Дочь Дагона

Безумие глаз – соблазн бездны. Сирены таятся в темной глубине зрачков, как они таятся на дне морском, это я знаю точно…

Жан Лоррен, господин де Фока

Вдоль мрачного северо-западного побережья Англии, где бурлящие серые воды Ирландского моря разбиваются и бесконечно разбиваются о древний британский песчаник, можно найти многочисленные изолированные поселения, гнездящиеся в одинокой сельской местности Камбрии. Многие из этих деревушек представляют собой не что иное, как приходящие в упадок фермерские поселения, поддерживаемые клановыми семьями, носящими имена, которые были еще древними, когда первые капли чернил были пролиты на страницы Книги Судного дня. Одним из наиболее известных городов является Сискейл, бывший викторианский курорт, который на протяжении последнего столетия упорно тянулся к современности. Всего 90 лет назад Сискейл представлял собой не более чем совокупность ферм, но в 1879 году появилась Железнодорожная компания Фернесс и соединила Сискейл с крупными портовыми городами Уайтхейвен на севере и Барроу-ин-Фернесс на юге. Природная красота, окружавшая Сискейл, созрела для развития, и железнодорожная компания приступила к реализации планов по превращению сонных деревень и ферм в шумный морской курорт. Однако огромные толпы так и не пришли, и было построено лишь несколько больших зданий, одно из которых — впечатляющий отель «Скауфелл», который стоит до сих пор, хотя с каждым годом он принимает все меньше и меньше посетителей. Большинство из тех, кто приезжал в Сискейл, просто останавливались по пути исследовать красивые долины Озерного края, а не сам город. Это было не более чем удобство для путешественников, направлявшихся в более интересную часть страны. Железнодорожная компания Фернесс распалась в 20-х годах, после чего еще несколько железнодорожных компаний взяли на себя управление линиями, но они тоже распались, пока национализация не перевела их в ведение недавно созданных Британских железных дорог. Государственная железная дорога быстро завоевала репутацию компании, пренебрегающей севером, вместо этого сосредоточив внимание на обширной сети линий, соединяющих Лондон с остальной частью юга. Однако, когда линии начали электрифицировать, Британские железные дороги наконец посмотрели на север и разработали план модернизации линий от Лондона до Ливерпуля, Крю и Манчестера. Следующим было побережье Камбрии, последний жизненно важный шаг в модернизации путей от Лондона до Карлизы.

Я работал инспектором Британских железных дорог в первый и пока последний раз, когда нацелился на Seascale. Я никогда не слышал об этом городе, пока мой начальник не сказал мне, что я буду нужен там, чтобы проверить состояние линий. Двумя неделями ранее для начала ремонта была отправлена ​​бригада рабочих, и мне нужно было наблюдать за операцией и составлять отчет. Британские железные дороги хотели как можно скорее провести электрификацию, и Сискейл был следующей остановкой перед более крупным и важным Уайтхейвеном. Линия действительно остро нуждалась в восстановлении, я почти чувствовал разложение и ржавчину, когда моя шаткая повозка раскачивалась и раскачивалась, как умирающая змея, когда она неохотно двигалась на север к месту назначения. Визг тормозов поезда пронзил мои уши, пока я собирала свои вещи, и они зазвенели. Затем, одним внезапным толчком, поезд остановился, сбив меня с ног и швырнув на пол вагона. «Выходите сюда, в Сискейл». Кондуктор почти рассмеялся, увидев, как я неблагородно поднялся с пола и отряхнулся. «Вы в порядке, сэр?» живи, — ответил я, нахмурившись. На самом деле я довольно сильно поранился и чувствовал, как внутренняя часть моих брюк прилипла к тому, что, должно быть, было сильной царапиной на моем колене. Я взял шляпу и портфель и поспешно вышел из поезда, протискиваясь мимо кондуктора и его сардонической ухмылки. Осматривая мрачную станцию, я увидел, что был единственным пассажиром, высадившимся в Сискейле. Около полудюжины путешественников ждали на станции, чтобы сесть на поезд, но я один, похоже, был единственным гостем в городе. Я оглянулся и увидел побережье Камбрии и бурлящие воды Ирландского моря, лежащие за ним. Отсюда я мог разглядеть знаменитый пляж Сискейл, популярную туристическую достопримечательность летом, но в это время года, в это время суток это был не что иное, как отвратительный участок засоренного песка и разъеденного соленой водой камня. Вокруг пляжа из песка вызывающе выступали густые туфы колючей маррамской травы. Они покачивались и завывали, пока я смотрел, как они танцуют на морском ветру. Но именно волны по-настоящему захватили меня. Эти пенистые, извивающиеся волны, которые вечно прибывали и текли, беспрестанно сталкиваясь друг с другом, каждая из которых несет в себе ярость самого Тритона. Было что-то в этих серых волнах, что одновременно призывало и отталкивало что-то глубоко внутри моей души. Несколько минут я простоял как вкопанный, прежде чем заметил, что собравшийся вокруг меня ветер принес с собой все отвратительные запахи моря. С отвращением я мгновенно натянул куртку на нос и покинул одинокую станцию.

Направляясь к городу, я заметил, как первые тяжелые капли того, что позже превратилось в яростный шторм, ударились о верх моей шляпы, когда я торопливо шел по Стейшн-роуд. Небо становилось темнее с каждым шагом, и я пару раз взглянул вверх и увидел, как густые серые и жирные облака сходятся в небе надо мной. Вдалеке раздался крик чаек, и в воздухе прокатились первые раскаты грома. Улицы были в основном пустынны, если не считать нескольких скрывшихся фигур, которые торопливо бежали в поисках укрытия от дождя. Достигнув конца дороги, я заметил большую церковь через дорогу слева от себя и любопытную каменную водонапорную башню справа. Однако моим пунктом назначения был отель «Скауфелл», самый большой и величественный из всех доступных в городе отелей. Я уже слышал об этом отеле, поскольку мне его порекомендовала молодая пара, которая взяла за правило останавливаться там каждый год летом. К счастью, отель находился недалеко от станции, и мне удалось избежать худшего шторма, который полностью обрушился на город. Скоуфелл оказался любопытным зданием, и совсем не таким, как я ожидал, когда услышал, что это викторианское здание. Это было скромное приземистое двухэтажное прямоугольное здание с размытым серым фасадом. Еще одно, более крупное здание из красного кирпича было пристроено к задней части здания и, без сомнения, являлось более поздним расширением первоначального отеля. Из окон нижнего этажа, а также нескольких верхних комнат горел свет, и я слышал звуки людей внутри, несомненно, развлекающихся в баре отеля. Поскольку проливной дождь грозил промокнуть меня до костей, я поспешно открыл входную дверь и вошел внутрь. Вестибюль был просторным и хорошо освещенным, с большой приемной, за которой мужчина средних лет с аккуратно подстриженной белой бородой разговаривал с несколькими людьми, которые, как я предполагал, были другими гостями. Я снял шляпу и пальто и хорошенько вытер ботинки о толстый, щетинистый коврик на двери. К тому времени, как я очистил их от самой грязи, мужчина закончил разговор и выжидающе улыбался мне. Я ответил ему своей слабой улыбкой и пошел к стойке регистрации.

«Адский день, не так ли?» — сказал он, указывая на проливной дождь, который барабанил в окна снаружи.

«Действительно», — ответил я. «Думаю, мне удалось избежать худшего, но это все равно позволило мне хорошо промокнуть».

Он кивнул, прежде чем продолжить. «Думаю, где-то здесь у меня есть полотенце». Он наклонился и начал рыться под прилавком, прежде чем вернуться с полотенцем песочного цвета, которое он протянул мне с еще одной улыбкой.

«Это очень любезно, спасибо», — сказал я, вытирая полотенцем затылок и плечи, где дождь пропитал мой костюм.

«Тогда ты будешь из университета, молодой парень?» — спросил мужчина. «Ну, не волнуйся, у нас еще осталось много комнат».

«Университет?» — ответил я в замешательстве. «Боюсь, я не из университета. Я из Британских железных дорог, пришел посмотреть твои рельсы».

«Ой, извините, сэр», — начал он. — Я думал, ты еще один из тех ученых, пришедший помочь с раскопками и всем остальным. За последние несколько недель в наш город приехало много таких людей со всей Камбрии».

«Какое-то открытие?» — спросил я, возвращая ему полотенце.

«О, вы могли бы так сказать, сэр. Честно говоря, не проходит и года, чтобы здесь не находили что-то закопанное в землю. Римляне, саксы, викинги — на эти берега не раз приезжали гости. Заметьте, этот их всех взбесил, золото, говорят они. Что-то вроде клада, зарытого на пляже. Вчера я гулял и случайно взглянул на то, что они раскапывали, но оно не похоже ни на одно золото, которое я когда-либо видел. Он какой-то белый, серебристый. Может быть, это серебро или платина, или Бог знает что. Но не обращай внимания на мою болтовню, железная дорога, говоришь?

«Да, это правда. Я инспектор линий, они следят за расширением электрификации на побережье Камбрии, я приехал посмотреть, как выглядят линии, и убедиться, что необходимый ремонт сделан».

«Ах!» — воскликнул он, подняв ко мне палец. «Это объяснит рабочим, мне интересно, чем они занимались на станции».

«Надеюсь, они вели себя прилично», — улыбнулся я. «Я не видел их, когда вышел из поезда, но в такой день, как сегодня, я предполагаю, что бригадир приказал им собраться и переждать бурю. Полагаю, скорее всего, в пабе.

