Проклятые пески

Часть 1

В разные моменты своей жизни я переживал много разных вещей. Я восьмилетний ветеран Корпуса морской пехоты США, участвовавший в войне в Персидском заливе. В течение относительно короткого времени я был мужем и отцом. Я работал в строительстве, грузоперевозках, сфере общественного питания и на многих других черных работах. Совсем недавно я добился определенных успехов в построении прочной карьеры в сфере продажи страховок, и я надеюсь, что этот выбор карьеры в конечном итоге продлится, в отличие от последних четырех или пяти попыток, которые я пробовал. Я думаю, что в зрелом возрасте 51 года я, наконец, начинаю ясно думать о том, чего я ожидаю от жизни, после десятилетий фальстартов и упущенных возможностей. Я все еще борюсь с депрессией и неуверенностью в себе по поводу неудачи моего брака и того, как далеко я отошел от своих детей, но я уже привык к частым разочарованиям в своей жизни. В течение многих лет я также боролся с умеренной формой агорафобии, и только в последние несколько лет я начал искать серьезное лечение от нее. Для тех, кто не знает, агорафобия — это общий, но сильный страх перед определенными местами и условиями, а образ агорафоба, привязанного к дому, во многом проистекает из желания любой ценой избегать этих страшных мест.

Я никогда не был полностью прикован к дому, как многие люди с агорафобией, вместо этого я просто пытался по возможности преодолеть свой страх и зарождающуюся панику, ценой значительных усилий в виде стресса и беспокойства. И только после того, как в прошлом году у меня случился легкий сердечный приступ, я, наконец, обратился к серьезному лечению своего заболевания, потому что стресс от игнорирования этого заболевания все эти годы, вероятно, убивает меня. Люди с агорафобией склонны испытывать этот страх в определенных условиях, которые вызывают чувство уязвимости и страха. В моем случае я боюсь широких открытых пространств, особенно в отдаленных и изолированных районах. Помню, летом 97-го, вскоре после того, как я покинул морскую пехоту, я отправился в Лас-Вегас из своего дома в Риверсайде, штат Калифорния. Межштатная автомагистраль 15 проходит прямо по равнине пустыни Мохаве между этими двумя городами, и за всю поездку мне пришлось трижды останавливаться, чтобы у меня случилась паническая атака на обочине дороги. Наверное, именно поэтому я всегда предпочитал жить в многолюдных городах и так мало путешествую, несмотря на непреодолимую страсть к путешествиям моей юности. Я уже много лет знаю, что именно спровоцировало у меня развитие агорафобии, и можно подумать, что, зная это, мне будет легче справиться с этим. Мне бы хотелось, чтобы в моем случае все было так просто. То, что я испытал в те мрачные дни в марте 1991 года, ясно у меня в голове, хотя на интеллектуальном уровне я знаю, что все, что произошло, не должно, не могло быть возможным, и с тех пор эта неопределенность окутала мой разум темной тучей. На каком-то уровне я знаю, что моя тревога по поводу увиденного, вероятно, преувеличена, что я беспокоюсь о чем-то, что не могу контролировать, и что я даже не могу подтвердить, что это на самом деле правда. Но с другой стороны, я не могу не чувствовать, что мне следует волноваться, что игнорировать это было бы все равно, что игнорировать мчащийся поезд, когда вы находитесь в нескольких секундах от того, чтобы он вас сбил. Когда я начал терапию, мне сказали, что написание и ведение дневника моих мыслей будет очищающим средством и облегчит мои тревоги. Не могу сказать наверняка, будет или нет. Но изложение всего этого на бумаге может помочь мне ответить на несколько моих собственных вопросов.

Как я уже говорил ранее, я ветеран морской пехоты, участвовавший во время войны в Персидском заливе в 1991 году. Я поступил на службу в морскую пехоту летом 1987 года, когда мне было 19 лет. Я закончил учебу в прошлом году и провел свой первый год после окончания школы, посещая общественный колледж и работая разносчиком пиццы. Я всегда собирался вступить в морскую пехоту, но, пообещав родителям, я попробовал весь опыт «высшего образования», прежде чем принять окончательное решение. Что ж, после года работы над книгами и доставки слишком большого количества пиццы бывшим одноклассникам я был готов сделать решительный шаг. Мною не двигало чувство патриотического долга; Я никогда не был таким патриотом. Но мой собственный отец служил на флоте во время Вьетнама, и его рассказы обо всех друзьях, которые у него были на флоте, и обо всех экзотических местах, где он побывал, были тем, что меня мотивировало. Это, и, возможно, в детстве я посмотрел слишком много фильмов о войне, включая такую ​​классику, как «Самый длинный день» и «Паттон». Шанс найти новых друзей, увидеть мир и ощутить настоящее товарищество был неотразим для одинокого молодого человека, который никогда даже не был за пределами Соединенных Штатов.

Перенесемся на три с половиной года вперед: я член танкового экипажа роты «Браво» 1-го танкового батальона морской пехоты США, и мы находимся в отдаленном лагере в пустыне в Саудовской Аравии, к югу от границы с Кувейтом, и, затаив дыхание, ждем приказа прорвать границу и вытеснить иракские войска из Кувейта. Наш батальон танков М60А1 «Паттон» ждал, свернувшись и готовый нанести удар, в течение трех месяцев, слыша отдаленные выстрелы иракской артиллерии за много километров впереди. Да, мы все еще использовали танки «Паттон», когда перешли границу в Персидском заливе. Хотя армия была почти полностью оснащена новейшими и лучшими танками «Абрамс», которые можно увидеть на всех этих фотографиях войны, мы все еще использовали танки последнего поколения в морской пехоте. Любой, кто служил в морской пехоте, знает, что когда дело касается логистики и снабжения, Корпус всегда был рыжеволосым пасынком военных, и поэтому мы просто обходились тем, что имели.

Но это не удар по почтенному танку M60 Patton. Несмотря на то, что к этому моменту конструкции было уже тридцать лет, она по-прежнему оставалась превосходной и грозной боевой машиной. На протяжении многих лет конструкция постоянно модернизировалась новым оборудованием, чтобы поддерживать ее характеристики на уровне других современных основных боевых танков. Наша машина, которую мы ласково прозвали «Адской гончей», получила стандартный набор доработок: развитую современную оптику, стабилизатор орудия, комплекс фугасно-реактивной защиты и все дела. Я рад сообщить, что наш экипаж полностью доверял нашему танку, и я могу лично засвидетельствовать, что наша машина была более чем способна справиться с любым танком или бронемашиной, которая была у иракцев, например, Т-55, Т-62 или даже ужасный Т-72.

В нашем экипаже было четыре человека. Я был наводчиком, который, по моему, признаться, предвзятому мнению, был самой важной частью экипажа. Нашим командиром танка, или сокращенно TC, был парень по имени Пол Хилэр, который был на несколько лет старше меня и был стойким и компетентным профессионалом; грузчиком был приземистый, мускулистый парень по имени Гилберт Кастро, который, как и я, тоже был из Калифорнии и был самым младшим; и наш водитель Тим Лори, который был довольно нервным, но все же обладал очень сухим чувством юмора. Мы все вместе тренировались в течение двух лет в Кэмп-Пендлтоне, а затем в 29-Палмсе, и теперь, когда мы стояли на пороге настоящей боевой операции, на которую мы надеялись все это время, мы были в беспокойном нетерпении. Наш изолированный лагерь посреди Аравийской пустыни находился буквально в тупике, и, поскольку мы были так близки к тому, чтобы спрыгнуть, нас заперли там на несколько недель. Когда в январе иракские войска попытались вторгнуться в Саудовскую Аравию и захватить город Хафджи, мы были на грани, надеясь, что наконец-то сможем увидеть какие-то реальные действия. Все эти месяцы мы лелеяли мечты о том, чтобы мчаться вперед по пустыне, как Роммель, и вступить в бой с врагом, но мы были разочарованы, когда вместо этого эту честь удостоились другие подразделения. Лишь в конце февраля мы наконец получили приказ, которого все ждали: нарушить границу и пересечь границу Кувейта, чтобы изгнать оккупационные иракские силы. Признаюсь, я был больше взволнован и взволнован, чем напуган. Может показаться глупым, что молодой человек так охотно бросается на войну, не подозревая, с чем ему придется столкнуться. Но вы должны понимать, что мы потратили годы на подготовку к такого рода операциям и считали себя непревзойденными профессионалами, выполняющими свою работу, как торговцы, и мы жаждали возможности реально применить наши навыки и дать быстрый удар по яйцам Саддаму Хусейну и его хваленой Республиканской гвардии. Таково фанатичное отношение Корпуса морской пехоты. Рано утром 24 февраля 1991 года мы и остальная часть 1-й дивизии морской пехоты получили приказ продвигаться в Кувейт.

В составе оперативной группы «Папа Медведь» мы рванули вперед через песчаную насыпь, обозначающую границу Саудовской Аравии и Кувейта, и столкнулись с… на самом деле не так уж и много. Мы прорвались через несколько районов, заблокированных колючей проволокой, но фактическое сопротивление иракских сил было весьма ограниченным. Время от времени вражеское подразделение без особого энтузиазма открывало по нам огонь, в основном всего несколько выстрелов ради чести, и сдавалось, когда мы открывали ответный огонь и приближались к их позициям. Иракские войска, о которых нам сказали, что они закалены в боях после многих лет борьбы с Ираном, на самом деле были очень уставшими, несчастными и очень готовыми сдаться. Я не могу их винить; такой человек, как Саддам Хусейн, вряд ли стоит того, чтобы за него умирать. Так что в те первые несколько дней это была большая часть того, с чем мы столкнулись. Подразделения морской пехоты собрали тысячи пленных, понесли незначительные потери и лишь изредка встречали иракские бронетанковые подразделения. Стоит отметить, что мы не столкнулись с этими вражескими танками напрямую, и серьезное танковое сражение мы увидим лишь несколько дней спустя. Несколько раз мы стреляли по объектам, которые, по нашему мнению, могли быть вражескими танками, но зачастую это оказывались уже подбитыми машинами.

И только 27-го числа, когда мы наконец достигли Эль-Кувейта, у нас появился шанс на настоящую битву, которой мы ждали все это время. Битва за международный аэропорт Кувейт-Сити была одним из крупнейших танковых сражений войны, хотя большая часть ее фактически происходила в пригородах, окружающих аэропорт. И эта битва не разочаровала. Недалеко от аэропорта мы столкнулись с крупными силами танков иракской армии и республиканской гвардии, и в коротком, но невероятно напряженном бою мы просто вытерли пол с нашим врагом. В этом бою мы уничтожили более 100 танков и бронетехники, и я сам одержал свою первую настоящую победу в танковом бою. Да, за такие достижения стоит весь экипаж, но будучи наводчиком и, так сказать, «нажимавшим на спусковой крючок», я какое-то время был вполне собой доволен. Когда мы продвигались вперед, командир заметил иракский Т-62, прячущийся за линией разрушенных зданий, предположительно пытаясь обойти нас с фланга, и я навел его на прицел. И на дистанции 850 метров я всадил 105-мм снаряд навылет в башню танка, и это придало мне красивый боковой силуэт, такой же, как у нас на тренировках. Этот выстрел заметно потряс весь вражеский танк, как будто в него ударил валун, и из верхнего люка, который, должно быть, поднялся почти на двадцать футов в воздух, вырвался большой столб дыма, за которым последовала яркая струя пламени. Я очень гордился этим выстрелом и своим первым убийством бронетехникой, но через несколько мгновений меня поразила реальная серьезность того, что я только что сделал. Несмотря на яростное отношение «убей их всех», культивируемое в нас на протяжении всего обучения, реальные дела совсем другие. Когда вы видите вражеский танк, вы склонны думать о своем враге как о самой машине, как будто людей в экипаже вообще не существует. Но когда я понял, что мой выстрел, вероятно, только что убил всех четырех человек в этом танке, некоторые из них, возможно, были ранены самим снарядом или сгорели, когда боеприпасы сгорели, меня охватило странное чувство в течение нескольких дней после этого. Хотя моральный контекст войны сделал бы мои действия несколько более объяснимыми, я не мог не чувствовать, что совершил что-то действительно серьезное. В конце концов, я положил конец четырем человеческим жизням одним нажатием на спусковой крючок; никто не избежал пылающих обломков Т-62. Но несмотря на то, что я знал, что на их месте это, вероятно, сделало бы со мной то же самое, я все еще был поражен и обеспокоен ощущением того, что обладаю такой силой и решил использовать ее так разрушительно. Но, как я уже сказал, я думаю, это просто война. И нет ничего лучше войны, чтобы научить вас тому, что мораль — непостоянный зверь.

Я все еще чувствовал это, хотя я также обстрелял и уничтожил две иракские БМП и бронемашину; момент краткого ликования, за которым последовало зарождающееся, но ощутимое чувство вины. Но за прошедшие годы я понял, что, хотя сожаления могут направить вас на лучший путь, мало пользы можно получить, зацикливаясь на таких вещах, которые вы не сможете вернуть. Изучение этого – вот что удерживало меня на плаву все эти годы, и я стараюсь передать другим моральные взгляды, которые развил у меня тогда. Но я отвлекся. Наземная кампания в Кувейте была довольно короткой, всего около четырех дней, и то, что Саддам Хусейн обещал стать «матерью всех сражений», по большей части было катастрофическим разгромом иракских войск, нанесшим серьезный ущерб его международному престижу. С нашей стороны это было решительно…. разочаровывает, особенно по сравнению с тем, что нам сказали ожидать. Но мы получили войну, которой так долго жаждали, несмотря на ее разочарования и неожиданные проверки реальности.

В течение нескольких дней мы удерживали нашу позицию в западной части города Кувейт, известной как Аль-Джахра, в то время как другие силы, продвигавшиеся вокруг Кувейта через южный Ирак, уничтожали силы противника, пытающиеся отступить. Именно на этом этапе произошли спорные сражения, такие как «Шоссе смерти» или битва при Румайле, которые были спорными, поскольку произошли после прекращения огня и велись против иракских подразделений, которые технически соблюдали международный мандат на вывод войск из Кувейта. 2 марта мы получили нашу собственную миссию в рамках этих усилий с намерением заблокировать отступление любых отставших, пытающихся отступить в Ирак по проселочным дорогам на северо-западе Кувейта. Мы должны были провести марш через пустыню и занять блокирующую позицию на дороге, идущей параллельно ирако-кувейтской границе, где мы могли бы остановить любого, кто попытается прорваться. Блокирующая позиция, которую мы должны были занять, на самом деле находилась за границей внутри самого Ирака, хотя в этом не было ничего необычного, поскольку другие подразделения Коалиции также находились глубоко внутри Ирака.

