Танцор

Мне сказали, что мне не следует это писать. Мои друзья, те немногие, что у меня остались, говорят мне, что публичное заявление о моем психическом заболевании будет неловким. Мой отец, как всегда сухой, напомнил мне, что это противоречит моим показаниям под присягой в суде. А я, со своей стороны, в глубине души знаю, что никто не должен знать, что произошло в лесу. Никто и никогда не сможет вернуться туда. Я знаю, что это неправильно, когда пишу это, но это не имеет значения. Моя репутация, моя свобода и даже то, что правильно — все это не будет иметь значения к завтрашнему утру. Я слышу, как моя смерть ждет меня возле этой больничной палаты. Я вижу его танцующим каждый раз, когда закрываю глаза. Мне больше нечего терять. Все, что мне осталось, это моя история.

Я начну с самого начала. Год назад я пытался покончить с собой. В то время я учился в старшей школе, и когда этот учебный год закончился, осенью мне пришлось повторить семестр. К тому моменту мои родители уже давно перешли черту с моей чушью. Они решили, что после обязательного пребывания в больнице я проведу лето, поправляясь. Я побывал в реабилитационных центрах, больницах и во всех подобных учреждениях города. В то время я принимал столько лекарств, что у тебя закружилась голова. Забрасывание деньгами и таблетками решения проблемы, похоже, не сработало, но мои родители не знали другого способа. Однако ничего не работало, поэтому на этот раз они закончили тратить деньги на традиционные решения. Вместо этого они решили, что пришло время начать вкладывать деньги в альтернативные решения — в частности, в экспериментальный ретрит для подростков из группы риска где-то на севере округа Вестчестер. Итак, как только я вернулся домой из больницы, мои сумки были упакованы, а мама ждала меня в машине.

По дороге вверх первое, что я заметил, выехав из пригорода Нью-Йорка, — это внезапно появившиеся деревья. Это странный способ выразить это, но это правильный путь. Одну минуту мы шли вверх по чему-то, похожему на главную дорогу. Мы прошли мимо магазина бубликов, продуктового магазина и такерии. Потом я увидел большой металлический знак. На нем было написано: «Добро пожаловать в деревню Брайарклифф-Мэнор, основанную в 1902 году». Как только я прочитал знак, он исчез, и внезапно я увидел только стену деревьев. Тротуар, который был слева от нас, исчез, его заменил берег реки Гудзон.

Может быть, я был всего лишь заурядным горожанином, но к тому моменту я начал чувствовать, что мы направляемся прямиком в глушь, и начал рассматривать возможность того, что мои родители решили высадить меня в лесу, чтобы меня больше никогда не видели, как проклятого ребенка в сказке. Оглядываясь назад, я не уверен, что был неправ, но в тот момент мысль рассеялась так же быстро, как стена деревьев. Внезапно мы снова оказались среди цивилизации, и я не мог видеть ничего, кроме пролетающих мимо одинаковых домов. Это продолжалось и продолжалось, кустарники переходили в пригород, пока машина ехала. По мере того, как мы приближались, я заметил, что время, проведенное среди густой суеты деревьев, становилось все дольше, в то время как индустриальные перерывы становились все короче. Мне хотелось уснуть, но вид здания за деревьями остановил меня. Я собирался спросить, были ли мы там, но потом увидел это.

Неверяще, подумал я; Это не отступление. Этого не может быть. Здание, которое я увидел, представляло собой развалины, какой-то сгнивший сарай, стоящий рядом с неуместной ивой, голой на холме сразу за лесной оградой. Было в этом что-то такое, что меня беспокоило, и я задавался вопросом, почему это несчастное здание до сих пор не снесли. Тогда у меня не было времени думать об этом. Теперь мне хотелось бы иметь это.

Прошло немного времени, прежде чем мы добрались до места. На дереве возвышалась деревянная вывеска в пионерском стиле с выжженной на ней надписью «Приют Тони Робертса для трудных подростков». Сразу за знаком была гравийная дорожка. Шумная, ухабистая дорога по гравию сначала проходила на фоне деревьев и кустарников, но вскоре растительность уступила место на левой стороне, и кусты исчезли, превратившись в болото, открывая болотистые местности на берегу реки. Когда окно машины было приоткрыто, я мог слышать крики водоплавающих птиц прямо над хрустом шин по импровизированной дороге. Мы сделали последний поворот, и я увидел, как в поле зрения появилось место отступления.

Все это место состояло из трех деревянных длинных домов, отходящих, как лучи, от одной центральной, гораздо более величественной хижины. Моя мама остановилась на парковке, и я заметил, что других машин там не так много, только один побитый красный «Субару» и пара белых фургонов с тем же логотипом, который я видел по дороге. Выйдя из машины и войдя в кампус, мы не увидели больше признаков жизни. Что-то было не так в этом месте, но сначала я не понял, что именно. Это заняло некоторое время, но я понял это еще до того, как мы достигли ступенек главного здания. Было тихо и ужасно. По дороге я слышал звуки природы, но среди хижин, на этой поляне, я не мог слышать ничего, кроме собственного дыхания.

Я не хотел входить и стоял неподвижно на плитах. Моя мать увидела мою задержку. Я волочил ноги, как ребенок. Она повернулась и бросила на меня испепеляющий взгляд. Она не сказала ни слова, но выражение ее лица было достаточно ясным. В нем говорилось: «После всего, через что ты нам пришлось пройти, мы все еще помогаем тебе, а теперь ты сражаешься со мной!» Я съежился при виде этого и, с небольшим усилием, заставил себя подняться по деревянным ступеням в сторону главного офиса.

Почти как только я добрался до главной площадки, двойные двери каюты распахнулись. Из дверного проема вышла маленькая женщина, которую я принял за титулованную Тони. На вид ей было около сорока. Ее угольно-черные волосы с проседью были заплетены в замысловатую косу, а морщинки от улыбки пролегали по краям рта. Ее одежда была более практичной, чем волосы. На ней была рубашка на пуговицах с короткими рукавами, заправленная в коричневые брюки-карго, заправленные в черные резиновые сапоги, внизу которых, казалось, была запекшаяся засохшая грязь. Она тепло посмотрела на нас сквозь очки с толстыми стеклами и протянула руку. Она пожала руку моей матери, а затем мне. После крепкого рукопожатия и дружеского приветствия она подтвердила правильность моих предположений и представилась как доктор Тони Робертс, психиатр и основательница этого ретрита.

Доктор махнул нам рукой через двойные двери. Интерьер оказался не таким деревенским, как я думал. Стены, обшитые деревянными панелями, встречались со сводчатым потолком, поддерживаемым четырьмя величественными дубовыми колоннами. Стены были украшены пасторальными картинами. Животные паслись на фоне захватывающих дух видов и красивых полей. Я подумал, что мне понравилось это здание. Каким-то образом ему удалось почувствовать себя одновременно стильным и уютным.

Из этого вестибюля нас направили к большой стойке регистрации. Он был изготовлен из окрашенного в черный цвет дерева и позолочен латунью. Его массивную поверхность украшали старинный на вид кирпичик рабочего стола в одном углу и несколько неустойчивая на вид башня с документами в другом. За столом сидел молодой помощник доктора.

Он был красив, почти оскорбительно. Мужчина выглядел как стандартная фотография какого-то героя-футболиста из родного города. Светлые волосы и голубые глаза обрамляли красивое лицо, приятно контрастировавшее с широкими плечами и мускулистыми руками. Он представился как Джеральд, а затем сказал: "Ну, во всяком случае, так меня называет мой отец. Мои друзья могут звать меня Джерри". В его тоне я увидел предложение любезностей, если не настоящей дружбы, и возненавидел его за это. На его добрый жест я ответил холодным замечанием.

«Приятно познакомиться, Джеральд», — сказал я без намека на обаяние. Я сразу увидел, что замечание сработало именно так, как я задумал. «Джерри» отказался от демонстративного дружелюбия и передал документы, не сказав ни слова. Доктора это явно позабавило, и она улыбнулась мне, пока мы пошли заполнять формы.

