он знал, для чего нужны искры, знал, что фрагмент его врага можно заставить сделать в правильных руках, и его руки были самыми сильными руками, которые когда-либо были. Ему не нужно было тридцать лет или собранный народ. Он был цельным богом, пресыщенным царством душ. Он удерживал Исайю среди обломков золотого города, и он достиг в искру в груди Исайи. Он сам применил призвание извне, через ее собственное семя, и вытащил Авадрин обратно в мир.

"Не для того, чтобы сражаться с ней, девочка. Пойми. Она пришла сырой, неготовой, богиня, поспешно появившаяся в жизни без какого-либо сосуда, выкованного для нее, и без воинства за ее спиной, моргающего в дыму горящего города ее детей. У него была вся сила в мире, все время в мире, и он мог бы удерживать ее навсегда. Он втянул ее в себя специально. Он призвал мать света в мир только по одной причине".

«Чтобы Исайя увидел это».

"Он убил ее прямо на его глазах. Медленно, говорят они, хотя кто мог бы стать свидетелем этого и выжить, чтобы сказать, я не знаю; возможно, эта история не нуждается в свидетелях, возможно, сам мир помнит. Мать света, богиня каждой души в этой цепи, разрушенная в пепле ее собственного королевства, в то время как ее последний ангел удерживался там и заставлял наблюдать за каждым ее мгновением. Когда все было закончено, у нее не было потока магии, к которому она могла бы вернуться, никакого рассеяния на семя и искру. Торвакул съела ее целиком».

Голос Флойда почти исчез, превратившись в нить во тьме под бормотание тролльского огня.

"Это падение, девочка. В этом весь червь и яблоко. И смерть Авадрин была камнем-отметкой; ее смерть ознаменовала начало эпохи зла, этой эпохи, нашей эпохи, и это сделало то, под чем мы живем, постоянным. Пока она существовала, даже изгнанная, даже рассеянная, где-то в глубине вещей существовал баланс, дверь, которая могла когда-нибудь открыться. Он закрыл ее. Он съел дверь. Когда мать света не была создана, в Гире не осталось силы или за его пределами, который когда-либо сможет подняться до него, Торвакул знал это. Он сделал это, чтобы гарантировать, что он будет править вечно.

–

Пещера лежала под корнями гор, глубже, чем когда-либо погружалась какая-либо крепость гномов, впадина в мире была настолько огромной, что о ее потолке скорее ходили слухи, чем видели. Никакая коррупция до него не дошла. Возможно, даже магия страха боялась того, что там спало.

Дракон заполнил пещеру. Его тело лежало, дважды свернувшись вокруг себя, и по-прежнему тянулось по всей длине огромного зала, горы внутри горы, с гребнями и сводами, похожими на гряду холмов, поросших чешуей. Каждая чешуя была размером с башенный щит, от глубокой бронзы до черной вдоль позвоночника, потускневшей от столетий пыли и капающего камня, и все же там, где их касалась редкая нить света из какой-то трещины далеко наверху, они блестели, как старые монеты на дне колодца. Его крылья были сложены по бокам кожаными складками, шире, чем паруса, и там, где они так долго лежали неподвижно, складки заселил бледный слепой мох, так что зверь, казалось, наполовину становился географом, существом, которое гора медленно переваривала в себя, или, возможно, наоборот. Одна только голова была размером с фермерский дом; череп длинный, похожий на лошадиный, под короной из рогов, некоторые отброшены назад, как стойка с клинками, некоторые разбиты на пни в войнах, о которых никто из живых воспоминаний не знает. Его глаза были закрыты, каждая крышка представляла собой кусок шкуры, которым можно было бы накрыть сарай. Цепи старого дыма оставляли пятна на камне над ноздрями, и с каждым вдохом, возможно, раз в минуту, вся пещера вдыхала его, пыль медленно шевелилась по полу, а выдох выходил наружу, теплый и минеральный, пахнущий пеплом и глубоким временем. Между его передними когтями, каждый из которых представлял собой изгиб черного рога выше гиганта, пол был отполирован до гладкости, как стекло, благодаря простому перемещению его во сне на протяжении веков.