Рано утром наш взвод из четырех танков во главе с командиром взвода лейтенантом Раттнером, согласно нашему приказу, двинулся в марш-бросок. Расстояние составило около 100 километров, хотя мы были полностью заправлены, а танк «Паттон» легко может проехать 500 километров в достаточно эффективном темпе. Весь путь занял около трех часов, хотя, поскольку мы находились в пределах 7–8 километров от нашей цели, нам внезапно дали приказ развернуться и вернуться на базу. Это раздражало, так как мы были рады еще одной миссии, и мы проделали весь этот путь зря, как раз в тот момент, когда погода начала меняться. С северо-запада формировался довольно крупный шамаль, или буря, и мысль попасть в песчаную бурю посреди ниоткуда не была очень привлекательной, тем более что шамаль может длиться несколько дней. После небольшой паузы мы наметили маршрут, по которому вернемся, и, поскольку война практически закончилась и мы находились посреди непроходимой пустыни, мы решили, что возвращаться тем же путем нет никакого риска.

Но шамал движется довольно быстро, и всего через двадцать минут мы оказались в центре свирепой песчаной бури, которая полностью закрыла нам обзор. В этих условиях нам пришлось адаптировать наши методы, чтобы не разойтись. Хотя некоторые люди высказывали идею просто оставаться на месте и переждать ураган, от нее быстро отказались, поскольку она могла продлиться несколько дней. Вместо этого мы замедлили темп до менее 20 километров в час, включили передние фары и взяли за правило оставаться на расстоянии не более 10 метров от идущего впереди автомобиля. Аналогичным образом, командирам каждого танка было предложено открыть люки и направлять своих водителей, несмотря на метель; от них ожидалось, что они будут прикрываться и терпеть это, чтобы иметь хороший обзор танка впереди. И артиллеристы, и командиры также могли использовать тепловизионную оптику, чтобы следить за идущей впереди машиной и избегать разделения. Наши радиостанции в такую ​​погоду работали не очень хорошо, но мы изо всех сил старались оставаться на связи с остальными.

Когда мы двинулись дальше, я внимательно следил за тепловой сигнатурой дизельного выхлопа идущей впереди машины. Мы были последними в колонне, поэтому мне пришлось уделить особое внимание. Хилэр, наш командир, высунул голову из верхнего люка, впустив порывы ветра и песок внутрь башни, и я думаю, что по крайней мере фунт песка попал мне за воротник в униформу. Весь этот беспорядок внутри нашей башни Хилэру надоело, и он закрыл люк, приказав мне и водителю уделять особое внимание тому, куда мы направляемся. Некоторые комментаторы позже описывали войну в Персидском заливе как «войну GPS» из-за влияния системы на нашу тактику, но в нашем взводе она была только у машины командира взвода. Поэтому я изо всех сил старался не отрывать глаз от этого дизельного шлейфа, одновременно сканируя маловероятные угрозы, с которыми мы могли столкнуться. Именно тогда у нас начались проблемы с успеваемостью. Наше радио, которое нам было необходимо для поддержания связи с остальными, начало выходить из строя в самый неподходящий момент. В этом само по себе не было ничего необычного; иногда радиоприемники и другие средства связи могут просто выйти из строя или выйти из строя без видимой причины. Но без него у нас был только визуальный контакт с другими транспортными средствами.

Лейтенант Раттнер был довольно хорошим офицером, но он мог быть довольно неустойчивым и принимать поспешные решения, не всегда сообщая всем, что происходит. Я заметил, что танк впереди нас медленно удалялся, видимо, быстрее нас. Хилэр крикнул Лори, чтобы он ускорил темп и не отставал от остальных, но из-за такой плохой видимости ускорение только помогло улучшить ситуацию. Хуже того, отчетливые очертания танка в термиках начинали размываться, вероятно, из-за сильного ветра, и видеть впереди нас товарищей становилось все труднее. Скорость колонны, казалось, постоянно увеличивалась, и, несмотря на то, что мы нажимали на газ настолько, насколько мы считали безопасным в этой ситуации, они продолжали уползать. Мы все начали беспокоиться, и Хилэр, работавший с радио, изо всех сил старался восстановить связь с остальными. Разбив корпус радиоприемника и выпустив красочную напыщенную речь, Хилэр наконец на время отказался от радио.

В этот момент танк впереди нас начал исчезать из поля зрения. Мы почти вдвое увеличили скорость нашего марша, но из-за постоянных песчаных ветров дорога, по которой мы шли, начала засыпаться и исчезать из поля зрения. Наконец, через несколько напряженных минут, остальная часть колонны исчезла из поля зрения. Лори продолжал двигаться вперед в надежде, что мы найдем их снова, но это оказалось тщетно. Хилэр снова начал ругаться и намекать, что лейтенант Раттнер имел плотские связи с его матерью, и решил использовать ракетницу в надежде, что кто-то еще обратит на это внимание. Он открыл люк и выстрелил в воздух из ракетницы, но это не принесло особой пользы; ветер просто сбил его с курса и быстро исчез. Теперь мы все начали волноваться. В этот момент мы неофициально заблудились и отделились от нашего подразделения, застряв посреди бездорожной пустыни практически без видимости. Дорогу уже не было видно, она была засыпана песком, поэтому достоверно проследить ее мы тоже не могли. Лори заставлял нас двигаться более медленным темпом в том же направлении, надеясь, что мы вскоре сможем прервать шторм и увидеть, куда идем. Через некоторое время Хилэр велел ему остановиться; движение вперед, не зная, где, может рискнуть сбить нас с курса, особенно когда дорога больше не видна, и если мы зайдём слишком далеко в песок, мы можем рискнуть увязнуть и оставить след.

Еще когда мы были в лагере, мы слышали о том, что другие подразделения терялись в песчаных бурях во время маневров, но с нами такое случилось впервые. Хилэр предложил, и мы согласились, что нам следует пока оставаться на месте, пока буря немного не утихнет, и сделать все возможное, чтобы восстановить связь с любыми дружественными подразделениями поблизости. Использование компаса и просто движение прямо на восток от нашей позиции казалось логичным, поскольку в этом направлении мы должны были встретить дружественный отряд. Опять же, нас все еще беспокоила мысль о том, чтобы увязнуть в песчаных дюнах, поэтому лучше всего было подождать, пока дорога расчистится. Итак, мы оставались на своей позиции в течение нескольких часов, надеясь, что буря утихнет. Но наступал вечер, и гроза не только казалась такой же сильной, как всегда, но, казалось, даже усиливалась. Протолкаться сквозь песчаную бурю при дневном свете было сложно, а ночью об этом не могло быть и речи. Мы приняли решение остаться там на вечер, довольно непопулярное, поскольку эта бессмысленная прерванная миссия к этому моменту продолжалась слишком долго, но другого выбора у нас, видимо, не было.

Я уже спал в нашем аквариуме и поверьте мне, когда я говорю, что он не идеален. Но спать снаружи на задней моторной палубе или рыть нору в песке было еще более некомфортно, поэтому мы отдыхали в своем танке, дежуря посменно. Наш вспомогательный двигатель работал, поэтому мы могли продолжать работу обогревателей и оптики, но спать в таком тесном помещении было сложно. Думаю, Лори было хуже, потому что место водителя было еще более тесным, хотя и более откинутым. Хилэр продолжал возиться с радио, пока мы с Кастро спорили о наших любимых баскетбольных командах; он большой поклонник Bulls, несмотря на то, что родом из Калифорнии. В любом случае, я не ожидал, что буду много спать в танке. В конце концов Хилари потерял терпение и решил, что нам все равно следует попытаться уйти, полагаясь на компас, который удержит нас с ориентацией на восток, поскольку мы не могли видеть Солнце. Он предупредил Лори, чтобы тот успокоился, если нам покажется, что мы увязли в песке, хотя пустыня, к счастью, плоская, так что нам не придется карабкаться по песчаной дюне. Лори повернул нас на восток, включил передачу, и мы двинулись медленно и осторожно.

Передвижение по песку было медленным, и Хилэр беспокоился о том, сколько топлива мы сжигаем по сравнению с путешествием по дороге. Чтобы добраться до этого места, мы израсходовали около пятой части дизельного топлива, поэтому не слишком беспокоились о том, чтобы добраться до него, даже если двигатель был неисправен. Мы старались держать путь прямо на восток, но часто отклонялись от курса, огибая проблемные участки местности, такие как песчаные дюны. Именно тогда начало происходить что-то действительно странное. На улице было еще темно и пыльно, и, не видя неба, нам нужен был компас, чтобы правильно сориентироваться. Но наш компас начал вести себя очень странно. Стрелка дрогнула и начала вращаться, не сохраняя четкой ориентации, и щелкала взад и вперед, даже когда мы двигались в одном направлении. Хилэр, озадаченный таким развитием событий, приказал Лори остановиться. Я понятия не имею, какое явление могло заставить компас вести себя подобным образом, но с нами это определенно происходило. Раньше мы волновались, но теперь это странное событие взбудоражило нас всех.

Компас, казалось, на какое-то время исправился, но каждые несколько минут он снова выходил из строя, и тот факт, что нам нужно было продолжать обходить определенные места, не помогал нам удержаться на правильном пути. Мы снова решили просто остановиться и дождаться дневного света, чтобы прийти в себя, думая, что с момента нашего короткого обхода мы не так уж далеко отклонились от дороги. На рассвете мы решили еще раз осмотреться и посмотреть, где же мы оказались. Песчаная буря несколько утихла, так как мы, видимо, нашли брешь в буре с относительно чистым небом. Штормовой фронт все еще бушевал к востоку и западу от нас, так что эта передышка, вероятно, будет недолгой. Мы все были ужасно встревожены, увидев, что пейзаж вокруг нас совсем не похож на тот, который мы видели до сих пор, без видимых ориентиров, тропинок или чего-либо еще; даже наши следы через пустыню затерлись песком. Вокруг нас катились песчаные дюны, а из-за грозы, нависшей над горизонтом в обоих направлениях, за нашей позицией ничего не было видно. Так бывает во время шамаля; миллионы тонн песка поднимаются в воздух и откладываются в других местах, создавая впечатление, что целые холмы перемещаются по пустошам. Видимо, именно это и произошло с нами. Наше окружение почти полностью изменилось, и посреди непроходимой пустыни это была опасная ситуация.

Теперь, когда это было на следующее утро, наше отсутствие и отсутствие связи наверняка было бы замечено командиром роты, мы рассудили, что к этому моменту, скорее всего, уже будут проводиться поисковые работы. Это предположение помогло нам почувствовать себя лучше, хотя наше радио все еще не работало. Аналогичным образом, поскольку авиация Коалиции была очень активна в этом регионе, мы думали, что нас может заметить пролетающий самолет, который передаст нашу позицию дружественным подразделениям в этом районе. Но этот оптимизм длился недолго. Шторм снова начал усиливаться, стены песка приближались к нам, и самолетов не было видно. Для нас это было крайне странно. На протяжении всей кампании над головой в любое время шел постоянный поток истребителей и бомбардировщиков, наносящих удары по позициям по всему Кувейту и Ираку, и мы многое повидали, отправляясь на эту самую миссию. Возможно, подумали мы, их задержали из-за погоды, и как только шамаль пройдет, им будет проще найти нас. Но шамаль может длиться несколько дней, и, возможно, потребуется больше времени, чтобы найти нас на нашей новой позиции вдали от проторенных дорог.

Мы все выбрались из резервуара в надежде размять ноги, облегчиться и, возможно, найти брешь в шторме, которую мы могли бы использовать. Я пошел отлить, хотя все еще было довольно ветрено, а Хилэр осталась в резервуаре и снова общалась с радио. Я возвращался к резервуару, невероятно разозлившись, потому что из-за ветра я облил всю форму спереди, когда услышал взволнованные крики Хилари и Кастро. По их словам, радио снова заработало, и это стало большим облегчением. Мы все бросились обратно к танку, уверенные, что только что нашли выход из этой неразберихи, и сгрудились внутри башни, чтобы посмотреть, что происходит. Хилэр возился с радиоприемником, настраивая диапазон и пытаясь поймать чистый сигнал. Он остановился, когда из динамика прозвучало что-то похожее на голос. Но это был глубокий, приглушенный, наполненный помехами голос с неразборчивыми словами, но ритм и интонация определенно напоминали разговор человека. Это продолжалось несколько минут, пока мы, затаив дыхание, наблюдали, как Хилэр возился с ручками, но без видимого эффекта. Эта глубокая приглушенная речь продолжалась с короткими паузами, когда Лори заметил, что слова повторяются. Это были те же неразборчивые фонемы в последовательности секунд двадцать, которые делали короткую паузу перед воспроизведением того же сообщения, если его можно было назвать «сообщением».

Мы все были ошеломлены этим неожиданным поворотом, и сколько бы Хилари ни возилась с ручками, звуки радио оставались точно такими же. Наконец, примерно через пять минут, сигнал просто отключился в середине эпизода, оставив лишь тихий шепот помех. Мое сердце упало в живот, когда я понял, что теперь мы снова отрезаны от всякого общения с внешним миром. Но мы все вслух задавались вопросом, какой сигнал мы вообще получили по радио. Хилэр переключался на все частоты и диапазоны, но все та же неразборчивая речь снова и снова. Лори предположил, что сигнал мог быть заранее записанным сообщением, вроде предупреждения о воздушном налете, которое мы случайно уловили. Мы не могли понять, что именно говорилось, поэтому это могло быть на другом языке. Я сказал ему, что слова звучали не по-арабски, а голос казался слишком глубоким, чтобы быть человеческим, как будто это был компьютер или что-то в этом роде. Насколько мы могли предположить, я мог быть болтуном из другого подразделения Коалиции, говорящего на другом языке, например французском.

Но в этот момент мы просто плевали. Дело в том, что радиосигнал пропал, и его нельзя было поймать повторно, равно как и невозможно было принять какой-либо другой сигнал, поэтому радио снова стало практически бесполезным. По крайней мере, его удалось включить, чего не удалось сделать накануне. Оставалось только вернуться к нашему первоначальному плану двигаться на восток, вплоть до Персидского залива, если необходимо, и надеяться, что дружественные подразделения смогут нам помочь. Окружение песчаных дюн теперь усложняло задачу, поскольку теперь нам было трудно пересечь их, в каком бы направлении мы ни пошли. Мы даже не могли точно сказать, где находимся, потому что пейзаж вокруг нас полностью изменился. Но бродить по пустыне казалось лучше, чем оставаться на месте и умирать от жажды, и хотя у нас было изрядное количество еды и воды, ночевать в этом месте было не слишком привлекательно. Шторм все еще продолжался и уже начал приближаться, небо становилось все более туманным с каждой минутой. Мы снова смонтировали наш танк, надеясь, что наше продвижение на восток увенчается успехом.