Прошло, как казалось вечностью, но, по всей вероятности, всего около десяти минут, и мы закончили оформление документов. Моя мама подошла, чтобы вернуть его, и вот так Доктор прервал непринужденный разговор, который у нее был с Джеральдом. Она провела мою маму через дверь поменьше за стойкой регистрации.

Я хорошо знал это ожидание, долгую скуку, когда родитель разговаривает с авторитетным лицом, находящимся за пределами слышимости. Я приготовился к долгому нервному дежурству в зале ожидания, но, к моему удивлению, на этот раз я не нервничал. Я действительно начал чувствовать себя немного взволнованным. Я решила, что мне понравился этот Доктор, более того, мне понравилось и это место. Было тепло и полно возможностей для развлечения. На мгновение я забыл ужасную тишину снаружи и почувствовал себя снова ребенком в летнем лагере, беззаботным и невинным.

Я улыбнулась и решила, что предпочитаю ждать в ожидании, а не считать минуты в страхе. Несмотря на эту вновь обретенную признательность, мне не пришлось ждать так долго. Внезапно я услышал, как открылась дверь. Казалось, совсем не прошло времени с тех пор, как моя мать впервые вошла в эту дверь, но вот она снова вышла, и меня приветствовал восторженный доктор Робертс.

Когда я подошел к двери, меня охватило какое-то чувство. Это было нечто ползучее, которое подкрадывалось ко мне с тех пор, как мы впервые приехали. Это было ощущение возраста, ощущение того, насколько древним было это место. Здание было старым. Я чувствовал его запах в затхлом воздухе и слышал его в скрипе фундамента. Это древнее чувство охватило меня в полную силу, когда я увидел маленькую дверцу. Я услышал его воющую мольбу, когда он наклонился назад на черных железных петлях, и, прежде чем дверь успела закрыться, я заметил еще две вещи, которые закрепили это чувство. Первой была полированная латунная дверная ручка, на которой было выгравировано изображение танцовщицы. Фигура на дверной ручке была заманчива, ужасно реалистична и завораживающе красива. Это был мужчина, вытянутый в арабеске, его длинные ноги вытянулись во всю длину, обнажая стройные мускулы под купальником. Мне показалось, что танцор почти двигался, когда его металлическая фигура мерцала в лучах полуденного солнца.

Из транса танцора меня вывел лишь легкий кашель доктора Робертса. При звуке я оторвал взгляд от дверной ручки и встретился с ее взглядом. Я видел, как она ждет, выжидающая и уравновешенная. Я знал, что задержался слишком долго. С этими словами я последовал за ней в пустой офис. С тех пор я старался не выглядеть таким потерянным. Я не хотел произвести плохое первое впечатление на человека, который в конце концов имел власть принудить меня к принудительному заключению.

Оставив танцора позади, я почувствовал странное чувство беспокойства, охватившее мои плечи. Дверная ручка действительно была произведением искусства, но что-то в ее неземной красоте заставило меня нервничать и бояться больше, чем я мог бы признать в то время.

Внезапность этого нового ощущения в сочетании с другими странностями положила конец хорошему настроению, которое мне удалось накопить из дружеской атмосферы и уютной комнаты ожидания. Внезапно я перестала быть беззаботным ребенком в летнем лагере. Вместо этого я снова оказался жирным придурком-самоубийцей, который не смог окончить среднюю школу. Вспомнив себя, я вспомнил и свое здоровое недоверие к врачам.

Доктор Робертс позволил двери закрыться самостоятельно и сел. Она склонила голову и сказала: «Во-первых, я хочу выразить свое искреннее удовлетворение вашим решением изменить свою жизнь к лучшему этим летом». Ее слова показались бесплодными, и я похолодел. Во второй раз за день я решил быть злым. Я ждал ответа, сел на одно из кресел и посмотрел через стол на Доктора с полным безразличием. Я проигнорировал ее комментарий. Вместо этого я задал собственный вопрос, который показался мне гораздо более интересным. «И вообще, сколько лет этому месту отцов-основателей?». Вопрос был искренним, но чувство было коварным.

Я проявлял полную незаинтересованность в разговоре и отклонялся от темы. Я прекрасно знал, что это проверенный способ разозлить специалистов в области психического здоровья любого мастей. Но, к моему удивлению, моя техника не удалась. Вместо раздражения на ее лице я увидел, как Доктор загорелся. Она подарила мне улыбку, полную приятных сюрпризов. В этой улыбке я увидел радость, которую она испытала, когда кто-то другой проявил интерес к давней гиперфиксации. «Конечно, так оно и есть», — сказала она. "Здание, в котором мы сейчас находимся, было построено Джеймсом Ван Янсеном. Он был наследником старинной семьи. Возможно, вы даже слышали о них". Она остановилась и продолжила только тогда, когда мое замешательство стало очевидным. «Ван Янсены были древней семьей, аристократами Старого Нью-Йорка, восходящей к самым первым голландским поселенцам».

Я мог видеть, как глаза доктора светились чистой выраженной академической страстью, качество, которое начало проявляться в возбужденном тоне ее голоса. Она продолжила: «В любом случае, еще в начале двадцатого века Джеймс построил здесь это здание в качестве летнего домика, а также немного сельскохозяйственных угодий в нескольких милях отсюда, чтобы обеспечить доход, который его дети смогут унаследовать после его смерти». Казалось, она собиралась продолжить, но Доктор остановилась и перевела дыхание. Несмотря на ее явное желание продолжить лекцию, Доктор. Робертс глубоко вздохнул и вернулся к делу.

«Остальное, что знаю, я расскажу тебе позже, но сейчас нам нужно закончить кое-какие дела». Вслед за этим она еще раз улыбнулась, и, оказавшись против, я почувствовал себя непринужденно. Доктор и ее искреннее удовольствие от истории этого места воодушевляли, и я решил проигнорировать чувство, которое у меня возникло по дороге внутрь. Внезапно древнее затхлое чувство было смыто, и на его месте снова появилось тепло. Я снова был в летнем лагере.

За этим последовал разговор, который мне до сих пор дорог. Это было просто и совершенно ничем не примечательно. Мы говорили о моей истории, о том, почему я приехал в это место и о моих надеждах на будущее. Это было совершенно ничем не примечательно и совершенно мило.

В тот день я в последний раз чувствовал себя комфортно.

Когда наше интервью завершилось, было около четырёх часов. «Есть еще одна вещь, которую нам нужно прояснить», — сказала доктор Робертс, доставая еще одну форму и протягивая ее через стол ко мне. Я взял его и увидел, что это список правил. Большинство правил были типичными для подобных мест. Газета запрещала употребление алкоголя, использование телефонов и других электронных устройств и множество других несущественных вещей. Что привлекло мое внимание, так это один пункт: написано простым шрифтом: «Ни при каких обстоятельствах не заходить в лес ночью».

В этом сразу было что-то зловещее, но это было настолько нормально, что я не чувствовал необходимости портить хорошие отношения, которые я установил с доктором Робертсом, задавая, по моему мнению, бессмысленные вопросы о совершенно безобидном правиле. Я ничего не сказал, но что-то пошло не так. Странное чувство вернулось. Но Доктор. Робертс продолжил, как будто все в порядке. Она прочитала правила вслух и, закончив, сказала: "Вот и все. Я не хочу тратить свое время на микроменеджмент вами больше, чем вы. Так что, если мы можем со всем этим согласиться, то на этом мы закончили и можем продолжить ориентацию". Я кивнул в знак согласия с правилами, но промолчал. Доктор снова улыбнулся мне и сказал: "Хорошо. Давай попрощаемся с твоей мамой. Тогда мы сможем встретиться с остальными".