«Это будет Лев», — сказал Он. «Кажется, я заметил, что некоторые из них наслаждаются парой пинт пива старого Фреда. Заметьте, это неплохая капля, но не так хороша, как эль, который мы продаем здесь, в нашем баре, сэр, позвольте мне вам сказать.

Между нами прошла краткая, но неловкая тишина, прежде чем он снова заговорил. — Ах, но послушайте, как я щебечу, как старая рыбная хозяйка. Вам, без сомнения, понадобится комната. Как я уже сказал, у нас есть место, несмотря на то, что сейчас межсезонье. Сколько ночей вам понадобится, сэр?

«Я думаю, не более пяти ночей», — ответил я. «Хотя, если такая погода сохранится, я, возможно, задержусь здесь еще на какое-то время».

«О, это пройдет, сэр, я уверен. Итак, пять ночей, подождите, это будет два фунта десять шиллингов. Питание не включено, но в баре вы найдете прекрасный выбор еды и напитков, или, если хотите, я знаю несколько хороших местных мест, где можно поесть».

«Если честно», — сказал я, доставая бумажник. «После только что переезда на поезде, я думаю, удобная кровать — это все, что мне сейчас нужно».

Когда я сказал это, мой бумажник выскользнул из моих рук, и небольшая коллекция шиллингов, полукрон и пенни рассыпалась по полу.

«Черт», — сказал я, наклонившись, чтобы подобрать монеты.

«Не волнуйтесь, сэр. Я разберу для тебя регистрационную книгу. Он достал большой том из красной кожи и открыл его на столе. Вытащив из кармана куртки карандаш, он облизнул грифель и посмотрел на меня, пока я пытался достать шиллинг, застрявший под стойкой администратора. «Я уточню для вас подробности, сэр. О, кстати, я Тед, Тед Слейтер. Итак, какое это имя?

«Марш», — ответил я с напряжением, когда шиллинг наконец смягчился и снова оказался у меня в руке. «Говард Марш».

— Марш? — сказал он, и улыбка быстро исчезла с его лица. Теперь его брови были нахмурены, а его дополнительный вопрос звучал почти обвинительно. «Вы навещаете семью в городе?»

«Нет», — ответил я с полусмехом. «Что ты имеешь в виду?»

«О, просто есть несколько Маршей, которые живут в Сискейле, в основном на берегу моря. На мой взгляд, ты не очень похож на Марша и кажешься хорошим парнем, так что я уверен, что они тебе не родственники. Просто, между нами говоря, имя Марш в этих краях не слишком широко распространено.

Теперь мой интерес вызвал старик. Я знал лишь несколько Маршей в моем родном графстве Кент, но это название было настолько редким, что я ни разу не встречал его за все годы своих путешествий по Британии. «Они настолько плохи?» — спросил я.

— Ну, они странные люди, если вы не возражаете, я говорю, сэр. Я не из тех, кто распространяет праздные сплетни о других людях, но Марши не похожи ни на один другой народ в городе. В основном держатся особняком, возможно, к лучшему. На большинство из них ужасно смотреть. Они быстро стареют, и их глаза, кажется, не слишком стремятся ограничиваться глазницами. Это огромные, выпуклые существа, которые делают их похожими на жабу, треску или что-то в этом роде. Угрюмые и несчастные, большинство людей скорее перейдут улицу, чем рискнут заговорить с кем-нибудь из них, и это в тех редких случаях, когда они выходят из дома. Я могу вспомнить только пару, которую регулярно замечают: старый Эли Марш и его сестра Мэри. Если подумать, я не видел ни одного из них уже несколько месяцев. Некоторые люди шепчутся, что Мэри на самом деле жена Илая, а не его сестра, но, по моему опыту, сэр, некоторые здешние семьи не удосуживаются делать это различие».

Он закрыл гостевую книгу с сильным стуком, из-за чего над столом в приемной поднялось небольшое облако пыли, прежде чем положить ее обратно на то место, где он ее нашел. Затем он наклонился вперед, опершись локтями на стол, и заговорил немного тише.

«Большинства из них уже нет. Не мертв, заметьте. Большая часть семьи подняла палки и отправилась на юг несколько десятилетий назад, где-то недалеко от Манчестера, насколько я слышал. Просто будьте осторожны, сэр, если вы расскажете людям, что вы Марш, это не принесет вам друзей в Сискейле, будь то родственник или не родственник.

«Ну, спасибо за предупреждение», — ответил я. «Как я уже сказал, я не пробуду в городе слишком долго. Если все улажено, я бы очень хотел пойти в свою комнату».

Старик заколебался. Он смотрел на меня на мгновение дольше, чем мне хотелось бы, прежде чем повернуться и схватить ключ со стены позади него. Он положил его на стол, все еще прикрывая его рукой, и еще раз посмотрел на меня. У меня возникло ощущение, что он хочет продолжить разговор, хотя и с неохотой, которую я не мог объяснить. — Да? — спросил я, приподняв бровь.

«Простите меня, сэр», — почти прошептал он. «Но несколько лет назад к нам приезжал еще один парень по имени Марш».

Я ничего не сказал, не желая перебивать этого человека и отговаривать его от продолжения. «Я не могу вспомнить его имя, но он определенно был Маршем. Мы особо не разговаривали, он не любил болтать, но у меня сложилось впечатление, что он хорошо знает город, как будто сам был местным жителем. Он определенно был похож на Марша, если вы меня понимаете. У всех сухая кожа, большие глаза и толстые губы. Он оставался в уме только одну ночь, потому что… — Он споткнулся и тяжело сглотнул, прежде чем продолжить. «Однажды рано утром, еще до того, как я или миссис проснулись, он вышел из отеля и пошел на пляж. Некоторые из рыбаков видели, что он сделал дальше: они сказали, что он снял одежду и вошел в море, голый, как в день своего рождения. Исчезли, сказали они. Даже плавать не пытался, а как бы покачивался на воде, а потом погружался под воду. Они так и не нашли его. Ни волос, ни шкуры парня. Наверное, он утонул, но тела так и не нашли».

Я не знал, как лучше всего отреагировать на странную историю, которую мне только что рассказали. Конечно, есть более целесообразные способы покончить с собой, но кто может сказать, какая логика сохраняется в сознании, столь настроенном на самоуничтожение? Вместо этого я просто вздохнул и предпринял слабую попытку сказать, какой это, должно быть, трагедия, когда клиент сделал такое, и что я надеюсь, что он не будет беспокоиться о том, что я сделаю что-то хотя бы отдаленно подобное во время моего пребывания. Он не проявил никакого сочувствия, просто кивнул и убрал руку с ключом. — Приятного пребывания, сэр, кровати наверху удобные и теплые. Ваша — третья дверь после лестницы, чуть выше меня, в приемной».

С этими словами я взял портфель и ключ и направился к лестнице. Я заглянул в бар, который находился рядом с лестницей, за двойной дверью из витражного стекла и латунной рамы. Внутри было несколько местных жителей, которые пили и играли в что-то похожее на домино. На мгновение я подумал о том, чтобы зайти внутрь и быстро выпить бренди, чтобы согреть кости, но передумал. Я подумал о том, что Тед сказал о имени Марш, и решил, что лучше оставить их с элем и игрой. Если кто-нибудь узнает, что меня зовут Марш, эта новость быстро распространится, если судить по моему опыту работы в маленьких городах и деревнях. Вместо этого я поднялся по лестнице, каждая из которых глухо скрипела при каждом моем шаге вперед.

Комната действительно оказалась там, где сказал Тед, и я открыл дубовую дверь с тяжелым стуком железного ключа. И дверь, и ключ выглядели старыми, возможно, это оригиналы ранних викторианских времен отеля, размышлял я, входя в номер. Если бы я чувствовал себя щедрым, я бы описал комнату как «уютную», но все еще мокрую от дождя, а ссадина на колене теперь жгла, и вместо этого я думал о ней как о убогой и тесной. Потолок казался слишком низким и несколько деформированным, с какой-то большой вмятиной на стыке южной и западной стен. Дождь все еще лил в окна, которые, казалось, были сделаны из более тонкого стекла, чем в холле, усиливая шум грозы снаружи. Убранства было мало, мебель состояла из односпальной кровати, небольшого письменного стола со стулом и комода. Они тоже выглядели как викторианские оригиналы, что подтвердилось при ближайшем рассмотрении по небольшому количеству пятен и крапинок. К счастью, кровать была такой, как описал Тед, и я погрузилась в мягкий матрас и села, чтобы позаботиться о своем колене. К сожалению, мои брюки приклеились к липкому месиву, который просто образовывал белую жидкую корку над раной, и мне пришлось очистить ее, удалив ремонтные работы, начатые моим телом, и снова заставив его кровоточить. Это сильно ужалило, и когда я вздрогнул, перед моими глазами мелькнул образ насмешливого лица проводника.

«Пиллок», — сказал я вслух самому себе. «Надеюсь, у тебя будет ужасный день».