Часть 2

Выбраться из дюн оказалось настолько сложно, насколько мы боялись, и мы все сидели на краешке сидений, слушая рев двигателя и отчаянно надеясь, что ужасный звук отбрасываемой гусеницы не раздастся. Наконец, казалось, что мы достигли вершины холма и движемся вниз, когда увидели, что дюны продолжаются в этом направлении на многие мили. Хилэр начал серьезно беспокоиться о нашем расходе топлива; Когда мы впервые повернули назад, у нас оставалось четыре пятых танков, но теперь у нас осталось только три пятых, хотя мы прошли лишь часть расстояния через пустыню. Попытка подняться на эти дюны отняла много топлива, а теперь, когда песчаные дюны разбросаны во всех направлениях, а песчаная буря снова усиливается, мы все начали впадать в отчаяние. Хилэр сохранял хладнокровие и приказал Лори больше не взбираться на холмы, а просто держаться низины между ними. Однако Кастро начал волноваться. Ему не было и двадцати лет, и за свою короткую жизнь он, вероятно, никогда не попадал в такую ​​плохую ситуацию, как наша. Он начал приставать к Хилэру с вопросами о том, куда мы направляемся, достаточно ли у нас топлива, уверены ли мы в правильности пути и так далее. Наконец Илер приказал ему успокоиться, и Кастро ушел в себя, дуясь.

Через несколько часов двигатель от нагрузки начал перегреваться, и мы остановились, чтобы дать ему остыть. Шторм снова утих, и мы все спешились, чтобы провести техосмотр и осмотреть потенциальный путь. Хилэр решил прочистить воздушный фильтр, пока двигатель остывает, мы с Лори проверили натяжение гусениц, а Кастро отправили разведать вершину песчаной дюны в поисках выхода. Мы зашли достаточно далеко, и пустыня немного выровнялась, и между холмами появилось гораздо больше места, и мы восприняли это как хороший знак. Тем не менее, топливо теперь вызывало беспокойство, и из-за отсутствия каких-либо ориентиров мы не могли сказать, как далеко нам нужно идти. Кастро вернулся со своей разведывательной миссии и сказал, что ориентиров по-прежнему нет, но земля на юге гораздо более плоская и, вероятно, ее легче пересечь. Мы с Лори вернулись к работе, думая, что Кастро будет просто слоняться вокруг, пока мы не сядем снова. Несколько минут спустя мы подняли глаза и увидели, что Кастро ушел. У него было одно из видов оружия, выданное нашему экипажу, «Кольт Коммандос», и мы беспокоились, во что он мог вляпаться. Я поднялся на холм на западе, чтобы осмотреть окрестности и найти его, и увидел, как он осторожно идет на запад с винтовкой в ​​руке, как будто он ожидал угрозы. Он находился, вероятно, метрах в ста от меня, осматривая горизонт, и не ответил, когда я выкрикнул его имя. Я побежал за ним и догнал его, прежде чем он зашел слишком далеко, но он все равно не ответил, даже когда подошел к нему рядом. Он был абсолютно зациклен на какой-то точке вдалеке, которую я не мог узнать, и мне пришлось практически встряхнуть его, чтобы привлечь его внимание. Он вел себя как человек, вышедший из транса, и когда я спросил его, какого черта он делает, он ответил: «Ничего, я ничего не видел», как будто я обвинял его в чем-то. Он резко развернулся, вскинув винтовку, и быстрым шагом пошел обратно в сторону танка.

Меня озадачило такое странное поведение, особенно со стороны такого человека, как Кастро, который был всего лишь ребенком. Я списал это на стресс ситуации, но все же решил рассказать об этом Хилэр на случай, если что-то обострится. Я вернулся к танку вскоре после Кастро и увидел, что Хилэр все еще работает над двигателем и гладит костяшки пальцев. Двигатель наконец остыл, но он рассказал, что охлаждающая жидкость начала набирать песок, который мог засорить всю систему. Если только мы не соорудим какой-нибудь водяной фильтр, нам придется с этим смириться и более внимательно следить за температурой двигателя. Я рассказал ему о Кастро, и он сказал, что заметил подобное поведение, а обычно многословный молодой человек был нехарактерно молчалив. Выразив свои опасения, мы снова сели на лошадей и двинулись на юг, к, как мы надеемся, более равнинной местности.

Мы пошли на юг и восток, стараясь держаться низины, и какое-то время на нашем пути была относительно хорошая видимость, поэтому мы могли держаться неровного курса. Так было весь день, пока Лори отсчитывал тики на указателе уровня топлива. Откуда-то из ниоткуда, менее чем за минуту, снова разразился шторм, более сильный, чем когда-либо до сих пор. Мы все были поражены, когда услышали особенно резкие порывы ветра и песок, падающий снаружи резервуара, а видимость упала так низко, что даже термические потоки не могли разглядеть ничего дальше 60 метров. Хуже того, мы даже заметили несколько ярких вспышек молний, ​​а если бы была молния, то мог бы пойти дождь, а в этой местности внезапный ливень мог вызвать наводнение, которое могло бы затопить наш танк. Внезапность шторма застала всех нас врасплох; мы привыкли к общим приливам и отливам погоды с периодами относительного затишья между постоянными ветрами. Я продолжал сканировать горизонт через термик, когда начал замечать какие-то странные объекты. На самом деле они даже не выглядели просто предметами; Могу поклясться, что они двигались! Сначала я ненадолго запаниковал, когда мне показалось, что я увидел силуэт человека, возможно, враждебного врага, но он низко опустился на землю и покатился по песку, как ни одно живое существо, о котором я знал. Я подумал, что, возможно, это были какие-то обломки, может быть, брезент, которые несло по пустыне во время шторма, но потом я заметил, что их было больше.

На мгновение я был настолько ошеломлен, что не сразу рассказал Хилэр, что там было. Я даже не был уверен, что именно *это* там было. На термальном изображении было по крайней мере три или четыре подписи, все раскаленные добела, как и следовало ожидать от человека или животного, но в них не было ничего, что делало бы их похожими на человека. В конце концов, что будет делать человек здесь, в такую ​​бурю, посреди ниоткуда? Я увидел, как некоторые из этих подписей внезапно перевернулись, и тогда я мог поклясться, что в этой позе было что-то смутно человеческое. Когда я рассказал об этом Хилэру, он тут же сел в перископ и просканировал в том направлении, но ничего не смог разглядеть. Кастро внезапно показался еще более взволнованным и застыл, просто прикованный к своему месту. Я задумался об этом на секунду, но продолжал искать этих «существ» или кем бы они ни были, не будучи уверенным, были ли они врагами или просто дикими животными. Но как только они появились в поле зрения, они внезапно исчезли в буре, не оставив и следа своего прохождения.

Внезапное появление и кратковременная паника, которую оно вызвало, на какое-то время заставили всех нас испугаться. Мы окончательно заблудились посреди кувейтской пустыни, не имея четкого представления, где мы находимся и в каком направлении нам следует идти, и теперь появилась вероятность, что мы попали в ловушку вместе с какими-то странными существами в ослепляющей песчаной буре. Я говорю «возможно», потому что не был до конца уверен, что то, что я видел, было живым существом, но то, как оно светилось в тепловизор, предполагало, что это было живое существо. Шторм продолжал бушевать вокруг нас, пока мы продвигались дальше на юг и восток, а удары песка по корпусу башни становились все сильнее и сильнее. Топлива стало пугающе мало, поскольку, по словам Лори, у нас осталось чуть меньше трети бака, чего достаточно, чтобы проехать 150 километров на эффективной скорости, но мы ехали не на эффективной скорости. Мы все еще шли по открытой пустыне, сжигая больше топлива, чем обычно, и возможность того, что нам придется тащиться отсюда к цивилизации, глубоко встревожила нас. В конце концов наступил вечер, а следов человеческого жилья по-прежнему нигде не было, и мы знали, что это означало провести еще одну ночь в открытой пустыне. Будучи морским пехотинцем, я привык проводить ночи вдали от цивилизации, но здесь, в полном одиночестве, среди каких-то странных существ, бродящих по пустошам, я начал серьезно сомневаться в выборе своей карьеры.

Когда буря наконец утихла, мы остановились, чтобы сделать все необходимое и закончить вечер. Кастро был особенно суетлив, поэтому мы дали ему первое наблюдение. Как бы я ни был измотан и мало спал прошлой ночью, мне наконец удалось немного поспать, свернувшись калачиком в задней части пола башни под готовой стойкой заряжающего. Поскольку у меня была третья вахта, я смог прийти на несколько часов раньше своей очереди. Лори разбудил меня в 03:00, чтобы приступить к дежурству, хотя мне не нравилось проводить какое-то время вне резервуара во время такого шторма. Я решил взять с собой в дополнение к винтовке свое личное оружие; что бы там ни было, я бы не стал рисковать. Я сидел снаружи танка на переднем лобовом стекле рядом с люком механика-водителя и осматривал место происшествия. Я был рад, что мне удалось передохнуть от шторма, но это маленькое утешение длилось недолго. Ветер медленно усилился, и танк снова погрузился в полную темноту. Именно тогда я смог уловить слабый звук, поначалу неясный, но который начал проявляться как пронзительный вой. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что это было похоже на гнусавое уханье лося, но я знал, что это не могло быть так. В другой ситуации я мог бы счесть это игрой постоянных ветров, но на этот раз я был полностью начеку и высматривал любые признаки существ, появившихся в предыдущий день. Я постучал в люк, и Хилари почти сразу же вышла из него и захотела узнать, что происходит. Я сказал ему, что слышал что-то там, хотя и не видел этого, и хотел бы оказаться внутри резервуара, если оно появится.

Мы оба забрались обратно в танк, и я немедленно занял свою позицию и осмотрел горизонт в поисках чего-либо. Но, к моему разочарованию, тепловая оптика вышла из строя, и все казалось туманным и тусклым, но даже при этом я мог различить что-то вдалеке. В этот момент я как раз собирался срать кирпичами, убежденный, что это те существа, которых я видел вчера, и хотя я не мог доказать, что они враждебны, я просто чувствовал это. Из-за шторма было трудно видеть, но я узнал эти формы и был уверен, что они приближаются. Этот вой теперь был слегка слышен внутри танка, и все были начеку. Раньше мы проводили многочисленные учения ближнего боя, отрабатывая сценарии, в которых вражеские войска подходили достаточно близко к нашей машине, и мы не могли использовать против них основное оружие, но даже наш опытный ум не мог понять, с какой угрозой мы столкнулись.

Несколько минут мы хранили полную тишину внутри танка, пытаясь различить завывания непрекращающихся порывов ветра снаружи. Вой резко прекратился, и Кастро, побелевший от страха, внезапно вскочил со своего места. Сквозь стену башни позади него мы могли различить слабый царапанье, похожее на топот животного, и мы были настолько прикованы к этому, что были застигнуты врасплох резким стуком в башне позади меня. Я подпрыгнул и чуть не разбил себе голову о крышу башни, а несколько секунд спустя, могу поклясться, услышал что-то вроде смеха. Это был тонкий и свистящий звук, совсем не человеческий, высокий и зловещий. Затем мы услышали шорох по крыше башни, словно по ней бежало большое существо, и Хилэр попытался заглянуть в купол, чтобы увидеть, что это такое, но там ничего не было. Царапанье стало более настойчивым, и теперь стук раздавался по всей внешней поверхности башни, а резкий визг раздавался спереди, прямо над иллюминатором прицела наводчика. Кастро, который все это время боролся с паникой, наконец потерял самообладание и начал стучать по стенам башен, крича и ругаясь, требуя от всего, что было снаружи, оставить нас в покое. Сначала мы хотели его ударить и заставить замолчать, но его вспышка сменилась тишиной вокруг танка. Когда атаки возобновились, мы все последовали примеру Кастро и начали стучать по стенам, кричать и ругаться, изображая свои лучшие «боевые лица», пытаясь отпугнуть врагов. Наконец они прекратили атаку и перестали царапать и стучать снаружи. Но когда они отступили, я снова услышал этот ужасный, зловещий смех, растворяющийся в ночи.

Наступило утро, когда мы все были совершенно истощены. Вечерняя атака потрясла всех нас, и теперь мы больше, чем когда-либо, ощущали безотлагательность нашего положения. Мы все хотели немедленно покинуть это место, и Хилэр согласился с нами. Но ситуация не улучшилась. Мы продолжали катиться в том же направлении около часа, когда Хилэр внезапно приказал нам остановиться. Никто из нас не видел причин для задержки, но нас не остановили ни на секунду, как он выскочил из люка и зашагал перед танком. Мы все последовали его примеру, не зная, что именно он имеет в виду. Мы догнали его и увидели, что он держит голову руками и рычит про себя «Нет, нет». Мы спросили, что случилось, и он, направившись к нам, отметил, что мы не могли зайти так далеко и не приблизиться к цивилизации. С тех пор как мы заблудились, мы проехали более ста километров, но за все это время ничего не увидели и не обнаружили. По крайней мере, где-то должна была быть дорога или тропа, деревня или деревня. Над головой должен был быть самолет, и хотя мы заблудились, должно быть, проводились какие-то поисковые работы, но мы не увидели и не встретили ничего, кроме бесконечных холмов песка. Он проклял себя за свое решение съехать с главной дороги, когда мы впервые отделились от колонны, сказав, что нам следовало остаться на месте и дождаться окончания шторма.

Но в одном он был прав: мы уже наверняка должны были с чем-то столкнуться, судя по тому пройденному расстоянию. Кувейт — маленькая страна, и казалось невозможным, чтобы мы так безнадежно заблудились, когда знали, откуда мы стартовали и как далеко нам нужно идти. Все, что мы видели с тех пор, — это не что иное, как катящиеся песчаные дюны, которые, казалось, всегда находились в другом месте, когда вы смотрели на них. Топлива у нас теперь было опасно мало, всего около четверти бака, и многодневное путешествие ни к чему не привело. Неужели мы забрели в пустыню даже дальше, чем думали? Мы знали, что движение на восток, даже с умеренным отклонением на юг, должно было привести нас в место, где нас можно было бы узнать, но во всех направлениях не было ничего, кроме пустыни, и за все это время нигде не было никаких признаков человеческой цивилизации. Если бы Кувейт волшебным образом не увеличился вдвое за два дня, этого бы не произошло. Хилэр был почти в отчаянии, и то, что он начал терять самообладание, серьезно подействовало на нас.