Мое прощание с мамой было отрепетировано. Это было то, что мы делали тысячу раз, и мы оба подозревали, что в конечном итоге нам придется делать это снова. Были крепкие объятия и пустое «Я люблю тебя», а затем, без эмоций, я обнаружил, что махаю рукой на прощание, когда она уехала на своей машине. Когда я смотрел, как моя семейная машина завернула за последний поворот гравийной дорожки впереди и исчезла, на мгновение мне показалось, что я вот-вот расплачусь. Не потому, что я скучал по ней, а из-за странного отчаяния. Как будто меня бросили во что-то ужасное, чего я не мог ни увидеть, ни понять. В то время это не имело логического смысла, поэтому я списал это на преходящее чувство, которое я умел игнорировать. Я подавил свои опасения, когда машину поглотили деревья. Несмотря на то, что это была середина летнего дня, я едва мог видеть сквозь линию деревьев. В лесу было темно, и чем больше я всматривался в него, тем сильнее становилось чувство отчаяния.

Я отвернулся и обнаружил, что мне не просто «чувствуется» желание плакать. Мои щеки были мокрыми от теплых слез. Я отвернулся, пытаясь прийти в себя, чтобы Доктор не заметил моего беспокойства. Когда моя мать ушла и бумаги были подписаны, пришло время присоединиться к остальным, и мне не хотелось делать это в слезах.

Еще через мгновение меня увели со стоянки к одной из трех внешних кают. Здание, в которое меня отвезли, было гораздо менее сложным, чем основное строение. Она была построена из простых коричневых деревянных реек, а дверь имела простую ручку. Никаких танцующих медных украшений не было видно.

Внутри здания на скамейках вокруг длинного рабочего стола сидели трое подростков. Повсюду были нанизаны бусы и веревки. Во главе стола сидел старик в рубашке-поло, представившийся как мистер Р. Акер. Старик поспешил сообщить мне, что остальных, мальчика и двух девочек, зовут Ник, Кассандра и Ширли. Первой я заметил Кассандру. В простом смысле она была хорошенькой: с зачесанными клубничными светлыми волосами и легкой улыбкой. Глядя на девушку, я не мог себе представить, как такая, как она, могла оказаться в таком месте. Ширли была противоположностью своей спутницы во всех отношениях. Неухоженные темно-каштановые кудри выбивались из ее головы и закрывали большую часть лица. Судя по тому, что я мог видеть, у нее было кислое выражение лица, и она была именно тем человеком, которого я ожидал здесь встретить. Я сел рядом с Кассандрой, но Ширли бросила на меня испепеляющий взгляд, поэтому я сел рядом с Ником. Мальчик был очень высоким и долговязым. В шестнадцать лет он был тощим до кости и ростом более шести футов. В его проницательных темных глазах была напряженность, которая, казалось, пронзала сердце того, на кого он направлял свой взгляд. Его густые, вьющиеся черные волосы были коротко подстрижены, контрастируя с поразительно бледной кожей, и Акер сказал мне, что мы собираемся спать вместе. Но это будет позже, а сейчас он очень строго сказал мне, что мы будем делать ловцов снов.

Это оказался еще один час очень скучных занятий декоративно-прикладным искусством, часто перемежающихся халтурными жизненными уроками и скучными крупицами мудрости от нашего надсмотрщика в розовой футболке. Ник молчал, а девочки шептались, и они ясно дали понять, что это не для моих ушей. Они оба, казалось, совершенно не интересовались мной, если не считать случайных взглядов искоса. В конце концов, у нас закончились запасы. М-р Акер отправил нас с Ником в заднюю часть хижины за еще бусами и веревкой. По пути к складу Ник наконец заговорил.

— Ты думаешь, я сумасшедший? вопрос застал меня врасплох, но когда я снова посмотрел на него, я увидел что-то новое в его напряженном взгляде. Это было игриво, искренне и ярко. Это было едва ли не более шокирующим, чем вопрос, но, не желая разочаровывать моего лучшего друга, я ответил. «Я имею в виду, учитывая, где мы находимся… вероятно». Ник на мгновение замолчал, и я почувствовал, что молчание отражает все ошибки в моей попытке пошутить. Я начал бояться, потому что постоянный вопрос: «Почему он здесь?» Возникло в моем сознании. Пронеслось в моей голове. Я начал представлять себе некоторые особенно яркие сцены, когда мальчик снова меня удивил. Улыбка расплылась по его бледному лицу. «Это справедливо». Он усмехнулся. Я нервно рассмеялась, и он улыбнулся в ответ. После этого лед тронулся, и мы стали верными друзьями.

День продолжался, и мы с Ником провели его в приятной беседе. Дела и вынужденные экскурсии пролетели незаметно. Групповая терапия, обед и свободное время под присмотром — все это прошло в теплом свете хорошей компании. Наконец, после того, как нам показалось, что времени совсем не осталось, мы оказались на своих койках, уже после того, как погас свет, все еще непрерывно разговаривая. Мы спорили о том, кто победит в состязании в клетке между гориллой и медведем гризли. Разговор, перед которым, как я обнаружил, не мог устоять ни один энергичный мужчина или мальчик. Ник указал на достоинства медвежьих зубов и когтей, но в разговоре наступило затишье. Я начал чувствовать, насколько я устал.

Тяжелые веки начинают опускаться и закрываться, и Ник переходит от тишины к тишине. Наконец он сказал это. Он тихо спросил меня: «Ты тоже это слышишь, да?». «Что слышишь?» Я пробормотал в ответ: «Лай». он ответил. «Конечно», — сказал я, продолжая засыпать. «Это моя собака», — сказал Ник как себе, так и мне. Теперь он бормотал: «Я не делал того, что они сказали». Я устал и обращал внимание лишь наполовину, но ответил: «Правильно, чувак». чтобы успокоить его. Мои заверения не сработали, и Ник продолжил бормотать. «Он все еще там, в лесу». Я не понимал, о чем он говорит, но чувствовал, что должен продолжать соглашаться, чтобы он позволил мне поспать. — Ты ведь тоже слышишь лай, да? Он спросил еще раз. "Ты же знаешь, что я не сумасшедший, да? "Правильно, чувак", - сказал я снова и заснул.

Той ночью мне приснился Духовой Танцор. Я это хорошо помню. Я сидел высоко в одной из тех позолоченных лож, которые можно найти в оперном театре и предназначенных для того, чтобы держать выдающихся джентльменов подальше от простого народа. Бесчисленные ряды сидений были пусты, а в остальных ложах было темно. Насколько я мог видеть, кроме меня, зрителей вообще не было. Танцор находился на сцене, исполняя бесчеловечный балет. Его руки были согнуты в суставах, а ноги поднимали его огромными прыжками и прыжками, которые не мог совершить ни один человек.

Я почувствовал, как меня тянет к танцору: сначала я наклонился вперед на своем сиденье, а затем практически свисал с перил, готовый упасть на сцену. Именно тогда танцор закончил свое выступление и низко поклонился, но когда он снова поднялся, что-то изменилось.

Внезапно меня больше не было в театре. Я стоял ночью на холме, позади меня стоял гнилой сарай, а передо мной ива. Танцор тоже был там, но он был другим. Он был худым, почти скелетом. Там, где когда-то его оливковая кожа туго натягивалась на обвисшие мышцы, теперь она прилегала к его изуродованным конечностям, как свободная одежда. Эта высохшая оболочка человека смотрела на меня запавшими бледными глазами. Он еще раз поклонился и начал выход на бис.

Этот новый танец был мрачным зеркалом его первого выступления. В этом разрушенном состоянии я мог видеть обнаженную Его благодать. То, что когда-то было воплощением элегантности, теперь превратилось в жуткое зрелище хруста костей и размыкания суставов. Казалось, он качнулся и пронесся по ландшафту и начал танцевать по кругу вокруг холма. Когда он вернулся к иве, танцор еще раз поклонился, прежде чем покачнуться на пятках и упасть в открытую могилу. Я проснулся в луже пота, запутавшись в простынях и вцепившись в каркас кровати. Я задыхалась, и мне потребовалось много времени, чтобы остановить бешено колотящееся сердце. Когда я наконец пришел в себя, я сел на кровати и обнаружил, что Ник смотрит на меня с пола. Я подпрыгнул, когда увидел его, но он только засмеялся и сказал: «Спокойно спишь?» — спросил он, и когда я достаточно оправился от его удивления, чтобы ответить, единственный ответ, который я смог придумать, был честным. — Нет, — сказал я категорически. Ник улыбнулся на это и сказал: «Здесь никто этого не делает».