У основания шеи, где чешуя башенного щита уменьшилась до размеров простой двери, а шкура между ними проступила в швах, в абсолютной тишине работала фигура.

Йердон был молод для архонта, но страдания мира заставили его выглядеть старым; три пары его крыльев лежали на спине и тупо складывались. Его усики сморщились от использования. Его фасеточные глаза поймали тот небольшой свет, который был, и разбили его на терпеливые зеленые фрагменты. Он встал на колени в шве между двумя чешуйками, разложив инструменты хирурга на черной ткани, и полой серебряной иглой, длиннее его предплечья, медленно втянул кровь дракона, позволяя давлению огромного дремлющего сердца делать всю работу, а не вытягивать. Кровь стала густой, как мед, и источала слабый жар, тускло светясь сквозь стекло, как угли, видимые сквозь лед. Он наполнял флакон за флаконом, закупоривал воском и укладывал в колыбель из соломы, и ни разу руки его не торопились.

Вокруг него, разбросанные на расстоянии, которое, как они явно надеялись, было достаточным для выживания, стояла на страже горстка эльфов и фейри, и ужас сидел на каждом из них, как вторая кожа. Эльфы держали свои луки натянутыми и приносили с собой бесполезные вещи, их моховые волосы поседели от пещерной пыли; фейри прижались к сталагмитам, широко раскрыв огромные в темноте глаза и обхватив камень длинными пальцами. Каждая капля воды с далекого потолка заставляла их вздрагивать. Никто из них не смотрел прямо на дракона дольше мгновения, как не смотрят на солнце или на спящего короля.

Наконец Йердон высвободил иглу, наложил на шов комок серого мха и держал его до тех пор, пока рана не затянулась, что заняло всего несколько секунд; плоть зверя сомкнулась, как вода. Он бесшумно собрал свои инструменты, затем повернулся и сделал один небольшой жест остальным, щелкнув двумя пальцами в сторону дальнего туннеля. Уволен. Облегчение, которое они испытали, было почти слышно. Они двинулись вперед быстро и бесшумно, как дым, фейри первыми, и ни один из них не оглянулся.

Йердон задержался еще на мгновение. Он повернулся к огромной стене спящей шеи и поклонился низко и формально, как поклоняются старшей силе, и когда он заговорил, это было не более чем четкое дыхание.

"Спасибо, старина, за твою кровь. Она поможет убить Кортула".

Дракон продолжал спать. Йердон взял свою колыбель из светящихся флаконов и покинул сердце горы.

Прошли недели. Вода капала. Пыль оседала волнами вместе с огромным медленным дыханием. Дракон спал, а гора хранила свою тайну, и ничто в этой тьме не отмечало поворот дней.

Затем пришла еще одна фигура, одна.

Исайя вошел в пещеру так, как человек входит в собор, который он когда-то сжег; медленно и не поднимая глаз больше, чем нужно. Столетия не были добрыми. Его коричневая кожа на висках стала пепельной, белые волосы свисали, а крылья, все еще с белыми перьями, были крепко привязаны к спине, как будто он больше не доверял им. Его золотые глаза были единственным ярким светом, что от него осталось, и они были яркими, как яркая лихорадка. У него не было с собой инструментов. Он прошел вдоль этой спящей горы плоти, зависнув рукой на пяди над чешуей, не прикасаясь, читая, пока, наконец, высоко на плече, где какая-то древняя рана криво затянулась, он не нашел то, что искал; чешуйка оторвалась от корня и выдернулась из шкуры, как галька после урагана.

Он высвобождал его с ужасающим терпением, отпуская его взад и вперед, на ширину волоса, его челюсти были сжаты, пот выступал на лбу на морозе, и когда наконец он ускользнул в его руки, широкий, как щит, и тяжелее железа, дыхание дракона остановилось на один долгий ужасный момент, а затем возобновилось. Все это время Исайя стоял неподвижно с закрытыми глазами.