Все это время Лори наблюдал за горизонтом, который теперь почти прояснился, поскольку шамал наконец утих после всего этого времени. Он позвал нас, пока мы слушали Хилэра, и мы увидели, что он указывал на какую-то точку на горизонте, которую мы сначала не могли разглядеть. Но он был настойчив и продолжал указывать на то, что он называл «башней», и через минуту я увидел именно то, на что он указывал. Далеко на западе я мог слабо видеть серый объект, башню, как он описал, и я мог видеть, что она действительно слегка блестела в солнечном свете. Вдалеке от того места, где мы стояли, оно было совсем небольшим, почти не выглядывало из-за холмов, но казалось достижимым, и это определенно не был мираж. Но это было на западе, вглубь пустыни, в совершенно противоположном направлении, в котором мы решили идти. Это на минуту отговорило нас, но когда мы поняли, что бесконечно и безрезультатно ехали на восток, направление на запад, к признаку цивилизации, показалось нашему отчаявшемуся разуму совершенно рациональным. Внезапно наше настроение значительно улучшилось, и мы тут же решили, что повернем на запад, бросившись к единственному признаку человечества, который мы видели за последние дни, к черту запасы топлива.

Однако Кастро, похоже, был не слишком доволен. Я думал, что эта новость обрадует его больше всего, учитывая, что он находился под серьезным напряжением из-за нашей ситуации, но на самом деле он был совершенно молчалив. Мы сказали ему, что наш новый путь ведет на запад, и согласились с этим без каких-либо комментариев и жалоб. Но остальные из нас ликовали, думая, что конец нашего испытания уже близок, и мало задумывались о том, что на самом деле мы там найдем. Мы сели на нашу машину и повернули ее на запад, в направлении этого небесного знака, к группе застрявших и отчаявшихся людей. Мы шли гораздо быстрее, чем за последние дни, лишь слегка обращая внимание на оставшееся топливо. Наш танк мчался по ненавистным пескам пустыни, и хотя погода снова ухудшилась, мы чувствовали себя неудержимыми. Шамал, который, как мы думали, вымер, был подхвачен с удвоенной силой, и нас снова чуть не ослепила эта завеса из песка и песка, но мы всю дорогу держали эту сияющую башню в поле зрения. Словно приняв вызов, шторм стал еще сильнее, и вскоре видимость почти пропала, но мы все еще держались. Сквозь потоки тепла я наблюдал за горизонтом этой башни, улавливая слабые полосы тепла в том направлении, в котором мы шли, и был убежден, что это и есть наша цель.

В этот момент Хилари снова начал работать на радио, и после нескольких дней бездействия запись голоса снова заполнила громкоговоритель. Он все еще был приглушенным, наполненным помехами и не более разборчивым, но это был более сильный и четкий сигнал, чем раньше. Несколько дней назад мы задавались вопросом, насколько разумно следовать такому сигналу, но в отчаянии мы были готовы пойти на большой риск. Действительно, казалось, что источник этого загадочного сигнала исходил из этой башни, которую мы заметили вдалеке, поскольку сигнал становился все отчетливее и отчетливее по мере того, как мы продолжали идти. Я подумал, что мы, должно быть, были очень близко, когда сила шторма внезапно усилилась, и стук снаружи башни стал признаком того, чего мы боялись больше всего: дождя. Мы находились в одном из самых засушливых мест на Земле и каким-то образом попали в чертов ливень! Я предполагаю, что шамал мог вызвать рассеянные дождевые тучи, нависшие над пустыней, но это казалось непостижимым несчастьем. Но мы все равно продолжали двигаться вперед, надеясь, что наш безумный порыв приведет нас к месту назначения до того, как произойдет самое худшее.

Наши отчаянные надежды оказались тщетными, когда мы увидели характерный вид потока воды, катящегося по песку: внезапное наводнение, вызванное этим дождем. Для такой большой и тяжелой машины, как танк «Паттон», внезапный паводок мог показаться не таким уж опасным, но мы ехали по мягкому, пористому песку, и невозможно было предсказать, насколько глубоким может быть этот поток и выдержит ли земля под ним. Хилари это препятствие не впечатлило, и, видя, что мы были так близко к нашей цели, он принял мгновенное решение просто идти вброд через поток воды, надеясь, что скорость и вес удержат нас в вертикальном положении. По сигналу Хилэра Лори нажал на газ и поехал вперед, в грязь и жижу от паводка, и танк заметно провалился в землю, но нам все же удалось продолжить движение вперед. Но этот импульс постепенно угасал, и когда мы подошли к другой стороне всего на несколько метров, танк начал увязнуть в заболоченном песке. Лори продолжал нажимать на двигатель все сильнее и сильнее, и старой Адской Гончей удалось медленно продвигаться вперед. После нескольких напряженных минут, которые показались часами, мы наконец достигли другой стороны, но это еще не закончилось. Задняя часть танка все еще находилась в ручье, и как только задняя часть танка выбралась на берег, мы услышали ужасный лязг-лязг брошенной гусеницы. Несмотря на то, что «Лори» в последнюю секунду накренился на более твердую почву, он все равно оказал на него слишком большую нагрузку, и он просто сбился в кучу и покатился.

Мы все вышли, чтобы осмотреть повреждения, наше когда-то приподнятое настроение теперь было подавлено, и мы увидели, что потребуются часы работы, чтобы вернуть рельсы на место, часы, проведенные в этом ужасном шторме, даже когда мы были так близко к месту назначения. Хилэр хотел, чтобы мы сосредоточились на том, чтобы привести танк в порядок, но Кастро и Лори предложили просто идти вперед пешком, надеясь, что мы подошли достаточно близко, чтобы добраться до места назначения без транспорта. Хилэр настойчиво наложил вето на эту идею, заявив, что оставлять нашу машину не вариант, тем более что все вооружение все еще находится в рабочем состоянии. По его предложению мы все собрались сбоку от танка, чтобы приступить к трудной задаче по установке гусеницы на опорные катки. Все это время шторм продолжал нападать, и даже повязка на лицо и защитные очки не могли помочь против высокоскоростного потока песка. К счастью, дождь прекратился и угроза новых наводнений исчезла, хотя поток воды, который мы только что пересекли, продолжал течь еще несколько часов.

Мы работали над трассой чуть больше часа и добились хороших успехов, когда Лори заметил, что Кастро снова, похоже, собирается отдалиться от остальных. Он уходил в бурю с винтовкой в ​​руке, ведя себя очень похоже на то состояние транса, в котором я застал его накануне. Кричать сквозь ветер бесполезно, поэтому я побежал за Кастро, чтобы попытаться привлечь его внимание. К моему удивлению и шоку, Кастро внезапно помчался дальше по летящему песку, а Хилэр заорал позади меня, чтобы последовать за ним. Меня эта идея не воодушевила, поскольку я была убеждена, что в конечном итоге потеряюсь во время шторма, но я все еще глубоко беспокоилась о Кастро. Его все более странное поведение в последние несколько дней очень встревожило нас, особенно с учетом того, что во время битвы в аэропорту он был таким хладнокровным и уравновешенным. Я бросился за ним, едва успевая и изо всех сил пытаясь увидеть его сквозь всю пыль и песок в воздухе. На несколько мгновений он полностью исчез из моего поля зрения, и я почти запаниковал, думая, что мы оба теперь безнадежно потерялись в такую ​​погоду. Я продолжал бежать в том направлении, где видел его в последний раз, молча молясь, чтобы он появился, и одновременно проклиная его за то, что он так убежал. Без предупреждения я внезапно перешел в перерыв во время шторма, мое зрение внезапно прояснилось, и я увидел Кастро, застывшего примерно в тридцати ярдах передо мной, с трепетом глядящего на что-то в небе. Именно тогда я увидел именно то, к чему мы шли все это время.

Высоко над нами, силуэтами на фоне неба, все еще заполненного грозой и движущимся песком, вырисовывалась пара темных каменных объектов, в которых я узнал здания. Основания этих зданий, казалось, были полностью засыпаны песком, но остальные возвышались над землей высотой по меньшей мере в пять-шесть этажей. В основном они были квадратными и безликими, со слегка скошенными внутрь сторонами, напоминая трапецию, без следов окон или дверей снаружи. Фасад каждого здания представлял собой плоский, бесплодный каменный фасад, не песочного или бежевого цвета, как у большинства построек, которые я видел в этом регионе, а темно-серого и очень гладкого. Над нами они вырисовывались на склоне особенно крутой песчаной дюны, словно валы великой крепости, расположенные всего на небольшом расстоянии друг от друга. Мы с Кастро были одинаково ошеломлены этим неожиданным открытием такой странной архитектуры посреди бесплодной, безликой пустыни. Но как бы странно это ни было, это был первый явный признак цивилизации, который мы видели за последние дни, и они явно не были естественными особенностями этой земли.

Наконец я преодолел собственное изумление и привлек внимание Кастро. Он все еще был поражен, но не рад и не взволнован, как я. Я попросил его последовать за мной обратно к танку, чтобы сообщить остальным, что мы наконец прибыли в загадочное место, за которым следовали весь день. С некоторой неохотой он согласился последовать за мной обратно к остальным. Должно быть, мы отошли от шторма примерно на четверть мили, и я понятия не имел, как мы сможем найти остальных, идущих обратно через шторм. Кастро внезапно взял на себя инициативу и начал быстро двигаться назад в том же направлении, откуда мы пришли. Поскольку у меня не было идей получше, я внимательно следил за ним сквозь бурю, надеясь, что его внезапная уверенность означает, что он знает, куда идет. К моему облегчению, вскоре мы заметили наш танк и увидели, как Хилэр размахивает руками над головой, сигнализируя нам о своей позиции. Должно быть, он испытал невероятное облегчение, увидев нас снова. Я взволнованно рассказал Хилэр и Лори о том, что мы нашли впереди, и они были так же озадачены тем, что мы им рассказали, как и мы, когда нашли это. Работа на трассе была почти завершена, превзойдя наши ожидания, и я снова попытался убедить Хилэра просто идти вперед пешком назад к сооружениям. Он снова отверг эту идею, но с возвращением Каштру мы могли бы быстрее закончить ремонт трассы.

С огромной скоростью и волнением мы приступили к ремонту гусеницы, и менее чем через час наш танк снова был в рабочем состоянии. Мы снова сели и двинулись в том же направлении, в котором шли раньше, все еще тщательно распределяя последние глотки топлива, чтобы преодолеть небольшое расстояние. Мы снова преодолели этот внезапный перерыв во время шторма и снова увидели впечатляющий вид надвигающихся башен. Мы знали, что, скорее всего, не сможем поднять танк на этот крутой холм, поэтому мы кружили вокруг его подножия, устремив глаза вверх, чтобы осмотреть периметр этого причудливого поселения, которое мы нашли так далеко в пустыне. Проезжая вокруг, мы увидели, что вокруг вершины холма есть и другие постройки, очень похожие на первые два, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Между двумя из них мы наконец нашли относительно удобный склон, ведущий к гребню холма, и осторожно двинулись вверх по этой тропе, опасаясь всего, что можем найти в этом странном и отдаленном месте. Мы достигли вершины склона и медленно двигались между двумя сооружениями, нервно оглядывая верхние течения в поисках возможных признаков неприятностей.

Мы прошли между башнями и вышли на плоскую, пустую территорию, окруженную со всех сторон этими странными зданиями, территорию, которая странным образом напоминала какую-то площадь. А в центре этой площади стояла сверкающая башня, которую мы заметили вдалеке несколько часов назад. Это был огромный стально-серый обелиск, высотой, наверное, метров сто или больше, построенный из гладкого и полированного камня, который все еще слегка сиял в тусклом небе. Но, несмотря на этот очевидный признак цивилизации, нигде на всей территории не было никаких следов человеческой жизни. Вся эта неожиданная сцена на несколько минут ошеломила нас, пока Лори не предложил нам спешиться и исследовать окрестности в надежде найти местных жителей, у которых мы могли бы попросить информацию. Поначалу мы отнеслись к этому сдержанно, учитывая неестественное одиночество этого странного и изолированного города. Если не считать этих пустых и зловещих зданий, вся местность оставалась такой же бесплодной, как и остальная часть пустыни, которую мы только что покинули. Мы медленно и осторожно двинулись вглубь площади, теперь совершенно обеспокоенные тишиной. Хотя небо все еще было туманным и почти полностью скрытым песчаной бурей, ветер на уровне земли был довольно спокойным. Наконец мы припарковали наш танк в тени обелиска и несколько минут сидели тихо, мысленно обсуждая наши дальнейшие действия. Волнение предыдущих часов, когда мы думали, что наше затруднительное положение подошло к концу, почти ушло. Никаких признаков жизни здесь не наблюдалось; все, что мы, казалось, шли по каким-то древним и давно заброшенным руинам, вдали от чего-либо.

Часть 3

После нескольких минут тишины Хилэр приказал всем нам спешиться и осмотреть периметр на предмет каких-либо признаков жизни. С неохотой мы все вылезли из машины и внимательно осмотрели окрестности. Здания, особенно этот обелиск, вблизи выглядели еще более впечатляющими и зловещими. Мы исследовали все вокруг основания обелиска, а по другую сторону от того места, где мы припарковались, увидели еще одну странную структуру, которая раньше ускользала от нашего внимания. Это был большой зиккурат, по большей части покрытый песком, расположенный в низкой ямке в земле, словно что-то стоящее на дне чаши. Но это не было похоже ни на один обычный зиккурат, о котором я узнал на уроке истории в шестом классе; этот имел закругленные края на каждом последующем ярусе, причем каждый ярус был не плоским, а слегка наклоненным вверх. В отличие от других построек, этот зиккурат был довольно приземистым и широким, хотя и очень высоким по сравнению с остальными, а камни, составлявшие внешнюю часть, были темно-ржаво-красного цвета, почти как кирпич, но совершенно гладкие и без швов. В его основании находился арочный проем с высоким козырьком, плавно вписывавшийся в гладкий внешний вид. Находясь в углублении в земле, вершина зиккурата все еще была ниже остальных построек, но вблизи мы могли видеть, что он по крайней мере такой же высокий, как и все остальные.

Зачарованные этой необычной сценой, мы все же не могли отрицать, что находимся в такой же мрачной ситуации, как и раньше. Мы все еще застряли далеко в пустыне, и теперь у нас осталось слишком мало топлива, чтобы идти куда-либо еще, а обнадеживающий признак человеческого жилья оказался совершенно безжизненным и заброшенным. Лучшее, что мы могли утверждать, это то, что теперь у нас был узнаваемый ориентир, но без топлива и другого транспорта навигация по этому ориентиру была бы бесполезна. Здания могли бы обеспечить лучшее укрытие от песчаных бурь, поэтому можно было бы надеяться переждать шамаль и попытаться подать сигнал пролетающим самолетам. Это, конечно, предполагало, что самолет на мгновение приземлился из-за шторма. У нас все еще было достаточно MRE и пресной воды, а также почти полностью укомплектованный спасательный комплект с медикаментами и палатками, так что в случае необходимости мы могли бы продержаться в этом месте неделю или больше, но никого из нас это не волновало. Но альтернативы не было. Мы израсходовали большую часть оставшегося топлива, чтобы добраться сюда, и ехать обратно в пустыню было бы более чем бесполезно. Однако, находясь на определенном ориентире в безликой пустыне, нас можно было легко найти с воздуха, так что на данный момент это был очевидный выбор.