Его ответ успокоил меня, и я начал смеяться. «Это мой друг», — напомнил я себе. Я скользнула обратно на спутанные простыни и хмыкнула. — Ты напугал меня до чертиков, — сказал я через мгновение. Ник снова рассмеялся, прежде чем ответить: «В этом и была суть». Потом мы оба смеялись, и чем больше мы смеялись, тем дальше казался холм из моего сна. Вскоре в дверь нашей каюты раздался стук. Это был Джеральд, прибывший с нашими лекарствами. Мы приняли таблетки и быстро оделись, прежде чем последовать за мужчиной на завтрак. Я помню, какой быстрой показалась мне дорога до столовой, когда Ник был рядом со мной. Остаток дня в такой хорошей компании пролетел быстро и беззаботно. Наша утренняя прогулка сменилась групповой терапией, а затем обедом. День пролетел быстро, незаметно.

Казалось, совсем не прошло времени, как мы оказались в последнем сиянии летнего вечера. Мы стояли снаружи. Джеральд и мистер Акер принесли мольберты, холст и краски. Мы наблюдали закат над рекой, и нам было приказано нарисовать то, что мы увидели. Доктор. Робертс назвал это «естественной арт-терапией», я назвал это чушью, но, полагаю, это было лучше, чем психиатрическая палата.

Ширли и Кассандра, как всегда, работали и болтали на дальнем конце лужайки, а мы с Ником стояли ближе к зданиям. Я не был в восторге от этого упражнения, но мой друг был полностью сосредоточен. За час, который мы потратили на рисование, Ник показал себя настоящим художником. Он работал над поистине замечательной импрессионистической интерпретацией пейзажа. Было искренне приятно наблюдать за его работой, но с тех пор, как мы начали работать, прошел уже час, и с тех пор он ни разу со мной не разговаривал. Мне стало скучно, и в своем беспокойстве я совершил немыслимое. Я решил поговорить с Джеральдом.

Подойдя к квадратноплечей блондинке-помощнице, я все еще решал, буду ли я действительно дружелюбен или просто хочу трахнуться с бедным парнем. Однако, когда я подошел ближе и увидел его, прислонившегося к дубу, мне вспомнился лес, и я решил, что у меня все-таки есть к нему настоящий вопрос.

«Эй, Джерри!» Мое использование дружелюбного уменьшительного слова явно застало здоровяка врасплох, и он подозрительно приподнял бровь. Я видел, что он помнит мой ледяной характер вчерашнего дня. Он колебался, но, похоже, воспринял мое вновь обретенное дружелюбие как должное. — Эй, — осторожно ответил он. Я сложил руки за спиной, наклонился вперед на носках, иронически демонстрируя ребячество, а затем заговорил. «Вы знаете, я прекрасно провожу время, занимаясь декоративно-прикладным искусством, рассказывая о своих чувствах и тому подобном». Я почувствовал, как мой голос начал иронизировать почти сразу же, как только я начал принимать, но простое лицо Джералдса не выдавало никакого понимания моей насмешки. Искреннее проявление сострадательного взрослого было для акулы равносильно крови в воде, и искушение к жестокости начало брать верх над моим искренним любопытством. Тем не менее, я продолжил и продолжил свой вопрос. "Ну, мне интересно, почему мы не проводим время в лесу. Они прямо там, и я уверен, что поход сотворит чудеса с нашим "психическим здоровьем""

Когда я закончил говорить, я не смог сдержать язвительности в своем голосе. Сначала я думал, что наконец-то добрался до Джеральда. У него было серьезное выражение лица, и он, казалось, серьезно обдумывал, как ответить, но когда он это сделал, это было в форме собственного вопроса.

«Вы знаете тот старый сарай, который вы видите с дороги по дороге внутрь». У меня кровь похолодела при упоминании о руинах, и я был уверен, что страх отразился на моем лице. Я почувствовал, как мое горло сжалось, когда воспоминания из моего сна начали возвращаться. Я заставил себя кивнуть, и Джеральд пошел дальше, обезглавленный или не осознающий моего растущего ужаса. "Кто-то купил эту землю несколько лет назад. Я думаю, они планировали снести эту чертову штуку, но они там кое-что нашли". Джеральд сделал паузу и огляделся вокруг, словно высматривая подслушивающих. Когда он продолжил, то тихим голосом: "Я не знаю точно, что это было, но я знаю, что это был какой-то исторический артефакт колониальных времен. Я слышал, как Тони говорил об этом с кем-то по телефону". Теперь он говорил быстрее, увлеченный историей: "Некоторые люди из Колумбийского университета пришли посмотреть на это. Они копали там уже некоторое время, и именно поэтому вход в лес был закрыт. Доктор Робертс не хотел мешать их работе, пока вы, ребята, бродите по лесу". На этом он остановился, и я был готов вернуться к Нику. Меня этот ответ удовлетворил, но Джеральд меня остановил.

«Ну, на самом деле, — сказал он, — они прекратили копать на прошлой неделе, — так что у нас должно быть все ясно, чтобы вскоре снова отправиться в поход, если вы этого хотите, но я не уверен, что я бы сделал это», — сказал доктор Робертс… — Он оборвал себя, очевидно, он сказал вне очереди.

По его виноватому выражению лица было ясно, что Джеральд раскрыл больше, чем собирался, и мой интерес возобновился. Я спросил его: «Что она сказала, Джерри?» — спросил я, задыхаясь. Он глубоко вздохнул и приготовился закончить свой рассказ, но был уже слишком увлечен повествованием, чтобы думать о последствиях. — Все, что я знаю, — мрачно сказал он, — это то, что там был раскопан какой-то ящик. В нем находились драгоценные металлы, несколько старых книг и человеческие останки».

Слова Джеральда тяжело повисли в воздухе, и мой разум начал думать о последствиях того, что я узнал. — Тебе пора вернуться к рисованию, уже почти время ужина. Его голос теперь был суровым, наказанным за свою ошибку. Дружеская снисходительность сменилась знакомой маской власти. Я поплелся по его команде, мои мысли все еще шатались.

Возвращаясь по большой лужайке, я пытался убедить себя выбраться из параноидальной спирали, в которой оказался. Я мог с уверенностью сказать, что я не в своем уме, и то, что я был там, должно было быть достаточным доказательством этого. И все же я не мог избавиться от тревожной мысли, что все, что я видел во сне, имело какую-то связь с тем, что было найдено на этом холме.

Как только я добрался до своей незаконченной картины, я услышал, как Джеральд окликнул нас, крича, что пора ужинать и нам лучше отойти назад. Я наклонился, чтобы взять кисть и поддон, но мое внимание привлекла вспышка чего-то яркого в лесу. Я увидел светлые волосы среди деревьев и бледное лицо, выглядывающее из-за опушки леса. На мгновение я подумал, что это, должно быть, была Кассандра; возможно, она решила сбежать или поиграть в какую-нибудь игру, но когда я посмотрел на остальных, я ясно увидел, как она разговаривает с Ширли.

Когда я снова посмотрел на лес, лица уже не было, и не было и намека на светлые волосы. Я пытался убедить себя, что вижу вещи. «Это действительно лучшее объяснение», — подумал я. Это не сработало, и я почувствовал, как паника поднимается в моей груди, когда я собрал свои художественные принадлежности и направился в столовую на ужин.