Я пододвинул свой чемодан к кровати и достал маленького малыша, который всегда носил с собой. Быстрый и резкий укол алкоголя и пластыря, и колено начало восстанавливаться. Наконец я легла на кровать, еще глубже погрузившись в пуховое одеяло. Хотя я был очень утомлен путешествием, непрекращающийся дождь, обрушивавшийся на отель, не прекращался, и каждый раз, когда я чувствовал, что падаю в объятия Гипноса, непрерывный стук возвращал меня в ужасное сознание. Не в силах заснуть, я сел, чтобы достать из чемодана журнал, который я купил в газетном киоске несколько дней назад. Именно тогда я заметил изменение цвета на стене над комодом. На стене был отчетливый контур, идеальный прямоугольник размером примерно 12×20 дюймов, и я мог видеть небольшую ржавую дыру в нескольких дюймах ниже верхней линии. Было ясно, что когда-то здесь висела картина или картина. «Странно, что стену не перекрасили», — подумал я. Почуяв, я встал и двинулся к ящикам. Взглянув на заднюю часть сундука, я ясно увидел, что любая картина, которая когда-то украшала стену наверху, упала и все еще там. Не имея возможности дотянуться до него, я вместо этого схватил сундук и потянул его вперед. Он издал громкий скрежет по полированным половицам, и я сразу подумал, что Тед, который, вероятно, находился прямо подо мной в приемной, услышит, что я делаю. Я остановился на несколько минут, ожидая стука в дверь, но его так и не последовало. Имея достаточно места между сундуком и стеной, чтобы вытянуть руку вниз, я ухватился за картину и извлек ее. Оно было перевернуто, но явно представляло собой какую-то картину. Повернув ее в правильное положение, я сразу же испытал трепет как перед сюжетом картины, так и перед мастерством художника, который тщательно ее создал. Это был своего рода портрет. Хотя фон, казалось, изображал сцену или диораму. Сюжетом портрета была красивая женщина с алебастровой кожей, длинными волосами цвета воронова крыла и большими зелеными глазами, казавшимися почти влажными на ощупь, — таков был талант художника. Она была поразительна, и на ее лице появилась улыбка, тонкая, если не сказать немного сардоническая. В этих больших изумрудных глазах, почти взывавших ко мне с холста, была осязаемая тоска. Думаю, можно сказать, что это произведение было готическим, и оно напоминало такие произведения, как «Леди Шалотт» Джона Уильяма Уотерхауса, а также «Астарту Сирийскую» Россетти. На фоне произведения, казалось, был изображен шторм на море. Молнии и испуганные чайки были нарисованы в мельчайших деталях над большими черными волнами, которые обрушивались на то, что казалось тонущим кораблем вдалеке, каким-то океанским лайнером, терпящим бедствие. Несмотря на то, что за пределами моей спальни все еще завывал дождь и ветер, картина в моих руках, казалось, ожила. Как я ни старался, я не мог оторваться от этих глаз. Было что-то такое знакомое, такое завораживающее в этих глазах, как будто я видел их раньше в видении или во сне. В конце концов я оторвал взгляд от женщины и перевернул картинку. Спина была голой, но я мог различить лишь легкие пометки карандашом в правом нижнем углу. Направив изображение на скудный свет, проникающий в мое окно из-за грозы, я смог разглядеть следующее:

«Ливиния» Джон Пикман, 1905 год.

Не зная, что делать с картиной, я положил ее обратно на сундук и расположил так, чтобы она стояла лицом ко мне. Мне не слишком стыдно признаться, что я думал о том, чтобы использовать его в своем случае, но передумал. Тем не менее, в моей гостиной это выглядело бы чудесно. Я задумался. Возможно, Тед продаст его мне?

Я еще раз попробовал заснуть, и на этот раз успешно. Я не могу сказать, произошло ли это потому, что буря наконец начала утихать, или усталость выиграла битву за то, чтобы удержать меня в своих тисках. Однако сон был далеко не спокойным. Хотя и наступали обрывки глубокого сна, они приносили с собой самые яркие и фантастические сны. Мне снились штормы и море. Мне снилось, что я стою на пляже и смотрю, как бурлящие волны ползут ко мне, окутывая меня своими черными объятиями. Где-то в соленой воде мне показалось, что я увидел женщину с картины. Она игриво покачивалась и плескалась в воде, не обращая внимания на окружавшую ее бурю, поскольку она была от моря и поэтому не боялась его. Я снял с себя одежду в безумном приступе похоти и отчаяния. Я почувствовал, что бросаюсь вперед в волны, пробираясь по пояс, пытаясь добраться до нее. Я позвал ее имя «Ливиния!», и она засмеялась в ответ. Вода вокруг меня стала глубже, и я чувствовал, как ее ледяной холод ползет по моей коже, проникая в уши, нос и, наконец, в рот. Со страшной холодной соленостью соленые волны потащили меня вниз. Когда я погрузился глубоко во мрак вод, я смог различить ужасное призрачное сияние, исходящее подо мной. И затем я увидел эти глаза, сияющие, как нефритовые идолы в ночной гробнице. Но когда эти глаза приблизились, я увидел, что они не принадлежали ни женщине, ни даже чему-то, что можно было бы назвать человеком. Ко мне, все еще танцуя и игриво плавая, направлялся ужасный водяной монстр, нечто среднее между рыбой и лягушкой, с лишь самыми рудиментарными антропоморфными чертами. Я закричал, и при этом еще больше соленой воды хлынуло мне в пищевод, заставляя меня погружаться все быстрее и ближе к ужасному существу. Я почувствовал, как скользкий коготь протянул руку и схватил меня за лодыжку, потянув вниз навстречу ужасному существу. Я плотно закрываю глаза, не желая больше смотреть в эти светящиеся шары. В этот момент я почувствовал, как что-то длинное и эластичное ударило меня по рту. В моем сознании мелькнули образы щупалец и миног, а затем внезапно, с отвратительной мускульной силой, неизвестный придаток прорвался в мой кричащий рот и прикрепился, как порок, к моему языку. Мой рот наполнился еще большим количеством соли, но на этот раз она была смешана с ужасным медным вкусом пролитой крови. Я закричала и открыла глаза только для того, чтобы обнаружить, что мои губы слились с губами Ливинии, которая снова стала человеком. Боль, страх и растерянность покинули мое тело, как душа давно измученного пленника, спасающегося от своей смертной оковы. Ее тонкие белые руки обняли меня, прижимая ее мягкую грудь к моей груди, а я положил руки на ее шелковистые бедра. Она была обнажена, как и мы оба сейчас, и плеск волн, и бурление моря, и вся ярость и обреченность гнева Посейдона были ничем по сравнению с бесконечностью этого объятия. Она застонала, когда наши тела слились воедино, и обвила своими длинными ногами мою талию. Ее волосы покачивались и завывали в воде вокруг нас обоих, словно огромное черное облако чернил кальмара. Затем из этих волос вышла более глубокая тьма. Море вокруг нас потемнело, и огни внизу перестали сверкать. Она отпустила меня, прежде чем уплыть и исчезнуть из моего поля зрения, вернувшись в соленый грот, откуда она пришла. Когда она ушла, я почувствовал, как мои губы непроизвольно приоткрылись, чтобы еще раз произнести ее имя: «Ливиния».

Думаю, меня разбудили звуки чаек снаружи. Их визги и плач, должно быть, разбудили меня, и я вздрогнул, когда мои глаза привыкли к яркому октябрьскому солнцу, которое теперь струилось в окна и омывало меня. Я наклонился и схватил часы: 11:30. «Ради бога!» — воскликнул я. Я проспал. Я быстро вскочил с кровати и направился в соседнюю ванную. Я планировал встретиться с бригадиром ремонтной бригады, но к тому времени, когда я был готов, уже приближался обед, и рабочие, несомненно, уже направлялись в местный паб. Не то чтобы я завидовал им в этом, я понимал простые потребности рабочего человека, и до тех пор, пока они не потребляли достаточно эля, чтобы помешать их работе, у меня не было проблем с тем, чтобы они выпили во время обеда. Закончив причесываться и поправлять галстук, я взглянул на комод и еще раз взглянул на портрет. Как ни странно, выражение лица Ливинии изменилось. Я до сих пор не могу сказать, была ли это игра света или просто недопонимание, но тогда я мог поклясться, что улыбка на ее лице была немного шире, чем накануне вечером, немного острее и менее насмешливой. Я подошел к картине, чтобы рассмотреть ее поближе, и, как одержимый, поспешно схватил ее и положил в портфель, не желая расставаться с ней даже на несколько часов.

Я поспешил вниз по лестнице и прошел через холл, решив добраться до «Льва» раньше рабочей бригады, но, проходя мимо Теда, который был занят чисткой прилавка, что-то заставило меня сбить шаг и вместо этого приблизиться к нему. Увидев меня, он улыбнулся.

— Доброе утро, мистер Марш! — воскликнул он, поморщившись, когда эти слова сорвались с его губ. Он украдкой огляделся вокруг, чтобы посмотреть, слышал ли кто-нибудь, как он произнес мою фамилию вслух, но, обрадованный тем, что никто этого не сделал, он продолжил. «Ой, извините за это, сэр. Могу ли я что-нибудь сделать для тебя? Завтрак в баре еще не готов, но я уверен, что миссис могла бы предложить вам яичницу с тостами, а может быть, кусочек бекона, если хотите?

«Нет, я в порядке, спасибо, Тед. Я как раз направлялся на «Лайон», чтобы встретиться со своей командой, возможно, перекусю там».

— Без обид, сэр, но если вы передумаете, у нас есть свежий омар, которого только что привезли из утреннего улова. Пухлый и сочный.

Он развел руки на расстояние примерно 12 дюймов, как будто протягивая мне невидимого омара.

«Я люблю лобстеров», — сказал я, откладывая портфель. «Может быть, поужинаем позже, когда мои дела в городе уладятся». Вообще-то, мне было интересно, могу ли я спросить тебя кое-что о моей комнате?’’

«Все в порядке?» — пробормотал он. «Надеюсь, кровать была удобной, а если нет, то я всегда могу сменить одеяла».

«Нет, все в порядке», — улыбнулся я. «Это картина, на которой изображена женщина. Я нашел его за ящиками в своей комнате. Думаю, раньше оно висело на стене. Ты же ничего об этом не знаешь, не так ли?»