Оставшуюся часть дня мы исследовали всю территорию, осматривая здания на предмет следов недавней человеческой деятельности. Многие здания по периметру все еще были недоступны, их входы, предположительно, были засыпаны песком, и только в трех имелись пригодные для использования проемы. Внутренности этих структур были странными и захватывающими, но разочаровывающими с точки зрения выживания. Как и снаружи, их интерьеры были в основном бесплодными и состояли из единственной пещеристой камеры, потолок которой возвышался на много метров над нашими головами. Как ни странно, внутри было достаточно хорошо освещено, хотя не было ни окон, ни явных источников освещения. Посмотрев вверх, мы увидели неглубокий купол, выступающий из потолка, который, казалось, был сделан из полированного металла, похожего на латунь или даже золото. Купол обладал высокой отражающей способностью, и хотя его поверхность была совершенно непрозрачной, казалось, что внутри него все же отражалось завораживающее янтарное сияние. Эта особенность повторялась таким же образом и в других внешних зданиях, к которым мы получили доступ, и нас поразило, что такое здание, похоже, не предназначалось для проживания людей. Для чего вообще могло быть это здание? В нем не было никакой мебели, например столов или мест для сидения. Выше из стены торчали выступы, но места, куда можно было бы подняться, чтобы добраться до них, не было. Эти причудливые одинаковые здания, казалось, не имели никакой очевидной функции, и на самом деле даже не казалось, что они вообще предназначены для людей.

В последнюю очередь мы исследовали зиккурат, думая, что это, возможно, самое подходящее место для нашего пребывания здесь. Вход в зиккурат был довольно темным и, казалось, немного сужался по мере нашего продвижения внутрь. Он вёл в такое же открытое помещение, как и предыдущие здания, но оно имело почти форму шара, со стенами и потолком, представляющими собой пещеристый купол, а пол представлял собой углубление в форме чаши, похожее на то, в котором покоился зиккурат. В центре находился трапециевидный холм с закруглёнными краями, около шести футов высотой и такими же размерами в ширину и длину. Как и другие, эта комната была освещена каким-то невидимым источником, но вместо этого мягким зеленовато-голубым светом. Земля во впадине была особенно яркой, как будто ее освещал резкий свет прожектора, но из невидимого источника. Поверхность внутри купола была заметно менее гладкой, но при ближайшем рассмотрении мы могли видеть, что это произошло потому, что она была полностью покрыта странными рисунками и иероглифами, выгравированными на камне. Эти отметки были настолько причудливыми, что мы с трудом могли расшифровать их значение, но некоторые рисунки были более разборчивыми. На рисунках ясно были изображены грубые человеческие формы, не более чем фигурки из палочек, но они явно предназначались для изображения людей.

На рисунках было изображено множество смутно узнаваемых сцен, например, люди собираются вокруг того, что, как я полагаю, было костром, а на другом, похоже, было изображено какое-то сражение. Но в этой сцене битвы все стало странным. На одной стороне явно были человеческие фигуры, собранные с копьями и другим оружием, но другая сторона состояла из чего-то, даже не похожего на человека. Казалось, у него было две руки, но вместо ног у него была группа плоских, широких придатков, растопыренных почти как ножи. В целом эти странные «ноги» образовывали широкий веер, словно птица, расправившая крылья. Голова также имела странную форму: с грушевидным основанием и широким полумесяцем наверху. Из этой «головы» были выгравированы линии, указывающие на людей на другой стороне, словно какой-то луч или эманация. Ниже был еще один рисунок, на котором человеческие фигуры были расположены в определенной последовательности. Эпизод начался с типичного рисунка человеческой фигуры, но дальнейшие рисунки показали человеческие фигуры со все более длинными конечностями, но в то же время они приняли более сгорбленную походку, больше похожую на гориллу или шимпанзе, чем на человека. Над сценой находилась фигура нечеловеческого существа из предыдущего рисунка битвы, парившая над сценой, как будто наблюдавшая за ней. Что было самым странным в этой последовательности, так это то, что она, казалось, шла справа налево: нормальный человек находился в логическом начале последовательности, а существа с длинными ногами - дальше, ближе к концу последовательности.

Но эти тревожные рисунки на данный момент не были нашей главной целью. Когда мы закончили наши исследования, уже приближалась темнота, и нам пора было разбить лагерь. Шторм снаружи, который раньше был таким спокойным вокруг этого странного города, теперь усиливался. Но, как ни странно, ветер не ощущал, будто он несет знакомый абразивный песок; теперь он больше походил на очень мелкую пыль, почти на дым, только с примесью нескольких песчинок. Лори сел на танк и поехал на нем вперед, над зиккуратом, так, чтобы мы могли ясно видеть его со входа. В другой ситуации уместнее было бы разбить лагерь возле нашего танка, но при такой дрянной погоде и наличии просторного убежища под рукой мы решили разбить лагерь внутри зиккурата. Чтобы избежать яркого света внутри, мы разбили лагерь посередине входного туннеля, защищенный от ветра, но с прямой видимостью до танка.

Когда мы легли на ночь, наша охрана была относительно низкой, но мы держали все винтовки и личное оружие при себе. Поскольку в этом районе не было никаких признаков человеческой жизни и поскольку мы были настолько изолированы, мы не особо ждали посетителей. Но в глубине души я отчетливо вспомнил прошлую ночь, когда мы подверглись нападению со стороны тех существ, бродивших по песчаной буре. На самом деле мы были не так уж далеко от того места, где это произошло, и когда наступила темнота, я почувствовал, как мое сердце упало, отчаянно опасаясь, что эти существа могли последовать за нами. Я вызвался на первое дежурство, не желая рисковать, и два часа сидел на дежурстве, размышляя о нашей ситуации. Больше всего я думал об этих существах. Они напали на нас прошлой ночью посреди грозы, как будто их это не беспокоило. Очевидно, у них не было проблем с передвижением во время шторма, и они даже успели последовать за нами некоторое время перед атакой. Но они не могли просто жить в пустой пустыне, не так ли? Нуждалось ли им какое-нибудь убежище, пока они бродили по песчаным дюнам? Возможно, они зарылись в землю или спрятались под камнями, как скорпионы. Если они зарылись, возможно, там были целые подземные колонии, скрывающиеся под каждой дюной или стеной каньона. Возможно, они искали убежища в других местах; может быть, даже в таком месте.

У Хилари были вторые часы, и я разбудил его после того, как закончил свои. Мне почти не хотелось заканчивать дежурство, не доверяя никому другому услышать то, что я услышал, или увидеть то, что я увидел. Я мог бы позволить Хилэр уснуть и продолжить свое бессонное бдение. Ему определенно не помешал бы сон после последних нескольких дней, которые мы провели. Но в назначенное время я все равно разбудил его, все еще лелея смутную надежду хоть что-нибудь проспать. Кастро, который был на грани три дня подряд, теперь спал как убитый, так что, если он мог это сделать, то, полагаю, смогу и я. Закрывая глаза, я продолжал думать о том, действительно ли мы здесь одни. Илер без жалоб занял свой пост и заверил меня, что будет внимательно следить за происходящим; он, должно быть, знал, о чем я думаю. Но когда я заснул, я мог поклясться, что сквозь дымку без сновидений я услышал характерный пронзительный вой вдалеке, слегка эхом отдававшийся через вход в зиккурат.

Я проснулся и обнаружил, что мое одеяло покрыто грязью от урагана прошлой ночью. Лори и Хилэр обсуждали дальнейшие исследования по периметру, надеясь, что наше возвышенное положение позволит нам лучше видеть ориентиры вдалеке. Все еще дул сильный ветер, но грязи и пыли он не нес, так что я надеялся, что адский шамаль наконец-то успокоится. Кастро сидел у внешней стены зиккурата, тупо глядя вдаль. Мы снова приступили к исследованию внешних границ руин в поисках других областей, к которым можно было бы получить доступ. Большую часть этого дня мы провели, рассматривая горизонт с края холма, надеясь увидеть какой-нибудь ориентир, одновременно следя за небом на предмет пролетающих самолетов. Тем не менее, ничего. Это не имело никакого смысла ни для кого из нас. Мы знали, что война практически окончена, но над нами все еще должны были находиться самолеты. Хуже того, погода теперь была совершенно ясной; Самолеты коалиции не должны были останавливаться. Если только Коалиция полностью не прекратила свои воздушные операции, я не мог придумать никакой причины, по которой мы оказались здесь в такой изоляции.

Мы снова собрались в зиккурате, чтобы обсудить наши варианты, настолько обескураженные отсутствием успеха, что все начали сомневаться, что когда-нибудь выберемся из этого места. Когда мы спорили о нашем следующем шаге, гнев начал вспыхивать. Лори теперь откровенно пессимистично оценивал наши шансы; Хилэр изо всех сил старался убедить нас оставаться вместе и придерживаться плана; Кастро вообще мало что сказал. Он резко прекратил спор и начал осторожно исследовать насыпь у подножия камеры-зиккурата. Пока мы спорили, мы почти не обращали на него внимания, но затем по комнате разнесся оглушительный стук, за которым последовало пронзительное шипение и огромный порыв воздуха из середины комнаты. Когда мы обернулись, мы смогли увидеть, что курган в центре провалился в землю через большую воронку, и мы увидели, как Кастро падает вслед за ним. Мы забыли о своих обидах друг на друга и помчались к краю провала, чтобы посмотреть, что случилось с Кастро. Наклонившись через край, мы выкрикивали его имя во всю силу легких, надеясь, что он пережил падение. Но эта воронка была поразительно глубокой, настолько глубокой, что мы даже при свете в камере не могли разглядеть ее дна. После нескольких минут, выкрикивая его имя в провале, мы наконец услышали его голос, слабо эхом разносившийся над бездной.

Мы окликнули его, чтобы узнать, ранен ли он, но едва могли разобрать его голос, настолько глубоко он упал. Судя по его слабым словам, он сказал, что не может встать. Мы не могли видеть его с того места, где стояли, и свет, который мы направляли в дыру, не мог проникнуть сквозь густую пыль, которая все еще висела в воздухе. Хилэр вернулся к резервуару и быстро вернулся с куском веревки, намереваясь попытаться спуститься в провал, чтобы спасти Кастро. Яма была настолько глубокой, что мы с Лори не возлагали больших надежд на его возвращение, но знали, что обязательно попытаемся. Мы с Лори закрепили веревку, и Хилэр начал спускаться в провал, освещая пропасть фонарем. Он попытался быстро спуститься, но пыль и рыхлая грязь на краю ямы не позволили ему достойно закрепиться. Он все глубже погружался в яму, забираясь так глубоко, что мы едва могли его видеть, и веревка у нас начала заканчиваться. Все это время Илер звал Кастро, пытаясь заверить его, что мы вытащим его оттуда, но ответы Кастро становились все более слабыми и неслышными и, наконец, прекратились совсем. Когда у нас закончилась веревка, чтобы безопасно спустить Хилэра дальше, мы позвонили и попросили его подняться обратно. Через несколько минут он появился снова, совершенно побежденный и на грани слез. Казалось, что Кастро почти потерялся в этой богом забытой воронке, и казалось, что у нас не было реального шанса добраться туда и найти его.

Моральный дух и раньше был плохим, но такая потеря Кастро была абсолютно разрушительной. Он был самым молодым человеком в нашей команде, ему едва исполнилось двадцатилетие, но он был надежным и стойким, как человек вдвое старше его. Несмотря на его странное поведение в последние несколько дней, мы по-прежнему многим ему обязаны. Он привел нас сюда, в это место, и хотя мы все еще заблудились, это было лучше, чем рисковать в пустыне. В те первые дни, когда мы увязли в песчаных дюнах, он лично рискнул поискать выход оттуда. Потерять его вот так, в этом странном и зловещем месте, больше всего на свете убедило нас в безнадежности нашего положения. Несмотря на это, Хилэр все еще говорил о том, чтобы предпринять еще одну попытку спасения в дыре, хотя голос Кастро пропал, и у нас не было достаточно веревки, чтобы спуститься. Когда мы с Лори предположили, что Кастро может уйти навсегда, Хилари пришел в ярость и проклял нас за то, что мы просто бросили его, сказав, что нам не следует даже думать о том, чтобы оставить человека, живого или мертвого. Мы ничего не сказали в ответ. Учитывая нашу фаталистическую беспомощность и чувство вины Хилари за всю эту ситуацию, надежда казалась вульгарным предложением.

Хилари просидел у ямы остаток дня, время от времени выкрикивая в яму имя Кастро, но без ответа. Мы с Лори расположились лагерем возле входа, якобы для того, чтобы наблюдать, но в основном для того, чтобы сочувствовать, там, где Хилари нас не услышала. Мы оба были убеждены, что, вероятно, вымрем здесь. Либо у нас кончится еда и вода, либо мы станем жертвой несчастного случая, подобного случаю Кастро, либо мы попытаем счастья в пустыне и умрем от жажды и теплового удара. Снова наступила темнота, а Хилэр все еще находился внутри зиккурата и кричал в провал, пока его голос не стал хриплым. Мы с Лори сожалели, что сказали Хилэр просто сдаться, хотя все еще считали, что это безнадежно. Ни один самолет так и не появился. Никаких признаков поисковой операции, которая нас ищет. Мы были единственными человеческими лицами, которые кто-либо из нас видел за последние дни. Есть действительно что-то странное в том, чтобы оказаться в таком безжизненном и пустом месте. Думаю, мы не совсем привыкли к мысли о том, что мы находимся в таком одиночестве, вдали от городских огней и многолюдных проспектов, от общей суеты человеческой жизни. Это место, эти древние руины, все это должно было успокоить нас напоминанием о том, что когда-то здесь ступала нога человека. Вместо этого казалось, что в этом месте вообще не было ничего человеческого.

Мы приготовились провести в зиккурате еще одну ночь, и Хилэр наконец отказался от своей отчаянной миссии. На этот раз он вызвался нести первую вахту; Мы с Лори нервничали из-за его отчаянного и явно взволнованного настроения. На самом деле мы не думали, что он причинит нам боль, но его резкие вспышки становились все более личными и враждебными, и находиться рядом с ним в таком состоянии было крайне неприятным опытом. Тем не менее, мы предполагали, что он действительно мог бы использовать некоторое время в одиночестве, чтобы решить свои проблемы. Ему, вероятно, тоже было нелегко находиться рядом с нами, потому что мы с Лори хандрили и вообще были безнадежны.