Обед прошел быстро и неприятно. Остальные разговаривали между собой как обычно, и, похоже, никто из них не разделял моего беспокойства. Я пытался использовать это как доказательство своей собственной иррациональности, но, несмотря на все мои усилия, меня это не убедило. К тому времени, когда нам дали ночное лекарство и отправили спать в наши каюты, я оставался на грани изнурительного ужаса.

Когда я тем вечером лег спать, я заметил, что Ник смотрит в окно на деревья. Он стоял там уже почти двадцать минут, и я начал за него волноваться. — С тобой все в порядке, чувак? Я спросил его. Когда он ответил, его голос казался далеким. «Да». это все, что он мне сказал. Я не хотел его давить. Хотя за последние полтора дня мы сблизились, я быстро вспомнил, что это все еще не более чем незнакомец. Я решил не давить на него. «Хорошо», — сказал я. В моем голосе прозвучала небольшая озабоченность. — Ну, я сейчас выключу свет. Ник не удосужился ничего сказать в ответ. Он лишь лениво помахал рукой, показывая согласие.

Лежа в темноте, я почувствовал, что начинаю засыпать. Я закрыл глаза и услышал, как Ник уходит от окна к нашим койкам. — Ты веришь мне, да? Я слышал, как он спросил. Я хотел успокоить его, но был утомлен за день, и все, что я смог сделать, это приглушенное «Хм». Последнее, что я услышал от Ника перед тем, как наконец заснуть, было: — Я знаю, ты мне веришь.

Я проснулась в объятиях и знала, что сплю. Я был не в себе. Я даже не был человеком. Пальцы моего старого друга сжали мои собственные. Его корни обнимали мою голову, а листья играли на моих тонких волосах. Я сморгнул грязь с глаз и начал ерзать под своим земляным одеялом. Мой сон был древним и глубоким. У моих ног было движение, первое, что потревожило это место за все мои долгие годы. Мои бледные глаза сморгнули остатки мусора. Со своего земляного ложа я увидел знакомую картину. Гниющий сарай, с давно содранной красной краской, стоит одиноко на холме, лишенный всякой жизни, кроме моей дорогой, склоненной и тонкой ивы. Вокруг нас текли бурлящие и бурлящие воды загрязненного, медленно текущего ручья. Дерево было моим другом, и река говорила со мной на языке булькающих стонов, который я хорошо знал, но существо у моих ног было новым. Я улыбнулся при виде этой штуки. Это была широкая улыбка, неестественная, и вслед за ней в мой открытый рот упала встряхнутая земля.

Я почувствовал знакомый букет сырой земли. Осторожно и с грацией танцора я высвободил пальцы из объятий дерева. Мой друг ответил мне, и его цепкие корни медленно отпустили мои руки. Но я был быстрее старого дерева, намного быстрее. Осторожно, но с большой скоростью я высвободил пальцы из ослабевшей хватки дерева и пронзил землю руками. Я вырвался на свободу и почувствовал прохладный воздух на своих длинных руках, прежде чем прижаться к мягкой земле и вытащить себя из могилы. Когда я поднялся, еще больше грязи хлынуло вниз по моим бокам и через абсцесс в моей высохшей груди, заполняя неглубокую дыру, в которой я спал.

Внезапно выпрямив мощные ноги, я снова встал. Освободившись наконец на земле, я перепрыгивал с ноги на ногу. Это танец. Танец, который я хорошо знаю: танец пробуждения и танец ночи. Это танец охоты, танец чего-то уже нечеловеческого. Я трижды обогнул старый сарай прыжком и рывками. Мои ноги двигались одновременно грациозно и резко. Полузапомнившиеся пируэты заканчиваются, затем резкий поворот назад, а затем резкий, мощный рывок вперед. Это полузабытый сон давно минувших ночей, проведенных в песнях и танцах при свете костра. Теперь не было ни огня, ни пения, только холодное, бесчувственное движение.

На третьем круге вокруг холма я снова услышал шум. Моя голова повернулась на месте, чтобы посмотреть на его источник. Там, у подножия моего холма, обитало маленькое желтое существо. Я увидел опущенные уши, потемневшие от крови, и черные глаза, уставившиеся на меня. Существо молчало. Неестественно тихо для собаки. Я медленно наклонился и протянул одну паучью руку, чтобы коснуться его мягкой шерсти. Когда первый почерневший, испачканный грязью ноготь коснулся блестящей шерсти животного, оно издало всхлип. Я почувствовал, как последние остатки первобытного прикосновения тянутся к моей руке, когда обхватывал ею живот собаки. Впервые с тех пор, как я прилег здесь отдохнуть, я вдохнул воздух. При впуске он дребезжал, а грязь в моих легких издавала скрипучий звук, когда его потревожили. Я ответил, жестоко имитируя хныканье собаки. Из пересохших губ вырвался пронзительный бормотающий звук, лишь изредка прерываемый земляной массой. Собака вздрогнула в моих объятиях. Первые проявления подавленной панической реакции. Мне это не понравилось, поэтому я начал сжимать и, сжимая, продолжал имитацию. Бормотание продолжало расти сначала выше, чем ниже, пока не превратилось почти в хныканье – и собака умерла.

Я проснулся с криком и хваткой воздуха. Когда я понял, что в мои легкие ворвался воздух, а не грязь, я смог остановиться, и крик перешел в плач, когда я вспомнил о собаке. Я чувствовал такую злобу и познал такую радость от страданий, которые видел. Однако сейчас всего этого уже нет, и вместо него остались только горячие слезы и мучительные рыдания, когда я думал о взгляде маленького существа, когда оно умирало в страхе и вдали от дома.

Я не мог перестать плакать, пока Ник не проснулся и не спрыгнул с верхней койки ко мне. Он приземлился с глухим стуком, и в его широко раскрытых глазах я увидел беспокойство вместо обычного горения. Он выглядел обеспокоенным, но по его ответу я понял, что он ничего такого не видел раньше. — Ты хороший человек? — сказал он дисциплинированным, спокойным тоном. Это был не столько вопрос, сколько рекомендация. Мы оба знали, что мне лучше вести себя хорошо, иначе я могу оказаться запертым где-нибудь намного хуже, чем это убежище. Наконец мне удалось выговорить: «Просто кошмар, чувак. Я в порядке." Слова вылетели быстро, и я запаниковал, но начал медленно дышать. Потом я повторил эту фразу еще раз, и слова стали меньше походить на ложь. Этот ужасный холм казался еще дальше, и солнечный свет, льющийся в окна, смыл страх. Я посмотрел на друга, и мои рыдания утихли. Мне удалось произнести еще несколько слов: «Не говори Тони».

При этих словах Ник, казалось, немного успокоился. С этим намеком на обман он снова оказался на знакомой территории. — Я понял, братан. Я слабо улыбнулся и подумал про себя: «Я знал, что ты это сделаешь». Никто из нас не хотел вопросов, которые мог вызвать этот инцидент. Из опыта я извлек урок: доверяя терапевту, нельзя ничего получить. Тем не менее, когда я отдышался, что-то внутри меня поняло, что я должен сказать доктору Робертс, что с ее убежищем что-то действительно не так. Я знал, что она должна узнать об этом как можно скорее, но ничего не сказал. Я ничего ей не сказал, пока не стало слишком поздно.

Мы молча оделись и поспешно покинули каюту. Утро было прекрасным. Утреннее солнце сверкало над рекой, в воздухе дул ветерок, но это не имело значения. Для меня это была еще ночь. Все, о чем я мог думать, это лес. На меня все еще смотрели. Ник все еще смотрел на меня, явно обеспокоенный.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него, и то, что я увидела, заставило меня похолодеть. В его глазах, уже почти знакомых, я увидел вспышку злобы из моего сна. Я боялась, но не могла этого показать. В этот момент я увидел, как бровь моего друга нахмурилась от беспокойства, и вместе с этим оно исчезло. В этих глазах снова не было ничего, кроме Ника, но у меня остались воспоминания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я резко обернулся и проигнорировал его. Я задавался вопросом, не схожу ли я с ума. Это не было невозможно. Я подумал про себя: «Может быть, лучше, если я сумасшедший, чем все это будет реальностью». Мне снова захотелось паниковать. Мне хотелось закричать и бежать в укрытие, но я решил поспешить по дороге в столовую. Я открыла дверь на завтрак и придержала ее для Ника, не из вежливости, а просто чтобы снова увидеть эти глаза и убедиться, что они принадлежат ему.