Он посмотрел на меня с выражением, которое я могу назвать только подозрительным.

«Картина?» Я думал, что это давно прошло, сэр. Я предположил, что предыдущий гость украл его на память или, возможно, один из уборщиков сломал его и бросил в огонь. Но оно все еще здесь, говорите вы? Что ж, будь я проклят».

«Вы много об этом знаете?» — спросил я.

— В каком-то смысле, сэр, да, знаю, — он снова наклонился поближе и понизил голос почти до шепота. «Помнишь, я рассказывал тебе о том парне из Марша, который останавливался здесь несколько лет назад, о том, который долго гулял по пляжу?»

Я кивнул. «Конечно».

«Ну, это было его. Наверное, взял с собой. Прекрасный живописный ум. Непонятно, кто эта девушка. Когда я узнала, что он, понимаешь, что он... ушел, я не знала, что с ним делать, и повесила его в комнате, той, где он останавливался. Кажется, было бы правильным каким-то образом отметить его кончину, и похоже, что никто никогда не приходил, чтобы вернуть его».

«Он остался в комнате, которую вы мне дали?» — ответил я, не в силах скрыть то, что, должно быть, прозвучало как шок.

— Не нарочно, сэр! Эта комната — одна из наших самых популярных, к ней примыкает ванная комната, не говоря уже о прекрасном виде на город. Если ты недовольна, я могу перевести тебя в другую комнату».

«Нет, все в порядке», — успокоил я его. «Я думаю, это просто странное совпадение. На обороте картины есть имя — Ливиния, а также подпись художника — Джон Пикман».

— Пикман, да? — Он склонил голову и задумался на несколько мгновений. — Если я правильно помню, на берегу моря, на Руберри-драйв, в одном из старых коттеджей живет некий Пикман. Если подумать, — он сделал паузу. «Я думаю, что он художник».

«Это интересно», — добавил я. «Интересно, купил ли ваш предыдущий посетитель Марша картину у него? На обороте дата — 1905 год, и чтобы стать тем же Пикманом, он должен быть очень старым».

«Он сэр. Очень старый. Ему должно быть за 80, если не за 90. Странный старый утиный ум, носит повязку на глазу, как в пиратских фильмах. Он не такой странный, как некоторые местные жители, но редко покидает свой коттедж. Иногда его можно увидеть прогуливающимся по пляжу и смотрящим на волны. Насколько я знаю, у него нет семьи. Если вы спросите меня, а никто не ответит, я бы сказал, что ему осталось недолго в этом мире».

Я помолчал несколько мгновений, прежде чем извиниться и покинуть отель. Погода за окном была полной противоположностью вчерашней: открытое голубое небо и яркое осеннее солнце, заливающее город золотистыми оттенками. Теперь, когда дождь прекратился, на улицах стало, естественно, более оживленно, и несколько местных жителей приветствовали меня с улыбкой, когда я проходил мимо них по пути в «Лайон». Благодаря легкому грохоту волн вдалеке и слабому запаху рыбы с жареным картофелем в воздухе в сочетании с общей атмосферой покоя я наконец смог понять, что так много туристов увидели в Сискейле. Летом это место должно быть идиллическим.

Паб находился всего в нескольких минутах ходьбы, на углу Госфорт-роуд, и, как я и ожидал, я обнаружил, что бригадир и остальные члены железнодорожной бригады сидели в дальнем углу и ели и пили, а некоторые из них играли в дартс на ближайшей доске. В пабе было прокурено, но совсем не грязно, как я ожидал, поэтому я подошел к рабочим и представился. Бригадир, коренастый йоркширец с густой рыжей бородой, довольно грубо представился как Джек Элис. Остальные мужчины не поспешили назвать свои имена и продолжили свои игры и выпивку, пока я вникал в работу, которую они выполняли до моего приезда. Не могу сказать, что кто-то из них был очень рад встрече с инспектором Британских железных дорог, но я заверил их, что я здесь не для того, чтобы следить за их поведением или каким-либо образом препятствовать их работе. Все, что я просил, — это отчет в конце дня от бригадира, который, для остальных, все еще был начальником. Все, что мне от него требовалось, — это просто поговорить о работе за день и состоянии линий, а также о любых необходимых капитальных ремонтных работах. Если бы он захотел, мы могли бы даже поговорить в пабе. Казалось, это успокоило его и остальных, и вместо того, чтобы торчать и обедать в пабе, я решил, что лучше предоставить им это место, иначе они увидят во мне нежелательное присутствие, пока они не работают.

Мой желудок яростно урчал, когда я выходил из паба. Следуя своему носу, я оказался в ближайшем рыбном магазине и заказал себе рок, чипсы и гороховое пюре за один шиллинг шесть пенсов. Я быстро проглотил еду и направился к пляжу, решив насладиться небольшим количеством солнечного света, прежде чем отправиться на станцию. К тому времени, как море стало полностью видно, я закончил есть и выбросил скомканную газету, в которой ее подавали, в ближайший мусорный бак. Именно тогда я заметил его. Одинокая фигура, стоящая примерно в 30 футах слева от меня. Он был поразительно высок и, несмотря на свой очевидный преклонный возраст, стоял прямо и гордо и, казалось, не нуждался в трости. Я мог различить его ястребиное лицо с дикой и густой седой бородой и густыми волосами, которые развевались на легком морском бризе. Он стоял, застывший на волнах, явно погруженный в свои мысли. Я пошел к нему, и он почти как будто осознавал мое присутствие, повернулся и посмотрел на меня, и я увидел, что на его левом глазу лежала черная повязка. Тогда это, должно быть, Джон Пикман, художник. Не в силах сопротивляться желанию, я приблизился к нему. Пока я приближался, он не сводил с меня своего единственного голубого глаза, и когда я подошел ближе, его спина, казалось, выпрямилась еще больше. Прежде чем я успел это осознать, он уже возвышался надо мной. Он, должно быть, был ростом более шести футов, и, подойдя к нему, я внезапно почувствовал себя очень маленьким. Он пристально посмотрел на меня, этот необычный взгляд прожигал мне душу. Я изо всех сил пытался говорить, и когда я это делал, это была беспорядочная путаница из спутанных слогов.

«Джон, Джон Пикман?» — наконец удалось мне выплюнуть.

— И что из этого? — рявкнул он в ответ. «Какого черта ты хочешь?»

«Меня зовут Говард Марш. Я остановлюсь в Скоуфелле…

— Марш? — Он прервал меня. «Ты не похож ни на одного Марша, которого я когда-либо видел».

— Так мне сказали, — я слабо улыбнулся. «Я не знаю, знаете ли вы об этом, но я нашел вашу картину в отеле. Мне было интересно, не могли бы вы рассказать мне об этом?»

Он оглядел меня с ног до головы, на его древнем морщинистом лице отразилось отвращение. Я заметил, что его правая рука напряглась и сжалась в кулак, и мне почти показалось, что он собирается ударить меня по лицу, но в конце концов его рука расслабилась. Затем с пренебрежительным «хмф» он повернулся и пошел прочь от меня. Я инстинктивно пошел за ним, не в силах оставить картину в покое. Он заметил, что я следую за ним, и обернулся.

«Отвали!» — крикнул он мне так громко, что несколько местных жителей обернулись, чтобы посмотреть, из-за чего этот шум. — Оставь меня в покое, болотный дьявол. Разве вы не насытились мной? Затем он зашагал прочь быстрее, чем раньше.

«Пожалуйста», — запротестовал я. «Я не местный житель Марша, моя семья даже не из Сискейла. Я из Британских железных дорог, здесь, чтобы посмотреть пути. Я просто хотел поговорить с тобой о картине, которую я нашел в отеле, под названием «Ливиния».

Он замер на месте при упоминании этого имени. — Лив? — сказал он, медленно поворачиваясь ко мне лицом.

«Ты видел мою Лив?»

«Да», — ответил я, испытывая облегчение от того, что дозвонился до него. «Ну, я так думаю. На картине изображена женщина с черными волосами и зелеными глазами. На заднем плане — кораблекрушение, на самом деле оно у меня с собой».

Я полез в портфель и достал картину. Его рот открылся, как будто он собирался напрямую обратиться к изображению. Его плечи расслабились, и я увидел, как смягчилось его прямое железное тело. Внезапно он перестал казаться таким высоким и угрожающим. Он выглядел тем, кем был на самом деле: старым, уставшим человеком.

«Мне интересно, не могли бы вы рассказать мне больше об этой фотографии?» — сказал я, все еще держа ее в руках. «Это невероятно, я никогда в жизни не видел ничего настолько красивого. Ваши работы поразительны».

«Это было», — прошептал он, все еще глядя на фотографию.

«Мне очень жаль, если я расстроил или проявил неуважение к вам, мистер Пикман. Я просто хотел сказать тебе, как сильно я восхищаюсь твоей картиной. Я надеюсь, что отель позволит мне купить его».

«Он не продается», — ответил он. «Похоже, вы уже заявили права на него, я полагаю, в отеле не знают, что вы его взяли?» Кроме того, если бы ты знал историю этой картины и этой гарпии, раскинувшейся на холсте, ты бы оставил меня в покое, Марш. Но если вам нужна картина, у меня дома есть еще десятки. Почему бы тебе не вернуться со мной? Я налью нам выпить и расскажу тебе все о той морской ведьме, которую ты, кажется, так любишь. Может быть, тогда ты бросишь это дело.