Я спал, когда Хилари ворвалась в дверь, крича от боли и паники, пробуждая нас с Лори от свинцового сна. Когда мы пришли в себя, я заметил, что воздух снаружи был полностью затянут возрождающейся песчаной бурей, и сквозь нее я отчетливо услышал тот пронзительный вой, который мы все так хорошо знали. Хилэр, хромая, вбежал внутрь, и я увидел, что его правая нога была скользкой от крови, а на штанине была зияла большая рана. Он кричал: «Они вернулись, они вернулись», когда он атаковал, более напуганный, чем я когда-либо видел его. Меньше чем за секунду мы собрали оружие и направили его к входу, нервы накалились и мы были убеждены, что это будет наш последний бой. Вой становился громче с каждой секундой, и все больше ужасающих свистящих голосов присоединялось к хору криков и завывания. В течение нескольких секунд мы сосредоточились на стене воздушного песка, летящей через вход, зная, что в любую секунду что-то может ворваться в большое количество людей. Когда сквозь бурю стала видна тень, один из нас, должно быть, впал в панику, открыв огонь через вход, звук выстрелов почти оглушил нас в замкнутом пространстве. Все мы присоединились к нам, быстро стреляя по каждой тени и неясному силуэту, видимому в темноте, не заботясь о сохранении боеприпасов. Когда моя винтовка разрядилась, я не стал останавливаться ни на секунду, чтобы перезарядить, вместо этого вытащил пистолет и продолжал стрелять, пока не разрядил и его. Когда мы разбили лагерь внутри зиккурата, мы взяли с собой боеприпасы для нашего индивидуального оружия, но что-то более мощное, чем стрелковое оружие, все еще находилось в танке, вне шторма и, вероятно, в окружении этих существ. Когда наши журналы опустели, мы на мгновение остановились, осматривая вход. Судя по всему, ничего не пробилось, но мы не могли видеть, попал ли весь наш огонь во что-нибудь.

Но что-то явно там было. Мы обратили наше внимание на рану на ноге Хилэра, значительную рану, идущую по его правой ноге, которая, должно быть, была почти фут длиной. Это было более очевидным доказательством того, что кто бы ни преследовал нас здесь, теперь он был явно враждебным и намеревался причинить всем нам гораздо худшее. Теперь мы неожиданно снова оказались втянуты в борьбу за свою жизнь, и если Хилэр был прав, то зиккурат снаружи был буквально кишел этими существами, и они почти наверняка были готовы обрушиться на нас, как только у них появится второе дыхание. Удержание внутри туннеля может иметь некоторые преимущества; мы могли направить врагов на узкую тропу и создать из всего, что попадалось, виртуальный тир, но мы могли сделать это только с помощью нашего стрелкового оружия. И что мы будем делать, когда иссякнем? Можем ли мы надеяться уничтожить или прогнать враждебную силу такого размера, используя только то, что у нас есть? Если бы они продолжали атаковать после того, как мы выпустили последние снаряды, единственной надеждой на защиту было бы физически заблокировать вход, а без каких-либо обломков поблизости или окопных инструментов мы не смогли бы этого сделать. Но наш танк казался лучшим выбором для защиты. У спаренных и башенных пулеметов еще оставались тысячи патронов, и если их не удастся отогнать, то мы могли просто закрыть люки и переждать противника.

Но вернуться в наш резервуар означало бы вернуться наружу и пробежать более 150 метров по краю чаши, несмотря на шторм и существ снаружи, поджидающих нас, чтобы устроить засаду. На наш взгляд, альтернативы не было. Пока мы оставались внутри, мы были заперты в зоне поражения, из которой не было возможности отступить. Мы поспешно перезарядили оружие, планируя броситься к танку, стреляя от бедра в надежде, что сможем подавить наших врагов достаточно долго, чтобы это сделать. Хилэр заткнул тряпкой рану на его ноге, и я беспокоился о том, сможет ли он дойти до танка, но у него было так же мало выбора в этом вопросе, как и у любого из нас. Мы собрались на несколько секунд, готовясь к безумному рывку, убежденные, что все мы умрем в течение следующих нескольких минут. Хилари, как настоящий лидер, первым вышел из входа, а мы последовали за ним, ожидая, что нас нападут, как только мы выйдем из прохода. Мы испытали облегчение, когда нам на спину ничего не прыгнуло, когда мы погрузились в шторм, но это облегчение было недолгим, поскольку мы увидели десятки силуэтов, проходящих сквозь песок с обеих сторон. Мы беспорядочно стреляли от бедра, распыляя огонь на уровне этих гротескных, смутно напоминающих человеческие тени. Этот смелый маневр, безусловно, застал этих существ врасплох, они отступили на несколько секунд, но другие пригнулись, уклонились и продолжили атаку. Лори, который всю дорогу шел сразу за мной, споткнулся на землю, когда я увидел, как одна из этих тварей набросилась на него сзади, смахивая и царапая его по затылку. Я повернулся назад и вместо того, чтобы рисковать застрелить Лори, бросился вперед, как старый наполеоновский солдат, прижав винтовку к бедру, и, достигнув существа, вытащил свое оружие, как дубинку, и ударил его прикладом по лицу. Я помог Лори подняться на ноги и заставил его снова двигаться, когда он схватил его за затылок обеими руками.

Путь к танку, должно быть, занял от силы минуту, но казалось, что прошел как минимум час, безумный час, яростно стреляющий по теням в тумане. Но, несмотря ни на что, мы действительно вернулись к нашей машине, и я должен сказать, что пыльный силуэт Адской Гончей казался божественным даром свыше. Мы снова сели на танк, словно заново знакомились со старым другом, но вместо того, чтобы закрыть люки, Хилэр надел пулемет пятидесятого калибра на башенке и без колебаний развернулся в сторону наших нападавших. Он проревел злобный боевой клич, который, казалось, исходил из недр самого Ада и без паузы раскрылся в очертаниях, проходящих сквозь бурю. Мы с Лори присели внизу турели, пока я осматривал его раны. Он действительно получил многочисленные порезы на затылке, и хотя они не выглядели слишком глубокими, они все равно кровоточили, как сумасшедшие ублюдки, как это часто бывает при ранах на черепе. Я обмотал ему затылок тряпкой, как тюрбаном, надеясь остановить кровотечение; это было лучшее, что я мог сделать на данный момент, пока мы не достали наши медикаменты. Я воспользовался командой командира, чтобы включить наш вспомогательный двигатель и восстановить мощность бака, и хотя у нас было опасно мало топлива, я знал, что это поможет нам продержаться, по крайней мере, еще некоторое время. Я постучал по ноге Хилэра и дал ему знать, что собираюсь пройти через башню, и он крикнул в ответ. Я перевел турель в сторону наших нападающих, включил тепловизор и перевернулся на спаренный пулемет. И Боже мой, я, должно быть, видел сотни тепловых сигнатур сквозь пыль. Пауза была невозможна. Я немедленно позволил ему прорваться по коаксиальному кабелю к линии тепловых пятен, стреляя длинными очередями общим размашистым движением, направленным на уровень земли. Впервые я своими глазами увидел, что мы наносим серьезный урон нашим нападающим, выкашивая их толпами между резкой стуком спаренного пулемета и непрерывным грохотом пятидесятых калибров. Но эти маленькие ублюдки быстро научились. Вскоре они уже бегали по земле, пригибаясь, извиваясь и даже подпрыгивая на несколько футов в воздух, чтобы избежать приближающегося огня. Что еще хуже, я мог видеть на периферии, что теперь тепловые сигнатуры исходили издалека по сторонам в обоих направлениях; у меня не было возможности переместить турель достаточно быстро, чтобы уничтожить их всех. Я крикнул Хилэру, что они пытаются разделить наш огонь и что ему следует целиться вправо, а я поворачиваю турель влево.

Но их было слишком много, и они слишком быстро двигались во всех направлениях. Не успел я прицелиться в нападавших слева, как Хилари закричала, что они собираются залезть на танк. Затем я услышал стук и царапанье по стенам башни, когда существа карабкались по бокам, а Хилэр что-то кричал и пытался вытащить пистолет. Одна из этих тварей схватила его и попыталась схватить, и я впервые смог внимательно рассмотреть, что именно представляли собой эти существа. Это было бледное и безволосое существо, гуманоидной формы, но без носа и с длинной покатой пастью, без губ и с блестящими черными шарами вместо глаз. Я был ошеломлен этим зрелищем на секунду и попытался стащить Хилари вниз, в турель. Еще несколько человек забрались на резервуар, навалившийся на него, царапая и царапая всю верхнюю часть его тела, пока он кричал от паники и ярости. Лори бросился вокруг ног Хилэра, и мы потянули его изо всех сил, чтобы вернуть его обратно в башню. Внезапным резким рывком нас с Лори вместе с Хилэр дернуло вверх, мы ударились головами о потолок башни, и в мгновение ока мы почувствовали, как ноги Хилэр выскользнули из нашей хватки и вышли из люка башни.

На несколько секунд мы были ошеломлены и напуганы, пытаясь понять, что только что произошло. Хилэр исчез, вырванный из башни тварями, захватившими наши позиции. Несколько мгновений они тупо смотрели на открытый люк, прислушиваясь к крикам или каким-либо признакам того, что Хилэр все еще там, живой. Мне казалось, что я могу различить его крики сквозь ревущую бурю, но они быстро растворились в грохоте воя и песчаных бурь. Лори хватило присутствия духа, чтобы наконец закрыть люк, шаг, который в тот момент, вероятно, спас и наши жизни, поскольку люк не закрылся ни на секунду, прежде чем через него раздались сильные царапания и удары. Мы оба пробрались на дно башни, глядя на люк и надеясь, что он достаточно безопасен, чтобы не допустить туда целую группу этих существ. И они были полны решимости: мы, должно быть, часами сидели, прикованные к люку, подпрыгивая при каждом резком ударе по корпусу башни. Боже мой, их там, должно быть, были сотни, и их нисколько не смущали тяжелые потери, которые они понесли, пытаясь сокрушить нас.

Мы лежали на полу башни в ужасе и совершенно подавленные своим затруднительным положением. Теперь нас осталось вдвое меньше. Потеря Кастро была плохим моментом, худшим моментом на данный момент, но потеря Хилари стала практически невосполнимым ударом. Без руководства, запертые в металлическом ящике, с нашим выбором: остаться здесь и умереть с голоду или рискнуть быть разорванными на куски, мы считали, что теперь у нас есть ясная картина того, как именно мы умрем. Когда мы наконец осознали, что Хилари потерялась, я больше не мог этого терпеть. Я расплакалась от отчаяния и неверия. Я никогда не подозревал, что такая ситуация вообще возможна на Земле. Я ожидал умереть стариком в окружении своих детей и внуков или умереть благородной смертью в бою с иностранным врагом. Попасть в ловушку посреди пустыни и быть растерзанным отвратительными неизвестными существами даже не казалось возможным, но сколько бы я ни моргал и не тер глаза, от этого кошмара не очнуться. Нет слов, чтобы описать, каково смотреть в лицо своей неминуемой смерти. Даже в худшем сценарии, кажется, есть некоторый оптимизм, некоторый скептицизм в отношении смерти, который может помочь вам пережить худший страх. Та битва в аэропорту накануне была именно такой. Двигаясь вперед под огнем противника, опасаясь, что затаившийся вражеский танк или РПГ может внезапно поджечь вас, закончите войну без предупреждения; это был настоящий страх, но вы также знали, что этого может и не случиться, что вам повезет или вы будете достаточно добры, чтобы выйти из боя со всеми своими частями тела в целости и сохранности. Но осознание без тени сомнения, что джиг развалился, причем гораздо более ужасным и, казалось бы, невозможным, чем вы когда-либо могли себе представить, лишило меня последних запасов мужества.

Лори и сам чувствовал себя не намного лучше. Он никогда не плакал, но определенно выказывал ту же безнадежность, которая раздавила меня. Не имея выбора, мы просто свернулись калачиком на полу башни, смирившись с ожиданием часов или дней, или чего бы то ни было. Где-то там я погрузился в сон без сновидений, который, должно быть, длился несколько часов. Никаких кошмаров; когда вы действительно измотаны, несчастны и эмоционально истощены, снов и кошмаров не будет. Единственный кошмар — снова проснуться. Проснувшись, я посмотрел на часы и увидел, что сейчас 05:30. Лори все еще не спала и снова смотрела на люк. Он обратил свое внимание на меня и отметил, что снаружи царила полная тишина, никаких стуков и царапин. Это привлекло мое внимание. Неужели наши нападавшие сдались? Они ждали другой возможности или у них был какой-то другой план, как покинуть нас? Лори предложил, что, может быть, нам стоит взглянуть на улицу и даже подумать о том, чтобы сбежать. Для меня это не имело особого смысла, потому что мне казалось, что бежать некуда. Однако быстро осмотреться вокруг, чтобы понять, что делать дальше, было не такой уж плохой идеей.

Я посмотрел в тепловизор и ничего не увидел. Лори использовал командирскую башенку, чтобы осмотреть танк во всех направлениях, и снова ничего не обнаружилось. Он взял винтовку и осторожно открыл люк, пока я затаил дыхание, ожидая, что что-нибудь ворвется внутрь, как только он откроется. Но ничего не было, тишина. Действительно, необычная тишина. Даже буря наконец утихла, и хотя пыль все еще висела в воздухе и заволакивала небо, не было даже легкого ветерка. Несколько минут Лори осматривал все вокруг, не высовывая голову выше уровня глаз. Он заметил, что пулемет пятидесятого калибра был вырван из крепления и лежал на земле рядом с гусеницами. Лори сказал, что уходит, и хотя я резко протестовал, он вылез из люка. Через несколько минут без криков тревоги я осторожно последовал за ним. Действительно, вся сцена была пугающе тихой и тихой. От нападавших не осталось и следа, даже трупов тех, кого мы убили прошлой ночью. Они, очевидно, забрали с собой своих мертвецов и сделали с ними бог знает что. Еще более тревожно то, что Хилари тоже не было видно. Когда его похитили из этой башни, он просто исчез с лица Земли. Но в тот момент у меня не было реальной надежды найти его. Я могу только догадываться, что случилось с ним от рук этих существ, но если бы их яростные нападения были каким-либо признаком, я бы удивился, если бы что-нибудь от них осталось.