Когда я посмотрел на него, я увидел веселье. Он засмеялся: «Какой джентльмен», — сказал он с притворной признательностью, прежде чем пройти мимо меня. Я остановился, чтобы собраться с силами. Я в порядке, сказал я себе. Это был просто кошмар, и мне, вероятно, что-то почудилось, но я знал, что это неправда, и позволил дверям захлопнуться за мной и повернулся лицом к остальным.

Доктор сидела во главе стола, Джеральд и девочки слева от нее, а Ник справа. «Похоже, мы все здесь», — сказала она, беря вилку. Она указала на меня и сказала: «Тебе лучше побыстрее поесть. У нас впереди целый день». Для меня это не имело значения. Насколько мне было важно, мы могли бы начать день прямо тогда. Я не был голоден, но старался казаться нормальным. Разговор продолжался вокруг меня, пока я без особого энтузиазма ковырял уже остывшие яйца. Доктор вернулась к разговору, который она вела с Джеральдом, и Ник с радостью присоединился к нему. Я промолчал, но, оглядывая стол, заметил, что я не единственный, кто выглядел хуже изношенного. Кассандра была совершенно другой, чем накануне. Исчезли ее жизнерадостный характер и легкая улыбка. Вместо этого появились темные круги под глазами и выражение паники на овальном лице. Даже Ширли выглядела встревоженной, в меньшей степени, чем ее подруга, но ее обычная гримаса в то утро казалась немного более искренней.

Через некоторое время, Доктор. Робертс поднялась со своего места и сказала нам, что пора начинать день. Далее она рассказала, что мы начали с занятий декоративно-прикладным искусством, пошли на групповую терапию и закончили день вечерней прогулкой в лесу. При этом я похолодел. Мне хотелось закричать и сказать ей, насколько это плохая идея, но я этого не сделал. Я просто молчал и пытался принять это.

К тому времени, как мы достигли начала тропы, солнечное утро сменилось нетипично туманным днем. И без того непроходимый лес стал еще темнее. Доктор. Робертс повел их в лес. Она выглядит подготовленной с головы до ног. Ее темные волосы были собраны в пучок под шляпой от солнца, и на ней были кроссовки для бега по пересеченной местности. Ник внимательно следовал за ней. Я не хотел этого делать. Никто из них не знал, куда они на самом деле идут, а если бы они знали, мне следовало бы сразу же убежать. Мой мозг кричал мне, чтобы я развернулся, ушел и не останавливался, пока не вернусь в город, но я все равно последовал за ним. Я знал, к чему приведет, если я скажу правду. Это привело бы только к новым вопросам, а затем, возможно, обратно в психиатрическую больницу. Я не мог этого допустить. Я знал этот ужас и отказался возвращаться к нему, поэтому неохотно пошел в лес и в туман.

Прогулка была напряженной. В молчании прошли долгие отрезки времени. Когда шел разговор, разговаривали только взрослые. Прошло около двух миль, когда все наконец начало ломаться. В этот момент Доктор замолчал. Джеральд и Акер пытались, но безуспешно пытались вступить с нами в контакт уже почти час, и хотя их усилия казались весьма жалкими, Кассандра наконец сломалась. После нескольких часов панического бегания глаз и почти гипервентиляции она, наконец, впала в полноценную паническую атаку. «Я хочу домой!» она кричала. «Я хочу домой! Я хочу домой!» она не переставала кричать. Она начала топать ногой и выглядела как капризный ребенок. Это было бы жалко, если бы страх в ее глазах не был таким реальным. Доктор повернулся и указал Джеральду острым взглядом. Он шагнул вперед, но в этот момент Кассандра повернулась к нему лицом. «Держись от меня подальше!» она кричала. Он пытается успокоить ее, сказать, что он здесь, чтобы помочь, и что «все будет хорошо.

Джеральд продолжил, и, как ни странно, Кассандра выглядела так, будто она действительно успокоилась, достаточно спокойна, чтобы хотя бы выбраться из леса. В этот момент его прервали. Ширли врезалась в него, ее фасад мрачного стоицизма был полностью разрушен. «Не трогай ее!» она кричала. Ее глаза были дикими, и казалось, что она была готова сделать гораздо больше, чем просто кричать. Однако в этот момент вмешался мистер Акер. Старик оттащил Ширли от своего младшего коллеги. Внезапно Джеральд оказался на земле, а Ширли, пинаясь и крича, парила в воздухе, которую удерживал краснолицый Акер. Касандра исчезла и убежала по тропинке. Казалось, это полный хаос, и это была последняя попытка спасти ситуацию, Доктор. Робертс приступил к действию. Она повернулась к Эккеру, лицо которого теперь стало немного менее красным. Ширли перестала брыкаться и обмякла, совершенно не реагируя в его руках. "Мне нужно пойти за ней. Ты оставайся с ними, пока я не смогу вернуть помощь сюда". Доктор приказал, и старик кивнул. Затем Доктор побежал прочь, убегая уверенными шагами опытного бегуна.

Как только она ушла, Акер начал отдавать приказы, но я не слушал. Я увидел что-то сквозь ветки. Светлые волосы и вспышка синей ткани. Что-то внутри меня подсказывало мне, что это Кассандра, и, несмотря на страх, я двинулся к ней. Я знал, что мне не следует сходить с тропы, но ноги шли вперед. Несмотря ни на что, я обнаружил, что иду в лес навстречу танцующим голубым и желтым вспышкам вдалеке. М. Р. Акер что-то крикнул, но я не смог разобрать. В моей голове послышался шум, заглушивший крики. Я смутно ощущал шум позади себя, но не обращал на него внимания. Все, о чем я мог думать, это Кассандра. Она была прямо передо мной, всегда впереди меня, но я, казалось, не мог до нее дотянуться.

Я больше не шел по следу и заметил, что бегу. Я увидел, как еще больше светлых волос исчезли за другим деревом, и погнался за ними, чувствуя, что мой темп увеличивается. Я хотел крикнуть, но мои легкие горели, поэтому вместо этого я продолжил бежать. Я мог видеть ее фигуру из-за дерева и последовал за ней, а затем оказался на берегу медленно текущего ручья. Она была на другой стороне. Что-то внутри меня спросило, как она сюда попала, но мои ноги не дождались ответа и двинулись вперед по своей воле. Я собирался войти в темную воду, когда услышал шум ломающихся ветвей. Что-то врезалось в меня, и я упал на землю. Я поднял глаза и увидел своего преследователя. Это был Ник. Когда я ударился о землю, сила вырвала меня из нее и выбила воздух из моих легких. К тому времени, когда я почувствовал, что дышу, я заметил, что жужжащий звук прекратился. Я снова мог ясно мыслить. Я хотел спросить его, какого черта он делает, но он остановил меня и прижал свое лицо к моему лицу в дюйме. «Это лжец, — прошипел Он, — я же говорил тебе, что это лжец». Его голос дрожал от страха, и я начал понимать. Со стороны ручья послышался треск, треск, треск. Я поднял глаза и увидел девушку, за которой гнался. Это была не Кассандра. На самом деле это была едва ли вообще девушка, даже вряд ли человек.