Без колебаний я согласился, и мы оба вместе быстро пошли по набережной, не обменявшись ни словом. Неподалеку находился дом Пикмана: причудливое белое бунгало из цельного камня с соломенной крышей, которое выглядело так, будто оно остро нуждалось в ремонте. Он толкнул выцветшие деревянные ворота, которые протестовали громким скрипом. Сад вокруг дома представлял собой запутанный, дикий беспорядок. Какие бы растения здесь когда-то ни жили, они проиграли битву с жесткой маррамской травой, которая, должно быть, прилетела с пляжа и пустила корни, удушая жизнь всего вокруг. Мы подошли к входной двери его дома, но, к моему удивлению, он не вытащил ключ, чтобы отпереть дверь, а просто толкнул ее.

«Вы не беспокоитесь о ворах?» — спросил я. «Оставить входную дверь незапертой?»

«Ни у кого нет денег, чтобы украсть у меня, парень», — ответил он несколько зловеще.

Внутри было темно, и в воздухе витала дымка пыли. Запах древнего табака впитался во все, и я мог видеть, что стены медленно желтели от того, что, как мне казалось, было десятилетиями дыма из трубок. Бумаги и мусор покрывали все мыслимые поверхности. Мой хозяин проковылял в помещение, похожее на соседнюю кухню, и я оглядел любопытное жилище, в котором сейчас оказался. Во время исследования я случайно взглянул на пачку мятой газеты, лежащую рядом с кучей чашек с пятнами от чая. Дата на первой статье была вторник, 21 сентября 1926 года.

«Эта газета старше меня», — сказал я со смехом.

«У меня бородавки на заднице, я старше тебя, мальчик», — рявкнул он в ответ из кухни.

Я засмеялся. Несмотря на его вспыльчивый характер, было в этом старике что-то милое. Он вернулся из кухни с подносом, на котором поставил чайник с чаем, кувшин с молоком и две чашки с блюдцами.

«Я не храню сахар», — сказал он, ставя поднос на маленький столик, стоявший между двумя гнилыми стульями перед камином. «Плохо для зубов и плохо для сердца. Садись, парень, нет смысла быть вежливым, во всяком случае, со мной.

Я сделал, как он сказал, выбрав один из пыльных стульев. Он чуть не швырнул поднос на стол, отчего чашки громко зазвенели.

«Я разожгу нам огонь. На улице хороший день, но здесь мало солнца. Через несколько часов будет холоднее, чем в ведьминой синице».

Он приступил к разжиганию огня, который уже был приготовлен из растопки и поленьев. Я воспользовался возможностью осмотреть свою чашку, которая, к моему удивлению, оказалась чистой и без пятен. Я потянулась за чайником, но он бросил на меня такой взгляд, что я застыл на месте. После еще нескольких тычков пылающей растопкой он сам потянулся к чайнику и сказал: «Я буду мамой», прежде чем налить нам обоим по чашке.

«Это хороший чай, крепкий. Это из Йоркшира. Гвен из магазина купила его специально для меня. Пока сойдет, но мне уже хочется чего-нибудь поболее, лекарственного, если вы понимаете, о чем я говорю?’’

Затем он начал громко хлебать чай, издавая удовлетворенное «а». Поставив чашку, он полез в карман и вытащил длинную деревянную трубку. Когда он зажег первую спичку, маленькое пламя ненадолго вспыхнуло, осветив его лицо. Сидя в темноте и вяло затягивая трубку, его ястребиное лицо и бешеная борода вызывали в моем воображении образы колдунов и волшебников. Должно быть, я смотрел, потому что он взглянул на меня одним глазом поверх поднимающегося дыма из трубы и ухмыльнулся.

— Итак, — сказал он, оглядывая меня. «Вы считаете, что вы не Марш, по крайней мере, не один из наших Болот?»

«Моя семья из Кента», — ответил я, отпивая чай. «Я никогда особо не встречал других Маршей, за исключением, конечно, моих близких родственников».

— В вашей родословной есть моряки? — спросил он, еще раз затягивая трубку.

«Забавно, что вы об этом спрашиваете», — усмехнулся я. «Мой отец был военным, служил во время Второй войны, а мой дед до него служил в торговом флоте».

— Да, я так и думал, — ухмыльнулся он. — Держу пари, что в твоих венах, Марш, соленая вода, лучше тебе не копаться в этом слишком глубоко.

Я не понял, что он имел в виду, но решил не давить дальше.

— Итак, — сказал он наконец. «Давайте поговорим об этой моей картине. Это долгая история, парень, тебе лучше располагаться поудобнее, потому что к тому времени, как я закончу, тебе больше никогда не захочется ступить в Сискейл.

Я неловко поерзала на стуле, но не стала его перебивать. Затем он рассказал мне самую фантастическую и ужасающую историю, которую я когда-либо слышал. Хотя его память явно немного потускнела, его ум был острым, и он мог пересказать подробности событий более чем пятидесятилетней давности и описать их с помощью самых ярких образов, создавая впечатление, что они произошли только тем самым утром. Время от времени я осмеливался вмешаться, либо подталкивая его к более подробной информации по определенным темам, либо напоминая ему о том, где он остановился, когда делал паузу, чтобы принести еще чая, или закурить трубку, или сделать глоток из бутылки темного рома, который он в конце концов достал на кухне. Когда он раскрыл мне ужасную цепь событий, солнце в небе быстро исчезло, уступив место ночи и ужасной, свирепой буре, которая быстро обрушилась на нас. Эти ночные часы были самыми ужасными, его история об ужасе и разложении стократ усиливалась завывающим ветром, катастрофическим грохотом грома и сильными каплями дождя, которые забивали окна его дома, как ржавые железные гвозди. К тому времени, как его рассказ был закончен, утреннее солнце уже взошло, и никто из нас еще не спал. Я немедленно ушел и направился к следующему поезду, отправляющемуся из Сискейла. Несмотря на то, что день снова был ясным и ярким, я не мог заставить себя посмотреть на пляж или море за ним и вместо этого направился вглубь страны так быстро, как только мог. Я не удосужился вернуться в Скауфелл, чтобы забрать свои вещи, потому что мысль о том, что я нахожусь где-то рядом с этим местом, внезапно охватила меня страхом. Вернувшись в свой филиал, я подал в отставку и навсегда оставил работу в Британских железных дорогах. У меня не было желания провести следующие несколько лет на побережье Камбрии, помогая правительству с планом модернизации северных линий. Я вернулся в родной Кент, а затем через несколько лет переехал в Лондон, где остаюсь по сей день. За долгие годы, прошедшие с того дня в Сискейле, я провел несколько расследований событий, описанных мне Джоном Пикманом, которые с тех пор добавили ужасающую достоверность некоторым деталям, которые я долгое время считал слишком диковинными, чтобы иметь какое-либо основание в реальности.

«Все началось с этого проклятого корабля», — начал он. «Если бы не тот конкретный шторм, в тот конкретный день он бы унесся в другой порт или достиг пункта назначения, и мы бы обрели покой».

Судном, о котором идет речь, был «Мискатоник», океанский лайнер компании Blue Star Line, направлявшийся в Дублин из Кингспорта в Соединенных Штатах. Он был скромным, лишенным многих из роскоши, которые предлагали другие, более известные пассажирские суда, но он славился своей большой скоростью и переправил бесчисленное количество ирландских иммигрантов к берегам Америки. Никто не знал, как она попала в воду, но какое бы несчастье ни постигло ее, оно было сильно усугублено несезонным и нетипично свирепым июньским штормом. Рано утром прозвучал сигнал о том, что у берега случилась беда с кораблем, и вскоре на пляже собралась большая толпа жителей Сискейла. Среди некоторых наиболее смелых людей ходили разговоры о том, чтобы вывести рыболовные суда, чтобы подобрать выживших, но более опытные моряки мудро отговорили их. Все, что могла сделать толпа, это беспомощно смотреть, как волны окутывают корабль и уносят его на глубину. Менее чем за час она исчезла, унеся с собой почти 1200 душ. По какой-то причине спасательные шлюпки не были задействованы, и на короткий ужасающий момент волны были усеяны мужчинами, женщинами и детьми, беспомощно покачивавшимися вверх и вниз в воде, только для того, чтобы их одного за другим поглощала бесконечная ночная бездна Ирландского моря. Все, что можно было сделать, это молиться и надеяться, что те боги, которые слушали, смилостивятся над бедными душами, брошенными на произвол судьбы.

Когда наступило утро и море успокоилось, тела начали выбрасывать на пляж. Сотни и сотни тел, разбросанных по песку и камням на многие мили. Потребовались дни, чтобы их убрать, и месяцы, чтобы опознать останки и уведомить родственников в Штатах. Однако многие из жертв остались неизвестными и были похоронены в церкви Св. Катберта, на специально отведенном для них участке кладбища, который местные жители стали называть «Захваченными Нептуна». Власти дошли до сведения, что некоторые раздутые тела были выброшены волнами на север, вплоть до Мэрипорта, но многие из них так и не были найдены, навсегда захваченные морем. Поступали дикие сообщения о том, что на некоторых телах имелись следы нападения акул, но это было немедленно дискредитировано. Все эксперты и неспециалисты согласились с тем, что никакая акула, найденная в британских водах, не могла быть причиной ужасных ран, полученных несколькими жертвами. Однако, как бы пренебрежительно они ни были, ни один из этих сомневающихся не смог выдвинуть убедительную альтернативную теорию, которая могла бы объяснить, почему во многих трупах отсутствовало так много физического материала.