Он понес весы к туннелю, прижимая их к груди, как ребенка. На пороге он остановился, повернул голову и тихо заговорил в темноту. В его голосе было что-то такое, чего не было в голосе архонта; что-то оборванное, что-то задолженное.

«Это поможет мне убить Кортула, так что считай, что твой долг Авадрину выплачен полностью».

Потом он исчез, и тьма сомкнулась за его спиной.

Еще недели. Капелька воды. Волны пыли. Дракон дремал, как дремал во время падения одной эпохи и возвышения другой, и гора удерживала его, и время двигалось на дне мира.

А потом пришел Зардул.

Он не вошел так, как вошли остальные. Его ботинки звенели по камню. Он был демоном в полной гордости своей силой, широкими в плечах, как у тролля, хотя и сложенным по человеческим пропорциям, его шкура была темно-серой, как грозовая туча, клыки были окованы черным железом, рога загнуты назад и окаймлены такими же кольцами. Его кожистые крылья были наполовину расправлены даже в туннеле, слишком высокомерно, чтобы их можно было сложить, а его глаза рептилии бегали по спящему колоссу не с трепетом, а с оценкой, взглядом покупателя на рынке. Петли чего-то темного висели у него на плече, звенья созданной тени, поглощавшие слабый свет пещеры, и они двигались сами по себе, беспокойные и нетерпеливые.

Один раз он неторопливо прошел вдоль дракона. Затем он встал перед черепом фермерского дома, поставил ноги на ногу, вдохнул воздух в эту огромную серую грудь и закричал.

Слово, которое он использовал, не было на языке ныне живущих рас, это был слог древней тьмы, и оно поразило спящий разум, как копье.

Дракон проснулся.

Оно разбудило конец света. Сначала открылись глаза, две печи расплавленного золота, каждая из которых была выше всего Зардула, а затем сама пещера, казалось, взорвалась, когда зверь вырвался из своих собственных колец, крылья вырвались из складок лавиной пыли и мертвого мха, исходивший из него рев был физическим явлением, давлением, которое раскололо сталактиты с невидимого потолка и отправило их вниз, как дротики. Огонь расцвел в его горле, осветив всю пустую гору оранжевым светом, и он ударил по маленькой серой фигуре перед ним со скоростью, в сотую его размера.

Цепи уже двигались.

Они покидали плечо Зардула, как живые существа, черные звенья невозможно разматывались, умножаясь в полете, и там, где они касались дракона, которого держали, не силой металла, а силой проклятия, вцепляясь в глубокие места, как рабские цепи цеплялись за узы Мары, за костью, в душу. Огромная голова ударилась боком о невидимое крепление. Крылья ударили один раз, второй, ветер завыл в пещере, а цепи зазвенели и удержались. Огонь обрушился на Зардула потоком, который должен был уничтожить его, и он стоял в нем, подняв крылья, как саван, и пошел вперед сквозь пламя, выпуская еще больше цепей из своих рук, звенья теперь лились из его ладоней, как будто сама его кровь выучила их форму. Дракон метался, и горы мускулов вздымались, упираясь в якоря тени, устремившиеся в темноту мира. Камень разбился. Пыль падала реками.

Оно боролось долго. Дольше всех сражался с Зардулом за столетие.

Но цепи не устали, и плоть устала. Постепенно биение стало сокращаться. Рев сменился рычанием, рычание превратилось в глубокое непрерывное рычание, словно гора скрежетала зубами, и, наконец, огромное тело рухнуло обратно на полированный пол, прижатое к шее, крыльям и бедру, бока вздымались, один расплавленный глаз закатился вниз, чтобы сосредоточиться на демоне, стоящем в оседающей пыли. Ненависть в этом глазу была достаточно горячей, чтобы сама по себе осветить тьму.

Зардул взглянул на него и улыбнулся своими бивнями с железными наконечниками, легкий, неторопливый, ремесленник, довольный своей утренней работой.

«Хорошо», — сказал он. "Ты проснулся. Пришло время, старина. Мы с тобой собираемся убить Кортула".

Кредит: Грант Ховард

Патреон