Часть 4

Лори указал на вход в зиккурат, который мы покинули прошлой ночью. Он предложил нам попытаться вернуться туда, возможно, в поисках каких-либо следов нашего бывшего командира, или забрать все припасы, которые мы оставили в нашем лагере у входа. Я подумал, что теперь он начал слишком рисковать, но тишина и неподвижность вокруг меня поколебали. Дневной свет начал проявляться сильнее, и вдали ничего не было видно. Думаю, его больше всего интересовали аптечки, которые мы оставили; хотя кровотечение из ран на голове остановилось, ему, должно быть, хотелось найти что-то большее, чем пыльную тряпку, чтобы перевязать раны. С некоторой неохотой я полностью выбрался из резервуара и последовал за краем чаши. С некоторыми колебаниями мы медленно и особенно осторожно спустились по чаше к зиккурату. Но что-то в земле под нашими ногами было не совсем хорошо. До сих пор это был в основном мягкий и пористый песок, но теперь он казался более твердым, словно осел и извивался под нашими ногами. Внезапно нас одолел хор адских воплей, и я увидел, почему земля кажется такой странной. Десятки существ вылезли из песка и выпрыгнули из земли со всех сторон от нас. Эти чертовы твари действительно устроили нам засаду! Они намеренно выжидали нас, надеясь, что мы покинем свое бронированное убежище, и все для того, чтобы вывести нас на открытое место, прямо из-под ног!

Лори и я просто запаниковали, стреляя из винтовок по существам, когда они плыли по воздуху над нами. К нашему ужасу, звуки выстрелов, похоже, больше не отпугивали наших врагов, но они пригибались и уклонялись ровно настолько, чтобы замедлить их. Мы просто помчались по чаше ко входу спиной к врагу, безнадежно надеясь, что нас не снесут, прежде чем мы доберемся внутрь. Одному существу удалось добраться до меня, схватив меня с удивительной силой для своего истощенного тела, и я почти споткнулся на земле. Как чудо, мне удалось снова поставить ноги под себя, прежде чем удариться о землю, и я продолжил идти, практически запыхавшись, когда наконец переступил порог входа в зиккурат. Существа сначала сопротивлялись, как будто они возражали против входа в это место, но когда мы с Лори добрались до главного помещения, я услышал, как они идут за нами по входному коридору. Мы попали прямо в ловушку, открытое помещение без настоящего выхода, и теперь я решил, что именно так я и умру. Но Лори еще не закончил. Он подбежал к краю провала, который ранее поглотил Кастро, и решительно всмотрелся в него. На самом деле он предлагал нам спуститься в эту бесконечную пропасть, даже не зная, куда, черт возьми, это вообще ведет! Я был готов сразу отказаться от этого, но улюлюканье и визги существ возле входа заставили меня одуматься. Я смирился с ужасной судьбой от их рук, но, подумав об этом, броситься насмерть в яму не казалось намного хуже. Лори схватила веревку, которую мы оставили там ранее, и воткнула ее в землю с помощью шанцевого инструмента. Не долго думая, он взялся за веревку и начал спуск в яму.

Я недоверчиво смотрел ему вслед, как он стремительно спускался, не тормозя. Когда он исчез из моего поля зрения, я попытался крикнуть ему вслед, но шум этих существ лишил меня возможности услышать какой-либо ответ. Я увидел, как они наконец вошли в главную комнату, ползая по земле и стенам у порога, и без особого выбора занял свое место на веревке и соскользнул вниз. Я делал это медленнее, чем Лори, и когда я спустился ниже края ямы, визги и завывания переросли в нечто иное. Это стало тем самым отвратительным хрипом *смех*, который я слышал много дней назад, как будто их позабавила моя попытка побега. Когда я добрался далеко до края, я поднял глаза и увидел эти ужасно знакомые лица, смотрящие через край и все время испускающие отвратительный смех. Я сосредоточил свое внимание вниз, на глубине ямы. Внизу пыль стала настолько густой, что я не мог видеть ниже себя более чем на два ярда, но двигаться куда-то еще, кроме как вниз, было невозможным. Я замедлил шаг и спускался, пока не достиг конца веревки, а дна все еще не было видно. Я задавался вопросом, как мне уйти отсюда, но Лори, очевидно, спустился вниз, так что должен был быть какой-то путь. Грязь вокруг ямы была довольно рыхлой, но сильно размокшей и, вероятно, могла служить хорошей опорой. Тогда я принял решение попробовать свободно спуститься вниз оставшуюся часть пути.

Это оказалось довольно сложно и медленно, но грязь держалась до тех пор, пока я погружал в нее руку как можно глубже. Должно быть, я спустился еще на двадцать футов в этом направлении, когда грязь стала менее устойчивой. Когда я качнулся вперед, чтобы воткнуть ботинок в яму, я без предупреждения потерял хватку и рухнул в пропасть. Я соскользнул на край ямы, отчаянно цепляясь за него в надежде зацепиться за новую точку, но все было напрасно. Я упал на добрых тридцать футов, прежде чем внезапно ударился о дно и рухнул на спину. Я почувствовал, что дно — мягкий и пористый песок, и, притормозив к краю ямы, мне удалось спастись от падения насмерть. Кастро тоже упал таким же образом, и меня вдруг осенила надежда, что он мог бы пережить падение в яму относительно невредимым. Несмотря на эту надежду, я не увидел никаких следов того места, где он мог бы оказаться. Я вспомнил, что он упал в яму, а следом за ним сыпались обломки насыпи, что разбило мои надежды на его выживание. Если бы он спустился до конца, он бы ударился о дно гораздо сильнее и, возможно, был бы раздавлен остальными.

На дне этой ямы находился вход в туннель, небольшой туннель, который, казалось, был наспех выкопан из грязи, как шахта, а не вырезан или вылеплен. Я позвал Лори в туннеле и, к своему облегчению, услышал его отдаленный ответ. Я пробрался через тесный туннель, который, должно быть, простирался по меньшей мере на сотню ярдов, и вышел из туннеля, чтобы увидеть еще одно причудливое и внушающее трепет зрелище. Лори стоял в конце туннеля и смотрел на то же самое. Мы оказались в еще одной огромной камере, по крайней мере такой же большой, как и та, что наверху ямы. Большая часть помещения была довольно тусклой, но в центре был довольно яркий свет, почти как прямой солнечный свет, освещавший центр комнаты. В центре зала, окутанная ослепительными отражениями, стояла блестящая черная пирамида с коротким обелиском наверху. Конструкция была полностью окрашена в черный цвет и отполирована до гладкости и блеска, напоминающих обсидиан. Свет, окружающий пирамиду, заканчивался на резкой границе с тьмой остальной части помещения, словно линия на песке, а у основания пирамиды находился круглый каменный алтарь. Алтарь был знакомого красного цвета зиккурата наверху, но его поверхность была такой же гладкой и полированной, как пирамида, и блестела, как драгоценный металл, который, как я предположил, был платиной.

Мы были прикованы к этому зрелищу на многие минуты, совершенно ошарашены тем, что здесь под нашими ногами лежит такая штука, нечто еще более чуждое и витиеватое, чем все, что мы видели выше. Я начал медленно приближаться к нему, на этот раз более уверенно, чем Лори. Я почувствовал ненасытное желание приблизиться и даже прикоснуться к пирамиде, пораженной ее блестящим блеском. Мне даже показалось, что он сделан не из твёрдого материала, а из глянцевой статичной жидкости. Лори последовал за мной на расстояние нескольких ярдов от границы света на полу камеры, но остановился и начал подталкивать меня назад. Я замедлил шаг, но мне все равно хотелось его как следует рассмотреть. Граница света была необычной, но не сразу смущала, и я не чувствовал страха пересечь ее. Лори настойчивее умолял меня оставаться позади, но он все равно следовал за мной ближе к линии. Я стоял всего в нескольких футах от линии, когда остановился, и почувствовал в ушах гул. Это был мощный шум, как будто какая-то титаническая энергия гудела по помещению, и этот шум заставил меня задуматься. Лори подошел ко мне и сказал, что нам следует держаться на расстоянии от света.

В конце концов я согласился с ним, но мой взгляд все еще был прикован к сверкающей пирамиде, и я изо всех сил пытался сделать шаг назад от нее. Дальше Лори остановился как вкопанный, оглядываясь вокруг, словно слыша что-то необычное. Я все еще слышал только гул, но он начал мотать головой, как будто на него нападали шумы вокруг него. Он спросил меня, слышу ли я то, что слышит он; Я спросил, был ли это гул, но он ответил, что звук больше похож на голоса. Я тоже внимательно прислушался и, к своему шоку и крайнему ужасу, услышал этот характерный глубокий, наполненный помехами голос, повторяющий непонятные слова. Это был голос, который мы слышали по радио несколько дней назад. Теперь он становился все громче и настойчивее, и страх, который он вызвал у меня, вырвал мой транс и заставил меня отойти дальше от пирамиды. Лори все еще слушал, лихорадочно ища источник голоса. Он устремил взгляд на пирамиду и тихим и решительным голосом сказал: «Вот!» и указал на обелиск наверху. Он начал неумолимо продвигаться вперед к границе света, от которой он уговаривал меня уйти несколько минут назад, и теперь настала моя очередь опасаться за его жизнь.

Я подошел к Лори сзади и схватил его за плечи, пытаясь отвести от пирамиды, но он вдруг с поразительной силой оттолкнул меня, даже толкнув локтем под ребра. Он выскользнул из моей хватки и с большой решимостью пошел к границе. Я снова подошел сзади и схватил его в нескольких футах от края, и он начал бороться еще агрессивнее. Я попыталась его обнять и оттащить, но он запрокинул голову и ударил меня по носу. Я инстинктивно отпустила нос, и он бросился через границу света, пока я выкрикивал его имя. Он отошел на несколько футов за линию и быстро замедлил ход. Он начал корчиться на ногах, как будто его что-то обжигало, и, к своему ужасу, я увидел, как от его кожи поднимается горячий пар. Его крики стали слышны, а болезненные стоны быстро переросли в мучительные вопли. Его тело начало неудержимо дергаться, когда его крики усилились. Он опустился на землю почти до колен, но вдруг какой-то невидимой силой был подброшен в воздух и перевернулся вверх дном. Затем, к моему шоку, его тело на несколько секунд повисло в воздухе, все еще крича, и он начал кататься и извиваться в воздухе. Все его тело сильно извивалось, и я видел, что эта невидимая сила скручивала, сгибала и ломала его тело часть за частью. Вращающееся движение достигло огромной скорости, и с последним мощным и душераздирающим воплем Лори был полностью разорван на части в воздухе, а его измельченные останки были катапультированы в дальние уголки зала.

Я был невероятно потрясен этим зрелищем и несколько минут не мог сдвинуться с места. Я видел, как Кастро упал в воронку, я видел, как эти существа утащили Хилари, но вид Лори, разрываемого на части невидимой силой, был вне всякого расчета. Смерть Кастро и Илери, по крайней мере, казалась физически возможной. Но я не знал ни о какой силе на этой планете, способной совершать такие вещи, или на несколько мгновений я задумался, не привиделся ли мне это только что. После того, как я пришел в себя, я точно знал, что то, что я видел, произошло на самом деле. От Лори ничего не осталось, ни клочков униформы, ни пятен крови в грязи внизу. Я отошла от края света и свернулась калачиком на полу комнаты. Теперь я был один, один в этом ужасном месте, которого по правилам вообще не должно было существовать. Я всю жизнь скептик и должен знать, что подобные места невозможны нигде на Земле, но я также знаю, что видел. Я знаю, что Гилберт Кастро, Поль Илер и Тим Лори так и не вернулись из этого места и что так и не было найдено ничего, что могло бы доказать, что с ними произошло. Но даже если все это темное время было всего лишь отвратительным лихорадочным сном, эти основные факты остаются, и образы никогда не исчезнут.

Я оставался свернувшись калачиком на земле, наверное, несколько часов. Каждая смерть одного из моих товарищей все глубже вгоняла меня в отчаяние, и даже когда я думал, что хуже мне не станет, так оно и было. Могу с полной уверенностью сказать, что те часы были худшими в моей жизни. Мы избежали жажды и голода в пустыне только для того, чтобы обнаружить, что на нас напали существа, которых, вероятно, ни один живой человек никогда раньше не видел. Мы сбежали от них только для того, чтобы оказаться в ловушке на дне ямы только для того, чтобы подвергнуться нападению физических сил, которые никто никогда не описывал. Я потерпел полное поражение. Несмотря на мое прежнее уныние, мне удалось сохранить некоторое подобие разума и здравомыслия, но в это время я наконец начал сходить с ума и терять самообладание. Я поднялся на ноги и начал ходить по комнате, проклиная вселенную за то, что она сделала такие вещи возможными, особенно здесь, на Земле, больше не думая о своей смерти, а о том, что станет с этим местом после моего ухода. Я был в ярости от того, что это место взяло верх над нами, поглотило три человеческие жизни так быстро, без всякого внимания и раскаяния. Мне в голову пришла мысль, что это место каким-то образом может быть живым, как будто этот мертвый город в неодушевленном клочке пустыни был сознательно злым и равнодушным. Мне могло показаться смешным думать о таких вещах, но мое собственное безопасное восприятие реальности было настолько разрушено, что все казалось возможным.

Я достиг пика своего отчаяния в этой яме, в мрачной тени пирамиды, когда потерял всякий рассудок и поднял винтовку. Мысль о самоубийстве действительно приходила мне в голову в разные моменты, но сейчас я намеревался не этого. Маниакально смеясь, я зарядил новый магазин, вставил патрон и нацелил ствол на пирамиду. Этот ненавистный объект казался источником всего моего отчаяния, и меня не волновали последствия моих действий. Я стрелял по стене пирамиды залпом за патроном, и эти снаряды по большей части отскакивали безрезультатно. Но один выстрел все же оставил след в этой прекрасно отполированной внешности, и я ликовал от этого мелкого признака реализованной мести. Я вырвался из своего состояния, когда заметил, что вся комната как будто дрожит. Теперь я внезапно пожалел о своих необдуманных действиях, глубоко испугавшись того нового события, которое я только что спровоцировал. Дрожь только усилилась, и тот проклятый гул, который я слышал раньше, вернулся с удвоенной силой, с почти оглушительной громкостью. Я нырнул на землю на живот, прикрывая затылок и все еще пытаясь увидеть, что происходит. Теперь обломки начали падать с потолка под постоянной тряской, и я увидел, что свет, окружающий пирамиду, не только становился ослепительно ярким, но и начал расширяться, охватывая все большую площадь помещения.

Я отодвинулся от расширяющейся границы света, прекрасно понимая, что произойдет, если он меня настигнет. Я прижался к стене, ведущей к входу в камеру, и, оглянувшись назад, увидел, что часть туннеля обрушилась. Теперь у меня не было возможности отступить или искать укрытие. Граница света медленно расширялась к краю комнаты, и пирамида теперь сильно дрожала на месте, а обелиск наверху испускал яростный луч света вверх через потолок комнаты. Когда очередь приблизилась ко мне, я попытался подготовиться к ужасной судьбе Лори. Но очередь замедлилась, а затем остановилась. Гул теперь стал абсолютно оглушительным, адская бездна шума, казалось, вот-вот обрушится на мой череп. Но без предупреждения гул прекратился, граница света внезапно сузилась в сторону пирамиды, и во всем зале воцарилась гробовая тишина. Внезапно раздался стремительный звук, похожий на рев водопада, и из пирамиды вылетело несколько ярких вспышек света. Я подавил желание посмотреть, что происходит, и уткнулся лицом в грязь. Затем еще одна пронзительная тишина, продолжающийся яркий свет, который казался даже жарче, чем пребывание под прямыми солнечными лучами, а также быстрый рев и ударная волна, которая подняла меня с земли и злобно швырнула его в грязь. Рев и ударная волна, казалось, продолжались часами, и в этом блестящем зрелище я полностью потерял себя.