Вместе с телами сюда же были выброшены различные личные вещи и части разбитого корабля. Многие контейнеры были отмечены печатью нефтеперерабатывающего завода Марш в Иннсмуте, что впоследствии помогло опознать некоторых жертв, а также единственного выжившего в тот ужасный день. Ее нашли на пляже в окружении тел тех, кому повезло меньше. Сначала спасатели приняли ее за другой труп, потому что она лежала неподвижно, лицом вниз, в тихо плещущейся воде. Любопытно, что она была обнажена, по какой причине никто не мог сказать. Возможно, она предусмотрительно сняла одежду перед тем, как войти в воду, чтобы она не помогла холодному морю утащить ее вниз. Тем не менее, когда местный рыбак снял куртку, чтобы защитить ее скромность, она внезапно начала плеваться, и раздался отчаянный звонок о том, что найден выживший. Ее существование было объявлено не чем иным, как чудом, поскольку она одна оказалась единственной выжившей из 1200 человек, выброшенных за борт, и многие думали, что ее судьба была не чем иным, как божественным провидением. Рыбаком, обнаружившим ее, был Стивен Грэм, близкий друг Пикмана, которому в то время было 28 лет и который навещал семью в городе. Стивен отнес девочку в полубессознательном состоянии к доктору Трентону, местному врачу, который осмотрел ее на предмет каких-либо признаков травм или ранений. Однако, если не считать нескольких порезов и синяков, она не пострадала. Ее разуму повезло меньше, поскольку девушка, похоже, страдала от шока и некоторой формы амнезии. Она знала свое имя, Ливиния Уэйтли, которая вскоре станет Ливинией Марш, и ей было 20 лет, а дата ее рождения — 10 ноября 1885 года. Она могла вспомнить почти каждую деталь своей жизни, за исключением того, как закончился тот последний день на борту «Мискатоника». Она поехала в Кингспорт, Массачусетс, со своим женихом Эбнером Маршем, внуком знаменитого капитана Обеда Марша и двоюродным братом Барнабаса, который теперь управлял заводом по переработке золота Марш в соседнем порту Иннсмут. Они планировали переехать в Ирландию и пожениться в Дублине, но, к сожалению, этого не произошло. Эбнера вместе со всеми остальными на борту «Мискатоника» затащили в водные глубины Ирландского моря, и, как и у многих из этих бедняг, его тело так и не нашли. Позже доктор Трентон признался тем немногим местным жителям, которым он доверял, что, по его мнению, девушка уклонялась от вопросов. Хотя она не сделала ничего плохого, она, по-видимому, испытывала сильное недоверие к кому-либо из властей, и когда правительственные чиновники позже попытались поговорить с ней о будущих планах ее и Эбнера, а также о причинах их отъезда из Иннсмута, она внезапно впала в чары амнезии, что доктор Трентон назвал явно притворным. Она также отказалась от любой помощи посольства, чтобы сообщить своей семье в Иннсмуте о ее выживании, хотя она была бессильна помешать им связаться с родственниками Эбнера.

Пока девочка отдыхала в доме Трентонов, уборка на пляже продолжалась. Офицеры полиции со всей Камбрии, а также сотни добровольцев каждый день собирались на берегу моря, чтобы найти тела и собрать все, что можно, с места крушения, чтобы вернуть их семьям погибших. В одно такое утро, через три дня после того, как Мискатоник был захвачен волнами, группа местных жителей впервые наткнулась на зловещий предмет, который принесет столько страданий и ужаса жителям Сискейла. Странный предмет, о котором идет речь, был помещен в большой прочный деревянный ящик, значительная часть которого была разрушена, скорее всего, из-за того, что пенный прилив неоднократно швырял его в скалы. То, что он не лежал на морском дне, усыпанное бесчисленными другими артефактами, было достаточно странным, но именно внешний вид предмета по-настоящему шокировал толпу, собравшуюся посмотреть, как несколько местных силовиков вытаскивают это существо из воды. Как только крышка ящика была открыта, внутри оказался объект, настолько причудливый и призрачный, что никто из тех, кто видел его в тот день, не мог со всей честностью утверждать, что видел что-либо похожее на него раньше или позже. Это было большое зеркало. Он лежал примерно семь футов в длину и три фута в ширину, его полированная поверхность была безупречной, на его странном зеленоватом оттенке не было ни единого волоска. Те, кто рискнул подойти ближе, клялись, что эта штука не отражает никакого предмета, находящегося перед ней, а те, кто наклонялся, чтобы посмотреть, могли обнаружить только тьму, отбрасываемую на зеленую хрустальную пластину, обрамленную странным зверинцем золотых фигур. Рама была особенно блестящей и под определенными углами больше напоминала серебро, чем настоящее золото. Кроме того, он был необъяснимо легким, и ему можно было придавать форму без инструментов, как это обнаружил один человек, когда чуть не оторвал кусок странного металлического пластика, поднимая его из ящика. Рама была украшена потрясающим изображением резных морских существ. Осьминоги и ракообразные, по-видимому, были самыми многочисленными животными, но было также несколько странных фигур, сходство которых не имело земного эквивалента. Они, казалось, изображали морских чудовищ или богов, получеловеческих, полурыбоподобных лягушек. Их изображали танцующими и резвящимися вокруг зеркала, являя собой ужасную насмешку над человеческой жестикуляцией. Многие местные жители были знакомы с рассказами о русалках и сиренах, но даже им не удалось включить этих ужасных существ ни в один известный цикл фольклора или мифологии. Лишь несколько лет спустя, когда Пикман показал картины, сделанные им из зеркала, каким-то соленым старым чудакам, приехавшим из Уайтхейвена, к странному предмету прикрепилось имя Дагон. Эти старожилы, которые за свою долгую карьеру посетили все известные языческие порты в Азии и Африке, узнали рыб-лягушек по своим связям с различными тихоокеанскими племенами и сказали Пикману, что эта штука, должно быть, была изначально злой, если она была связана с поклонением этому древнему морскому дьяволу.

Когда Ливиния услышала о зеркале, она поспешила предъявить права на него, заявив, что оно является семейной реликвией семьи Марш и было подарено ей и Эбнеру в качестве подарка на помолвку. Не было никаких причин сомневаться в ее утверждениях, и, учитывая все, что она потеряла в своем роковом путешествии через Атлантику, ни у кого не хватило духу оспаривать или отрицать ее утверждения. Зеркало было перенесено в номер отеля «Скоуфелл», и к нему присоединилась Ливиния, когда она достаточно поправилась, чтобы передвигаться без посторонней помощи. Хозяйка отеля Джун Салкелд несколько лет назад потеряла мужа и не имела собственных детей. Она сжалилась над странной американкой и предоставила ей комнату в отеле в обмен на легкие обязанности по хозяйству. Никто точно не знал, каковы были планы Ливинии, и никто не хотел подталкивать девушку к этому вопросу. Через несколько месяцев после крушения она стала неотъемлемой частью города, и ее обычно видели прогуливающейся по различным магазинам с поручениями на июнь. В других случаях ее видели стоящей на берегу моря, с тоской глядящей на взволнованные волны. Многие горожане вскоре полюбили ее, и новость о том, что в городе появился американец, заставила сплетничать в пабах. Большинство из тех, кто ее видел, согласились, что она была непревзойденной красавицей. Ее длинные черные волосы, фарфоровая кожа и большие зеленые глаза — все, о чем могло говорить большинство мужчин и мальчиков в городе. Несмотря на ее потерю, вскоре несколько женихов попытались добиться ее расположения, но она отвергла их всех. Единственным мужчиной, на которого она, казалось, смотрела, был Стивен Грэм, к которому она, по-видимому, испытывала большую привязанность, что вполне естественно, как сказали бы многие, поскольку именно он нашел ее на пляже в тот день. Их часто видели прогуливающимися вместе по набережной, и Стивен придумывал любой предлог, чтобы посетить Скоуфелл, предлагая помощь с различными делами в отеле. Он, как и любой другой мужчина в городе, был без ума от этой девушки, и его друзья, включая Пикмана, часто дразнили его в пабе за несколькими пинтами пива, шутя, что он попался на сирену бездны. Когда Джун решила взять его на постоянной основе в отель в качестве своего рода разнорабочего, вскоре начал распространяться слух, что он и Ливиния живут в одной комнате.

Это знаменует собой начало постепенного, но неуклонного снижения благосклонности, которую оказывали к девушке многие горожане. Шли недели, и некоторые из ее более своеобразных качеств начали раздражать жителей, особенно бедняков и старых чудаков, которые быстро придираются к молодому поколению. Предметом разногласий, который несколько раз поднимался в швейных кругах, было сильное нежелание девушки посещать церковь. Она отсутствовала на похоронах и бдениях, которые проводились в церкви Святого Катберта в честь ее утонувших соотечественников, но это было понятно, учитывая, что доктор Трентон посоветовал ей отдохнуть и избегать любого потенциального источника стресса, по крайней мере, это еще больше помешает восстановлению ее хрупкой памяти. Но теперь, когда она выздоровела и, судя по всему, осталась в Сискейле, ее отсутствие на воскресной службе стало поводом для слухов по всему городу. Некоторые думали, что она, возможно, принадлежала к какой-то экзотической американской конфессии, возможно, к мормонам или к евангелистам из группы, еще не известной в Британии. Несмотря на это, она отказывалась принимать участие ни в англиканских, ни в католических службах, и всякий раз, когда речь шла о более тонких деталях ее веры, она произносила смутные намеки на трансцендентность и трансформацию, которые оставляли многих сбитыми с толку и желали, чтобы они не поднимали эту тему. Жизнь и смерть, сказала она, неразрывно связаны друг с другом в бесконечном цикле, напоминающем смену времен года, и было бы нездорово представлять их как отдельные состояния существования. Когда во время особенно жаркой беседы с местным католическим священником отцом Ходжсоном настаивали на этих убеждениях, она просто улыбнулась и сказала, что «никто на самом деле не умирает, отец, они просто возвращаются». Некоторые из старожилов заявили, что в девушке было что-то явно языческое, хотя они не смогли обосновать это утверждение ничем, кроме смутного сборника полузабытых сказок и бабушкиных сказок.