С иссохшего лица выглянули два бледно-щелевых глаза. Они смотрят из-под ее глазниц, как будто череп этой бедной девушки был маской для кого-то другого. С каждым движением ее лицо вокруг клетчатых глаз перемещалось, словно на орбите. Дело в том, что однажды на девушке была рваная синяя ночная рубашка, а ее ноги были босыми и черными от лужи крови. Потом я услышал это снова. Из ее отвисшей челюсти раздался голос, имитирующий хныканье. Ее лицо начало напрягаться, и я услышал хруст костей. Как будто то, что находилось внутри, было слишком большим для человеческого тела, и оболочка начала растягиваться и ломаться. Скуление усилилось и приобрело маниакальное трение, напоминающее гиеновое. Этот неестественный хор нарушил нашу мечтательность. «Нам нужно идти сейчас!» Ник закричал, мы вскочили на ноги и побежали. Мы улетели в одно мгновение. Бегу, бегу быстрее, чем когда-либо раньше. Тем временем звуки хруста, рвения и бормотания наполняли темнеющий лес позади нас.

Мы побежали не в каком-то конкретном направлении, просто от существа у пара. В конце концов я понял, что больше не слышу шума, но, несмотря на это, мы продолжали бежать. Вечер сменился ночью, но мы не прекращали бежать. В темноте случайные ветки рвали нашу одежду и лица. Я бы побежал обратно в Бруклин, но в конце концов мы выбрались из леса. Я увидел свет, и мгновение спустя мы уже пробирались сквозь кусты на знакомую лужайку убежища.

Солнце уже полностью село, но я все еще мог различить источник света. Мигающий красный и синий цвета осветили парковку, и я увидел две полицейские машины, припаркованные на гравийной дорожке. Я посмотрел на Ника, а он посмотрел на меня. Пришло время признаться, но нам не пришлось долго ждать. Я видел, как мистер Акер вышел из главного офиса в сопровождении двух полицейских. Увидев нас, он сказал офицеру что-то, чего я не расслышал, и отчаянно указал пальцем. Мужчины в форме начали махать нам руками и приближаться. Я хотел продолжать бежать, но Ник положил мне руку на плечо, как будто мог услышать мои мысли. «Нет смысла, — сказал он, побежденный, — все кончено».

Вскоре нас начала допрашивать сначала полиция, а затем Акер. Я был слишком взволнован, чтобы сказать что-нибудь вразумительное. Я судил по выражению лица полицейского, но он не думал, что от этого будет какая-то польза. Он скормил мне чушь. Судя по всему, с Джеральдом все было в порядке, даже не было сотрясения мозга. Они все еще искали Кассандру, но он сказал, что у них хорошее начало и они настроены оптимистично. Я знал, что все это полуправда и ложь, призванная меня успокоить, но в самом конце открылась одна действительно хорошая новость. С Ширли все было в порядке, и она вместе с горячей едой ждала нас в столовой.

Двери захлопнулись за моей спиной. Ширли и Ник сидели на одной из скамеек, впервые с тех пор, как я их встретил. Кроме этих двоих, комната была пуста. Ширли оторвалась от несъеденной тарелки холодной овсянки быстрого приготовления. «Что, черт возьми, происходит?» она потребовала от нас. «Я же говорил тебе, в лесу что-то есть», — холодно ответил Ник, на этот раз совершенно искренне. Ширли открыла рот, инстинктивно готовая возразить, но слова застряли у нее в горле, прежде чем она успела их произнести. Она знала, что теперь он серьезен, что он всегда был по-своему серьезен.

Ширли молчала минуту, пока наконец не сдалась и просто не спросила: «Что нам делать?» Теперь настала очередь Ника растеряться. Потратив так много времени на то, чтобы заставить кого-нибудь поверить ему, он, похоже, не имел ни малейшего представления о том, что будет дальше. Я прервал молчание. "Мы ничего не делаем. Эти люди ее не спасут, а они обученные профессионалы". Ширли сразу же выглядела оскорбленной моим отчаянием, но я продолжил: «В лучшем случае для нас это место закроют, и завтра утром мы уедем отсюда».

Я ничего не сказал о том, что произойдет, если нас найдет Кассандра. Ситуация была достаточно мрачной, даже если не предполагать худшего сценария. Ширли начала возражать: "Ты бы просто оставил ее там. Ты ведь тоже видел это дерьмо, верно? Ты бы оставил ее наедине с этим?" Когда она одевала меня, ее голос стал громче, почти крича. Она добавила: «Ты кусок дерьма». Она была права, и было больно это слышать, но это не имело значения. Я знал, что если мы вернемся туда, мы никогда не вернемся, по крайней мере, такими, какими мы есть.

Я посмотрел на Ника в поисках поддержки. Я думал, что он поймет, и мне нужно, чтобы он меня поддержал, но его широко раскрытые глаза смотрели мимо меня, их напряженность была сосредоточена на чем-то далеком за пределами. Что-то в этом взгляде меня встревожило, поэтому, игнорируя продолжающиеся ругательства Ширли, я последовал за ними и повернулся, чтобы посмотреть на то, что привлекло его внимание.

Ник смотрел в окно на лес. Там, освещенное последними угасающими лучами летнего солнца, что-то маленькое и желтое двигалось на фоне черно-зеленой лесной ограды. Я знал, что это было, и моя кровь похолодела.

Ширли все еще кричала на меня, но все, что я мог слышать, это то, что сейчас говорил Ник. Каким-то образом сквозь шум едва шепотом я услышал, как он пробормотал: «Я знал, что ты жив, я знал, что он лжет, я знал, что ты все еще там», а затем он начал двигаться к двери. Это остановило меня и заставило Ширли задуматься, но она быстро пришла в себя. "Хорошо." Она сказала, явно довольная: «Кто-то знает, что здесь правильно делать». Таким образом она рассчитывала выиграть спор, предполагая, что Ник собирается помочь ей в поисках. По ее голосу я услышал, что она действительно не понимает, что там происходит. Ник добрался до двери, и когда он открыл ее, паника перешла от парализующей к колотящейся крови, и я бросился перехватывать своего друга. — Остановись, чувак, ты должен… — но прежде, чем я успел сказать «стоп» еще раз, Ник протолкнулся мимо меня, как мне казалось, без каких-либо усилий. Я почти потерял равновесие и рухнул на пол каюты, но вовремя выпрямился и увидел, что он прошел через дверь и теперь идет по огромной лужайке.

Я побежала за ним, готовая спасти его, как он спас меня в лесу, оставив Ширли на пороге. Но по мере того, как я приближался к лесу, движущаяся фигура становилась все отчетливее и отчетливее, и тогда я увидел то, чего боялся.

Это была собака из моего сна или, по крайней мере, то, что от нее осталось. Пока он прыгал из стороны в сторону, я видел, как его дряблая кожа раскачивалась против существа внутри, которое двигалось так изящно и в то же время так неестественно. Я вспомнил, как мертвые глаза девушки смотрели на меня из того, что должно было быть пустыми глазницами. Я снова замер при виде бледных глаз. и я знал, что бы это ни было, что убило эту собаку, теперь она носила ее шкуру и двигалась, гротескно насмехаясь над тем, чем это существо было при жизни. Мой друг, однако, продолжал сокращать дистанцию, и, увидев это, я понял, что мне нужно двигаться. Я побежал и вместо того, чтобы умолять его остановиться, прыгнул, чтобы повалить его на землю, вопреки всякой надежде отплатить ему за свою жизнь, но он был слишком быстр.

Я не смог связаться с ним вовремя. Вместо этого я резко ударился о землю, запачкав лицо грязью. Было слишком поздно. Солнце уже давно село, и звезд не было. Лес был окутан густой тьмой, и, глядя с земли, я увидел, как мой друг смотрит в голодные глаза своей собственной смерти. Существо издало еще один искаженный всхлип и прыгнуло на нас обоих, образовав одну тошнотворную связь.

Существо приземлилось позади нас и поднялось на задние лапы. Теперь существо в собачьей шкуре снова начало свой танец. Двигаясь в том же элегантном и дергающемся танце, что и раньше. Он сделал три круга и еще три. Ник не подавал признаков понимания того, что происходит, и медленно приближался к зверю. На третьем повороте существо прекратило танец и вытянуло передние ноги, имитируя готовность обняться. Задние лапы собаки сдвинулись с места, чтобы приспособиться к жесту, который был для нее невозможен, и Ник сделал то же самое. На секунду казалось, что он собирается обнять это существо, но затем я услышал звук холодной реальности.