Я думал, что умер. Но где-то внутри я понял, что если бы я был мертв, то я не мог бы ни о чем думать, а тем более об этом. Придя в себя, я обнаружил себя частично засыпанным песком посреди окружавшего меня огромного кратера. За краем кратера я увидел небо; Каким-то образом я оказался над землей! Небо было ясным, освежающе ясным после столь долгого пребывания в ужасных пыльных бурях и пронизывающей темноте. Я был еще совсем слаб, но смог вытряхнуться из полупогребенного состояния и встать на ноги. Теперь я мог лучше видеть окрестности кратера. Над кратером, где, как я предполагаю, должен был находиться мертвый город, теперь виднелось лоскутное одеяло из холмов, образовавшихся из грязи и песка, которые выглядели только что взбитыми. Никаких следов странных зданий или возвышающегося обелиска в центре не осталось. Я рассматривал всю эту сцену в полном оцепенении, не понимая, что только что произошло. Рев и ударные волны были похожи на взрыв, и я действительно оказался на дне кратера, поэтому предположил, что именно это и произошло. Я понятия не имею, как я мог пережить такое. В этот момент меня охватило чувство победы и ликования, подобного которому я больше никогда не испытывал, даже в день своей свадьбы девять лет спустя. Несмотря ни на что, я каким-то образом был еще жив, когда остальная часть города и все населявшие его отвратительные существа, казалось, были стерты с лица земли.

Помню, как меня охватил приступ безумного смеха из-за моей неожиданной «победы». В таком состоянии я вышел из кратера в пустыню, обязательно направляясь на восток, как мы делали все эти дни до этого. Я не надеялся найти выход из пустыни, не планировал что-либо делать. Удовольствия от того, что каким-то образом разрушен этот ненавистный город, было достаточно, чтобы переварить мои мысли. Я просто шел на восток, не останавливаясь, никогда не думая о том, куда я иду и суждено ли мне все еще умереть там, в пустыне. Об этой части моего путешествия осталось не так много воспоминаний. Я знаю, что шел остаток дня и большую часть ночи, хотя не помню, чтобы спал. Все, что я мог вспомнить, это идти на восток, навстречу восходящему солнцу, и это было почти неважно. Дело не в том, что я забыл или совсем сошел с ума к этому моменту, а в том, что в то время я не думал, что путешествие так уж важно. В конце концов, может ли кто-нибудь вспомнить каждый дюйм ежедневной поездки на работу, которую он совершал тысячу и более раз?

И снова, несмотря ни на что, меня наконец нашли и спасли. Во время прогулки по пустыне я наткнулся на дорогу, возможно, даже на ту же дорогу, которую мы покинули несколько дней назад, когда впервые заблудились. Я сидел на краю тротуара, когда проходящий мимо гражданский заметил меня и предложил подвезти. Подумав об этом позже, я должен быть еще более благодарен этому человеку, согласившемуся подвезти застрявшего незнакомца, особенно того, кто находится в моем невменяемом состоянии. Следующей остановкой, которую мы сделали, стал город в Саудовской Аравии под названием Хафар-эль-Батин, где меня доставили под опеку британского эмигранта, который смог связаться с американскими силами, все еще действующими в Кувейте. Снова увидеть человеческую жизнь было непреодолимым опытом, и я снова чуть не расплакался, когда увидел оживленную уличную сцену. Через день я вернулся в роту своих коллег-морпехов и был отправлен на вертолет обратно в Аль-Джахру, где все еще находился остальной батальон.

Не знаю, какого приема я ожидал, но теплого я точно не получил. Все подразделение было хорошо осведомлено о нашем отсутствии и уже больше недели было на грани ожиданий каких-либо новостей или признаков пропавших товарищей. Когда я вернулся один, они знали, что нужно предполагать худшее. Но времени на теплые приветствия с остальными не было. Несмотря на мое плохое состояние, меня привезли для полного разбора событий последних нескольких дней и пролили свет на то, что именно там произошло. Если бы я был в лучшем расположении духа, я бы обиделся на обвинительный тон их вопросов, но после того, что мне пришлось пережить, эти душные придурки меня ни капельки не пугали. Не долго думая, я рассказал им именно ту историю, которую рассказываю вам сейчас, с большей краткостью и за вычетом некоторых подробностей. Сказать, что они были совершенно ошеломлены этой историей, было бы преуменьшением. Я мог сказать, что они считали мои воспоминания полной ерундой, но меня это не волновало. Как мне может быть до этого дело? *Я* знал всю историю, а они — нет. Возможно, они списали это на лихорадочный сон о человеке, застрявшем в пустыне, или на какую-то тщательно продуманную шутку, призванную высмеять их. Меня хладнокровно списали со счетов как сумасшедшего, отдав на попечение врачам ВМФ, чтобы я оправился от этого испытания.

Какой бы невероятной ни была моя история, все же были некоторые неоспоримые факты, факты, которые с тех пор озадачивали меня. Мы начали обратный путь на базу на северо-западе Кувейта, недалеко от границы с Ираком. Когда я вышел из пустыни и был найден, я находился более чем в ста милях к западу от того места, где мы должны были быть. Город Хафар-эль-Батин находится на северо-востоке Саудовской Аравии, но дорога, по которой мы ехали в город, шла с запада. Это правда, что мы отклонились на запад, когда заметили вдалеке мертвый город, но у нас просто нет возможности зайти так далеко, особенно с учетом того, что мы провели несколько дней перед тем, как отправиться на восток. Более того, судя по тому, как далеко мы проехали накануне, мы должны были практически въехать в Персидский залив, прежде чем повернуть на запад. Вместо этого мы заблудились посреди бездорожной пустыни, вдали не было видно ничего, кроме песка. Как мы могли забраться так далеко на запад? Как могло случиться, что мы оказались далеко за пределами запаса топлива нашего танка в Саудовской Аравии, далеко от нас? Возможно, если бы я знал точное расположение мертвого города на карте, я бы смог это выяснить, но я не думаю, что какие-либо следы этого места все еще существуют.

Около месяца я провел в военно-морском госпитале, лечась и восстанавливая силы. Месяц мог показаться чрезмерным для случая истощения, обезвоживания, теплового удара и небольших порезов на спине, и так оно и было. Через несколько дней я понял, почему меня держали там так долго. По крайней мере три или четыре раза в неделю меня вызывали на беседу с психиатром ВМФ, чтобы обсудить детали моей истории. В тот момент было ясно, что меня обвиняют в том, что я сошел с ума, и их неуклюжие попытки «терапии» и «эмоциональной поддержки» означали, что я могу попасть в восьмой отдел или, что еще хуже, оказаться в психиатрическом отделении. С этого момента я замолчал и заявил, что «не могу ничего четко вспомнить» о том времени. Моя прежняя бравада, когда я впервые рассказал свою историю командиру батальона, была более или менее исчерпана, но вместо этого я научился быть в мире со своими собственными знаниями. Из-за всего этого я провел под их опекой гораздо дольше, чем нужно, но через тридцать три дня меня наконец сочли годным вернуться в часть и выписали. Я предполагаю, что им просто надоело мое упрямство, и они решили потратить свое время на кого-нибудь другого.

Возвращение в свою часть было еще более печальным опытом. Остальные все это время держались в напряжении по поводу нашей судьбы, но тот факт, что я вернулся один и что Хилари, Кастро и Лори больше никогда не были найдены, изменило их отношение ко мне. Возможно, они думали, что я бросил их в пустыне, или что мои странствия были частью какой-то непродуманной попытки дезертирства, но с этого момента они всегда держали меня под подозрением. Как бы уверенно я ни рассказал свою историю нашим старшим офицерам и военно-морским психологам, я ни разу не сказал им ни слова. К этому моменту я устал пересказывать эту историю и начал беспокоиться, что повторение ее в другом месте может привести меня обратно в психиатрическую больницу. Мое молчание не помогло моим коллегам-морпехам, которые думали, что я что-то скрываю, возможно, какое-то доказательство чего-то зловещего с моей стороны. Ох, если бы они знали правду. Другие были более сочувствующими и думали, что я все еще эмоционально восстанавливаюсь после всего, но их было меньшинство. Морские пехотинцы должны вернуть своих товарищей домой, несмотря ни на что, живых или мертвых, а я этого не сделал. С тех пор я навсегда запятнался в их глазах.

Позже в том же году я снова вступил в армию, будучи уверенным, что более или менее оправился от испытаний и, кроме того, стал немного сильнее. Поскольку мои товарищи восстали против меня, меня перевели в другой танковый батальон морской пехоты, и, к счастью, моя неоднозначная репутация не последовала за мной. Однако я еще не закончил допросы. Даже спустя годы меня по-прежнему периодически вызывали офицеры разведывательного подразделения и некоторые люди из Пентагона. Они заставляли меня прочитать всю историю еще раз, стремясь извлечь какие-то новые детали, которые я мог упустить раньше. Конечно, они по-прежнему вели себя так, будто это чушь собачья, но им не удалось меня обмануть. Тот факт, что годы спустя они все еще задавали те же старые вопросы, доказал мне, что что-то в моей истории их зацепило. Но даже несмотря на то, что у них все еще была запись моего первоначального отчета, полная и неискаженная история, которую я рассказал своему начальству раньше, я начал менять свою историю. Я очень устал от цикла постоянных допросов и тонко завуалированных предположений, что я либо псих, либо лжец. Существа стали «неопознанным вражеским повстанцем», мёртвый город — «безымянным и заброшенным поселением», а то, что случилось с Лори, стало последствием наступления на «неразорвавшийся боеприпас». Они, должно быть, знали, что я намеренно менял свою историю, потому что они не переставали требовать от меня подробностей моего первоначального рассказа, даже несмотря на то, что *я* теперь утверждал, что это, вероятно, неправда. Но по иронии судьбы, несмотря на их утверждения о том, что оригинальная история была «смехотворной», тот факт, что они все еще интересовались ею, только укрепил мою уверенность в своих знаниях.

Мои последние годы в Корпусе были довольно непростыми, несмотря на перевод. Именно тогда у меня впервые начали проявляться симптомы агорафобии, особенно во время тренировок в Твентинайн-Палмс. Вид этой открытой и бесконечной пустыни мог мгновенно вернуть меня в те темные дни, безнадежно потерянные, среди которых не было ничего, кроме огромных полос грязи во всех направлениях. Поначалу у меня дрожали руки, я вспотел и был пронизан тревогой, но дальше дела становились только хуже. На ночных учениях я отчаянно пытался подавить моменты сильного страха и паники, вспоминая, как эти твари устроили нам засаду прямо у нас под ногами, надеясь, что нам не придется ночевать в поле. Когда мы это делали, я не сомкнул глаз всю ночь, всегда настороже в ожидании того, что могло бродить в дикой природе, вдали от человеческой цивилизации. Мысль о том, что любое место на Земле может быть таким бесплодным, незаселенным и неисследованным, всегда вызывала у меня тревогу. Я знал, каково это – потеряться или скрыться из поля зрения, даже если видишь на многие мили во всех направлениях. Это заставляет меня задуматься, какие вещи могут быть спрятаны в бесплодных пустошах и отдаленных местах по всему миру, возможно, даже в таких местах, как мертвый город или эти ужасные существа. Увидев то, что я видел, услышав то, что я услышал, все кажется возможным, когда я созерцаю огромные горизонты и пустое небо.

Думаю, именно из-за этого у меня возникли дисциплинарные проблемы, которые испортили мой послужной список в последние годы. Неподчинение, самовольное отсутствие, иногда кража имущества Корпуса морской пехоты — вот некоторые из наиболее типичных правонарушений, в которые я попадал. Но самой серьезной проблемой, с которой я столкнулся, было злоупотребление психоактивными веществами, особенно алкоголем. Я не мог позволить себе тяжелые вещи на зарплату в морской пехоте, и травка, похоже, мне никогда ничего не помогала. Я дрался с армейскими парнями или моряками, возвращался на базу из отпуска пьяным или переговаривался с начальством. Я действительно не знаю, почему я начал так себя вести; может быть, потому, что военная дисциплина меня больше не пугала, или, может быть, мне нужно было отчаянно сбежать от своих мыслей и повторяющихся кошмаров, или, может быть, я был просто отстойным пьяницей. Во время этих жалких выходок мне предъявили довольно серьезные обвинения, но, к счастью, на меня так и не возложили ничего более вопиющего, а понижение в должности и несколько дней в частоколе были худшим, что я получил. В 1995 году, когда у меня снова появился шанс вновь вступить в армию, я решил просто уйти. Все остальные хотели, чтобы я ушел, и я чувствовал, что мне больше нечего получить, оставаясь. Несмотря на дисциплинарные проблемы, мне все же удалось получить почетное увольнение и без каких-либо ударов по пенсии.

Остальное я уже рассказал. С тех пор я просто бреду по жизни, отмечая различные вехи, которые должен сделать любой взрослый человек. Илер, Кастро и Лори никогда этого не сделают. Я мог бы списать это на военные успехи, но в нашем случае я не думаю, что это вполне применимо. Благодаря их потере я узнал кое-что о мире и о себе, и в некотором смысле я думаю, что благодаря этому я стал сильнее. Да, моя агорафобия на долгие годы сделала меня практически калекой, но это потому, что я знаю. Я знаю, что я видел там, в Аравийской пустыне в те первые дни марта 1991 года, и я знаю, что мои друзья Хилэр, Лори и Кастро никогда не вернутся, и я знаю, что в отдаленных уголках мира все может скрываться под огромными и проклятыми песками у нас под ногами. Если это означает, что я немного сумасшедший, то пусть будет так. Но я просто не могу больше бояться, и стресс от всего этого медленно меня убивает. Вот почему я наконец-то обращаюсь за помощью в своем состоянии. Мой терапевт может подумать, что эта история — просто кошмар или бред, но я готов это принять. Каким-то образом мне приходится совместить отсутствие страха с осознанием того, что мертвый город и эти существа действительно существовали, что на этой планете возможны любые подобные вещи. Каким-то образом я должен обеспечить себе будущее в таком мире. Но когда я проснулся среди развалин мертвого города, полный победы, я понял, что есть некоторое утешение в том, что в конечном итоге всему наступит конец, и конец всему, что будет после.

Фото: Ян Смит (Reddit)