Растущая обида на девушку не помешала Стивену преследовать ее, и чем ближе они становились, тем меньше Пикман видел своего друга. Стивен, который когда-то был завсегдатаем местного паба, теперь становился редким посетителем, и его бывшая группа друзей становилась все менее и менее счастливой видеть. Все согласились, что в Стивене было что-то «необычное», хотя было трудно сформулировать, что именно начало отталкивать других. Некоторые местные жители сообщили, что его можно было увидеть бормочущим про себя, когда он сидел один в углу паба. В других случаях он, казалось, был охвачен какой-то формой мании и начинал проповедовать те же странные разговоры о трансформациях, которые Ливиния была склонна разделять. Его внешний вид тоже начал ухудшаться, его прежняя молодость и энергия уступили место слабости, обычно свойственной людям на несколько десятилетий старше. Под его когда-то яркими карими глазами образовались большие темные круги, а кожа побледнела и стала прозрачной. Однажды он потерял сознание возле газетного киоска, и пришлось вызвать доктора Трентона, чтобы тот оказал ему помощь. Врач настоял на том, чтобы Стивена перевезли на лошади и карете в больницу в Уайтхейвене, но он отказался и вместо этого провел несколько дней в местной клинике, чтобы выздороветь. Было слышно, как Трентон, никогда не соблюдавший конфиденциальность своих пациентов, рассказывал другим, что тело Стивена было покрыто любопытными маленькими круглыми ранами, как будто проколотыми десятками крошечных игл. Это породило всевозможные слухи и сплетни о его личной жизни и личной жизни Ливинии.

Пикман заявил, что не видел Стивена как минимум две недели до инцидента, но воспользовался возможностью, чтобы навестить его в клинике Трентона. Он сделал это не только потому, что хотел проведать своего друга, но и потому, что знал, что Ливинии, скорее всего, не будет, поскольку Трентон держал большинство посетителей на строгом поводке, пропуская в кабинет только одного и не более чем на 30 минут. Пикман описал ужасное состояние, в котором находился Стивен, растрепанный и измученный, но все же заметное улучшение по сравнению с тем, в каком он находился до коллапса. Трентон заверил его, что Стивен идет на поправку и что его здоровье полностью восстановится после нескольких недель отдыха и обильного питания. Пикмана нервировало не физическое состояние Стивена, а его психическое состояние. Во время своего краткого визита Стивен беспрестанно говорил о Ливинии. Видел ли ее Пикман? Разговаривала ли она с кем-нибудь еще из мужчин в городе, пока он был в операционной? Где ее в последний раз видели в городе? И так далее. Пикман быстро понял, что вопросы Стивена были вызваны не какой-то тоской или беспокойством, по крайней мере, не за Ливинию, а страхом. Страх, что доктор вскоре отпустит его и он снова попадет под ее чары.

«Я ничего не могу с собой поделать», — пробормотал он Пикману. «Я знаю, что она не подходит мне, не подходит этому городу, но дело в этих глазах, в этих прекрасных глазах. Они меняют цвет, чем дольше вы на них смотрите. Зеленый, как водоросли, в одну минуту, затем темно-синий, как утреннее небо, в следующую. Иногда они черные, черные, как темный океан. Я чувствую, что тону в этих глазах. Я чувствую их соль, погружаясь в их глубины. Я не могу оторваться. Эти глаза! Эти красивые, ужасные глаза!»

Пикман позвал доктора Трентона в комнату, как только бессвязная речь Стивена начала переходить из приглушенного шепота в лихорадочное бормотание. Ему ввели успокоительное, и Пикману сказали, что лучше всего оставить Стивена отдыхать. Не желая расставаться со своим другом, Пикман предложил ему остаться и присмотреть за Стивеном, но Трентон не сдвинулся с места и настоял на том, чтобы он покинул клинику, заверив его, что он сможет вернуться навестить Стивена утром. Это был последний раз, когда он видел своего друга живым.

Новость распространилась быстро на следующее утро: тело было найдено на рассвете рыбаками, готовившимися к дневному улову. Обнаженное бледное существо, мягко покачивающееся на скользких прибрежных камнях, когда-то было Стивеном Грэмом, но любое сходство, которое оно когда-то имело с живым человеком, было искажено и деформировано необъяснимым образом. Труп быстро убрали с пляжа, прежде чем собралась большая толпа, чтобы поглазеть на него, но слухи об ужасном состоянии, в котором было найдено тело, распространились быстро. Некоторые говорили, что ему удалили глаза, но не было никаких признаков повреждения плоти вокруг них, ни хирургическим, ни животным способом, как будто их высосали из глазниц. Его лицо было ужасно искажено, настолько, что все, кто его видел, согласились, что застывшее на нем выражение не имеет никакого отношения к человеческому лицу. Наготу было трудно объяснить, и никакой одежды так и не было найдено. Странные круглые раны, которые Трентон описал несколькими неделями ранее, были разбросаны по белой плоти Стивена, большинство из них выглядело старым, а некоторые даже начали покрываться шрамами, но были и такие, которые выглядели сердито красными и свежими. Один из старых чудаков заметил, что они похожи на следы, оставленные после укуса миноги или миксины, хотя существо, о котором идет речь, должно быть, было крупным неизвестным экземпляром, которому каким-то образом удалось избежать категоризации современной науки.

Похороны Стивена состоялись на следующей неделе в Уайтхейвене, после того как семья Стивена забрала тело и забрала его домой. Многие жители Сискейла, которые считали Стивена своим, отправились на север, чтобы увидеть, как его водят по холодной земле кладбища церкви Св. Николая. Вернувшись в Сискейл, Пикман и другие устроили частные поминки для своего друга в «Лайоне», где они провели ночь, выпивая, делясь воспоминаниями об ушедшем партнере и проклиная Ливинию. Девушка не удосужилась присутствовать на похоронах, что, как неохотно признал Пикман, было, вероятно, и к лучшему. Семья Стивена понятия не имела, что он был связан с девушкой, и при нынешних обстоятельствах у него не было желания очернять имя их сына непристойными сплетнями. Ливиния была достаточно мудра, чтобы оставаться в одиночестве большую часть месяца после смерти Стивена, но вскоре ее снова заметили в городе, часто в местных пабах, где она безуспешно пыталась соблазнить нескольких друзей Стивена. Хотя она все еще была привлекательной, в ее внешности произошли заметные изменения. Некоторые говорили, что она преждевременно стареет: в ее иссиня-черных волосах появляются серебряные пряди, а во внешних уголках глаз появляются первые признаки гусиных лапок. Ничто из этого не было причиной того, что мужчины Сискейла отказали ей, однако нет, дело было не столько в том, как она выглядела, сколько в том, как она смотрела на них. На ее лице отразилось хищническое выражение в сочетании с отчаянием, которое, к счастью, послужило сдерживающим фактором. Однако несколько раз ей удавалось развратить молодого парня, семья которого недавно переехала в город, а затем и моряка, посетившего Сискейл из Барроу-ин-Фернесс, но это были мимолетные победы. Жители города быстро сформировали группу, которая следила за Ливинией и предостерегала всех посетителей от разговоров с ней. Поведение девушки настолько возмутило местных жителей, что она перестала покидать Скауфелл, за исключением самых крайних обстоятельств. Джун по тем или иным причинам отказалась от девушки, и вскоре поползли самые непристойные слухи о том, что Ливиния предлагает себя клиентам-мужчинам, остановившимся в отеле.

Однако настоящий ужас того, что произошло в Сискейле, еще не дал о себе знать. Следующей весной, в канун мая, Генри и Маргарет Спенсер сообщили, что их маленький сын Майкл не вернулся домой после того, как ушел за рыбным ужином для семьи. Мальчику тогда было всего 10 лет, но ему уже несколько раз доверяли поездку к местному забегаловке, и он ни разу не дал родителям повода для беспокойства или недоверия. Отец мальчика, Генри, отчаянно бегал по улицам города, взывая к своему сыну, в то время как Маргарет посещала каждую вторую мать, чтобы узнать, заходил ли Майкл к их детям. К Генри быстро присоединились еще несколько жителей и местные бобби, которые разделились и сформировали небольшие поисковые группы, чтобы лучше найти пропавшего ребенка. После того как город был тщательно осмотрен, поисковики обратили свое внимание на набережную и пляж. Солнце поздней весны задержалось на небе далеко за 9 часов вечера, но в конце концов оно начало свой неизбежный спуск и погрузилось в горизонт Ирландского моря, и вскоре для продолжения отчаянной охоты понадобились факелы. Пляж не увенчался успехом, и поговаривали о том, чтобы отправиться на болота на случай, если мальчик забредет туда и потеряется. Однако наступившая темнота сделала поиск болот тщетным, и с большой неохотой поиски были отложены до утра. С первыми лучами солнца весть была разослана другим общинам вокруг Сискейла, и к поискам присоединилась полиция из соседних городов, масштабы которых расширились за пределы города: одна группа прочесала побережье на севере и юге, а другая, более крупная группа, направилась вглубь страны, к болотам. Однако обе эти группы стали ненужными, поскольку печальное известие о трупе, обнаруженном в заброшенном фермерском доме за городом, быстро распространилось. Полиция поспешила обезопасить место происшествия, но Генри Спенсер, одержимый словно самим Старым Ником, помчался к фермерскому дому и ворвался внутрь, отталкивая офицеров с дороги в порыве истерической силы.