Ник остановился и начал кричать, наконец осознав, что происходит, но было уже слишком поздно. Я больше ничем не мог ему помочь. Поэтому я повернулся и побежал так быстро, как только мог, в единственном открытом для меня направлении, прямо в лес.

Второй раз за день я бежал, спасая свою жизнь, теперь в отчаянии один. Я ехал быстрее, чем считал возможным из-за моего хрупкого тела и израненных от сигарет легких. Физические препятствия были ничем перед лицом неминуемой смерти. Пока я бежал, я услышал, как крики моего друга превратились в приглушенные рыдания, и, наконец, все, что я мог слышать сквозь тяжелое дыхание и колотящееся сердце, - это затихающее бульканье и скрип деревьев.

Вскоре я услышал кое-что еще. Что-то бежало по деревьям позади меня. Ветер и ветки терзали мне лицо, и я чувствовал, что истекаю кровью. Звук тяжелых шагов приближался, но как только я почувствовал, как его длинная рука тянется ко мне, я каким-то образом увеличил расстояние между нами. Он играл со мной, понял я, дойдя до поворота тропы. Я почувствовал позади себя порыв воздуха, а затем что-то с грохотом приземлилось на повороте тропы.

У меня была доля секунды, чтобы среагировать, прежде чем я наткнулся на преследователя, но я среагировал и свернул, сбиваясь с тропы в кусты. Теперь я бежал сквозь кусты, живая изгородь поднималась мне до груди, и я почти ничего не мог видеть перед собой. Это существо заставило меня свернуть с дороги в лес и в свою страну. Я врезался в другой куст; это вывело меня из равновесия, и я чуть не упал на землю. Едва удерживаясь на ногах, я пошел дальше, все еще слыша, как что-то движется позади меня в кустах.

Я не осознавал, что натворил, пока не побежал в гору. Я бежал через воду, через тот самый медленный ручей, в котором был раньше. Течение было не слышно из-за шума, который я издавал, поэтому я заметил это только тогда, когда теплая вода пропитала мои кроссовки. Когда холодная вода заморозила мои ноги, я понял, что мне стало намного хуже. Каким-то образом мне удалось выбраться из ручья на сушу, и когда я поднялся на вершину холма, я увидел знакомое зрелище. На вершине холма я увидел наклонившуюся иву, низко опустившуюся в черные воды ручья, и сгнивший сарай, стоящий в теперь уже видимом лунном свете.

Я остановился перед руинами. Я у него дома! Я подумал и почувствовал, что немею. Я понял, что оно хочет, чтобы я знал. Оно смотрело моими глазами так же, как и я видел его. Я слышал, как он кружил над лесом за небольшим холмом. Мои глаза бегали туда-сюда, как у отчаявшегося кролика, преследуемого хищником. Я надеялся на избавление, которое не пришло. Мне придется довольствоваться чем-то лучшим.

Я увидел Свет сквозь деревья справа от себя и на мгновение подумал о своей Матери, о дороге сюда, солнце на ее лице и извилистой дороге. В этот момент я знал, что делать, хотя чувствовал, что это произошло позади меня. Существо положило свою руку, свою настоящую руку мне на спину. Я видел его длинные бледные пальцы на своих плечах и почерневшие ногти, впивающиеся в мою кожу. Со всей оставшейся у меня силой я толкнул существо.

Я не знаю, действительно ли я вырвался на свободу или существо просто было ошеломлено тем, что я все еще боролся, но каким-то образом я вырвался из его хватки. Я снова побежал, теперь уже быстрее, вниз по другой стороне холма. Я услышал кричащее эхо в холмах позади себя, а затем услышал, как земля отрывается от земли, и существо бросилось в погоню.

Если бы оно играло со мной раньше, его бы уже не было. Я слышал, как он бежит, и он догонял меня. Я пробирался через лес, но все еще чувствовал его за своими пятками. Затем я услышал визг шин. В темноте струился воздух и свет. Когда я прыгнул, я почувствовал его пальцы на своей спине.

Я перелез через лесной забор, а потом упал. Расстояние было небольшое, но я тяжело приземлился на бетон и почувствовал, как моя рука разбилась. Существо последовало за мной, и я услышал, как оно приземлилось рядом со мной, но это не имело значения. Я поднял глаза и увидел фары, и в звуке автомобильного гудка я улыбнулся, потерявшись в темноте и боли. «Я выиграл» — последняя мысль, которая эхом прозвучала в моей пустой голове, прежде чем я растворился в приближающемся металле.

Я очнулся в больничной палате. Было темно, и я был один. Я ничего не чувствовал, но был жив. События последнего дня крутились в моей голове, пока я пытался вспомнить, что со мной произошло. Я вспомнил это существо, погоню по лесу и инстинктивно попытался бежать. Я не мог бежать, а тем более даже двигаться. Я запаниковал и осмотрелся вокруг. Я был забинтован, мои ноги были перевязаны, и меня подключили к нескольким капельницам. Потом я вспомнил.

Я вспомнил дорогу и машину и понял, что мой план сработал. Я убежал от охотника, и более того, мне удалось выжить. Я почувствовал прилив удовлетворения. У меня не было никаких других мыслей, кроме того, как я был счастлив, что остался жив. Прилив радости сменился облегчением, и по мере того, как он распространялся, благодаря капельнице с морфием, я убаюкал.

Когда я снова проснулся, было уже светло. Доктор смотрел мне в глаза. Сначала я не мог говорить, но когда наконец произнес несколько слов, мне оставалось только попросить Тони. Доктор выглядел растерянным и сказал мне, что моя мама находится в приемной, но там также ждет полицейский, и ему действительно нужно поговорить со мной. Некоторое время я ничего не понимал. Я настолько увлекся бегством за свою жизнь, что забыл о более приземленных угрозах, таких как полиция. Должно быть, я тоже выглядел растерянным, потому что Доктор повторился. Опять же, слова были трудными, но мне удалось кивнуть головой, и Доктор воспринял это как сигнал уйти и впустить офицера.

Двое полицейских вошли и закрыли за собой дверь. Они задавали мне много вопросов о Нике и о Кассандре, и я отвечал, как мог. Я рассказал им все о Нике, о девушке, которая не была Кэсси, о собаке и о том демоне, который живет на том холме. Меня больше не волновало то, что меня заперли. Ни одна психиатрическая больница не была хуже этого леса. Обезболивающие заглушили мои слова, и я знал, что говорю немного бессвязно, но, тем не менее, дал полный отчет. Я рассказал им все это, но сразу увидел, что они мне не поверили. По их глазам я видел, что они считают меня сумасшедшим и что даже разговаривать со мной — пустая трата времени. Они сказали, что все еще ищут обоих моих друзей, но надежды не было. Мне сказали, что Ник оставил записку. Им не нужно было объяснять больше. Мы все знали, что я понимаю.

Они считали его мертвым и были правы, но это не было самоубийством. Я знаю, что он не писал эту записку. Я слышал, как он умер, и слышу его до сих пор. Я до сих пор слышу его голос, шепчущий вещи, которые не являются словами, ночью за окном.

Прошло шесть месяцев со дня смерти Ника. Я достаточно выздоровел, чтобы иметь возможность все это напечатать, но, как я сказал вначале, пройдут месяцы, прежде чем я смогу встать с этой кровати. Но я оставлю эту кровать. Я слышу Ника по ночам, и он становится все отчетливее, но я знаю, что это не мой друг. Его убийца где-то рядом, и я вижу его каждый раз, когда закрываю глаза. Он танцует в темноте, играя в Ника. Я знаю, что это не займет много времени, но после того, что я с ним сделал, он не будет добр ко мне. Все, на что я могу сейчас надеяться, это то, что он устроит хорошее шоу.

1 кредит

Реддит