Внутри этого древнего и полуразрушенного фермерского дома, недалеко от камина, лежало тело молодого Майкла. Вопли боли и ярости, эхом исходившие от опустошенного отца, были не чем иным, как бесчеловечными. Когда Генри наконец утомился своим горем, офицеры увели его. Маргарет повезло немного лучше, став оболочкой той женщины, которой она когда-то была. На похороны собрался весь город, и школа была закрыта на несколько дней. Большинство родителей запрещают своим детям выходить из дома ближе к вечеру или после наступления темноты, и эта мера действовала в течение многих месяцев. Генри и Маргарет расстались несколько лет спустя, и оба покинули Сискейл, чтобы никогда не вернуться. Трагедия потрясла город до основания, и незнакомцы, посетившие Сискейл, вскоре обнаружили, что местные жители стали менее гостеприимны, чем когда-то, и на многих смотрели с глубоким подозрением.

Лишь немногие подробности о состоянии тела Майкла когда-либо были раскрыты публике. Официально доктор Трентон, исполнявший тогда обязанности коронера округа, счел смерть смерти «неопределенной», но втайне у него определенно были свои предположения. Пикман, который к тому времени тоже питал свои подозрения по этому поводу, столкнулся с доктором и сумел добиться от него ужасной правды о том, что Майкл утонул. Как его постигла такая судьба в месте, столь далеком от большого водоема, оставалось загадкой. Загадку усугублял тот факт, что Майкл безошибочно утонул в соленой воде, поскольку было подтверждено, что ее присутствие было в легких мальчика. Трентон заметил это, когда проводил вскрытие, и хотя Пикман не понял научного и медицинского обоснования такого заключения, врач заверил его, что мальчик на самом деле утонул в близлежащем море. Почему его тело доставили в фермерский дом, неизвестно. Конечно, он не попал туда без посторонней помощи и, вероятно, оставался там до тех пор, пока преступник не вернулся и должным образом спрятал его либо на территории фермерского дома, либо, что более вероятно, на болотах. Еще более тревожно то, что на теле Майкла были такие же любопытные круглые раны и травмы, которые были на теле Стивена, и в мальчике не осталось ни капли крови. Что-то привязалось к нему, потянуло его в воду и высосало из него жизнь, по крайней мере, такова была теория Трентона, теория, которую он вытащил только после нескольких стаканов крепкого виски.

«Нужно что-то делать, — рычал на меня Пикман, вспоминая тот ужасный день. — Я знал, что это была она, эта морская дьяволица. Я и еще несколько ребят пошли к Бобби и рассказали им все, что знали, то, что сказал мне доктор. Эти следы на теле Стивена, такие же, как и на теле Майклза, как она высосала жизнь из них обоих. Но все, что они сделали, это посмеялись и назвали нас дураками за то, что поверили в такую ​​чушь. Они посмеялись и вышвырнули нас со станции, велели отнести наши дикие истории обратно в паб и утопить их в выпивке, в которой мы их выдумали».

Ливинию редко видели после смерти мальчика, у нее не было причин присутствовать на похоронах, и ее отсутствие на похоронах не вызвало никакого беспокойства у кого-либо за пределами альянса Пикмана. Фактически, за исключением Пикмана, доктора Трентона и некоторых других, казалось, что большинство жителей Сискейла не смогли обнаружить какой-либо зловещей связи между Ливинией и смертью Стивена Грэма и Майкла Спенсера, да и почему они это сделали? Большинство не подозревали о сходстве ран на двух телах, а даже если бы и было, кто в здравом уме приписал бы такие следы молодой женщине? Но Пикман был непреклонен в том, что Ливиния была основной причиной обеих смертей, и если полиция не желала ничего делать с великим злом, которое теперь преследовало город, он был полон решимости сделать что-нибудь с этим сам.

В течение следующих нескольких недель Пикман начал наблюдать за Ливинией, сначала на расстоянии, но постепенно он добровольно решил вовлечься в ее орбиту, убедившись, что он присутствует в различных магазинах, которые девушка будет посещать, пока занимается домашними делами в июне. Затем он начал часто посещать общественный бар в Скоуфелле, отказавшись от «Лайона» в качестве местного питейного заведения. Несколько друзей Пикмана, которые вместе с ним начали дежурство, не смогли заставить себя покинуть местный паб, и поэтому к тому времени, когда он начал выпивать в «Скауфелле», он остался практически один в своем расследовании. Только доктор Трентон остался с ним, присоединяясь к Пикману за бренди дважды в неделю, когда они оба знали, что Ливиния будет присутствовать и работать за стойкой. Пикман предпринял сознательную попытку смягчиться по отношению к Ливинии, даже иногда доходя до того, что флиртовал с ней. Насколько это было на самом деле поступком, он, по его утверждению, не знал, но всякий раз, когда он говорил о ней в этой части своей истории, он смотрел вдаль, и на его каменном лице появлялось расслабленное, радостное выражение. Он ловил себя на том, что глаза его затуманились, говоря о девушке, и изо всех сил старался повторить, какой она была «мерзкой морской гарпией», но мне было ясно, что когда-то он находился под чарами Ливинии.

Пикман осторожно отметил, что предыдущий приступ преждевременного старения Ливинии загадочным образом прекратился, и любыми доступными ей методами девушка снова стала молодой и красивой. Пикман время от времени наблюдал, как какой-нибудь приезжий, остановившийся в Скоуфелле, попадал под ее чары, и вскоре он узнал, что слухи о ее развлекательных гостях были, по крайней мере, частично правдивы. Возможно, из ревности он решил сам попытаться ухаживать за девушкой, хотя и постарался объяснить, что это была просто уловка, чтобы раскрыть правду о ее причастности к странной смерти его друга. Близость, которую он почувствовал к Ливинии, была быстрой, и через месяц они были помолвлены. Это было большим потрясением для остальных его друзей и для Трентона, которые дистанцировались от него. Но для Пикмана это не имело значения: он был настолько увлечен и девушкой, и своим поиском, что не заметил, как его бывшие товарищи отвернулись от него.

Именно в этот период сражения наконец произошел ужас. Это заставило Пикмана не только разорвать помолвку с девушкой, но и вообще бежать из Сискейла и держаться на расстоянии от города, в котором он родился, на несколько десятилетий. Когда Европа была охвачена Великой войной, он уже был зачислен в торговый флот и увидел свою долю ужасов, все из которых, как он утверждал, бледнели по сравнению с тем исключительным ужасом, который он видел в ту роковую ночь в Скоуфелле. После войны он поселился в восточной Англии и нашел работу в Сканторпе на сталелитейном заводе. Когда разразилась Вторая мировая война, он был слишком стар, чтобы служить во флоте, но завод стал важным местом для производства оружия, и он остался, чтобы внести свой вклад в дело короля и страны. Вероятно, он остался бы там, но в результате несчастного случая на заводе у него остался только один глаз, а предложенная ему компенсация позволила ему досрочно выйти на пенсию. По каким-то причинам, будь то ностальгическая тоска или чувство завершенности, он решил вернуться в Сискейл.

Когда Пикман подошел к завершению рассказа мне своей длинной истории, буря снаружи уже утихла, и первые лучи рассвета с трудом пробивались над городом. Хотя я не спал всю ночь, слушая его рассказ, усталость не взяла надо мной верх, и я оставался в восторге от его рассказа. Хотя я боялся того, что произойдет, у меня не было другого выбора, кроме как оставаться в его присутствии, чтобы услышать правду. Сон Ливинии прошлой ночью был настолько реальным и ярким, и весь его рассказ был настолько тревожно убедительным в своих деталях, что я почувствовал себя безнадежно запутавшимся в нем. Итак, я выслушал его, выслушал последние детали, которые заставили его покинуть Сискейл, так же, как я сделал, как только его рассказ был закончен, в панике убежав из этого места без намерения когда-либо вернуться.

Ужас пришел, сказал Пикман, с исчезновением еще одного ребенка, на этот раз младенца, принадлежавшего молодой паре, приехавшей в Сискейл на отдых. Несмотря на то, что горожане были посторонними, они сплотились вокруг пары и всех, кто мог, присоединились к поискам пропавшей отлучницы. Пикман не мог вспомнить ни имени ребенка, ни его родителей, поскольку он покинул город в тот самый день, когда произошло исчезновение. Это, конечно, бросило на него темную тень, поскольку некоторые из его бывших друзей, огорченные тем, что он бросил их в пользу Ливинии, поспешили выдвинуть обвинения, некоторые из которых сохранились до сих пор, давая мне понять, почему Пикман имел такую ​​странную репутацию в городе и многие избегали его. Но его это мало заботило, он видел правду, и вся жизнь изгнания была ничтожной по сравнению с тем, что он увидел той ночью.

Прежде чем открыть мне этот последний ужас, он резко встал со стула, да так сильно, что это потрясло меня и заставило сердце биться хаотично. Он ушел на кухню, а когда вернулся, то нес не поднос с чаем, а стопку холстов под обеими мышками. Пока он говорил, он медленно расставлял их по гостиной, сбрасывая украшения и различные безделушки, швыряя их на стол, стулья, каминную полку и куда угодно еще, где они могли поместиться. Каждый из них представлял собой грубую копию картины, которую я принес ему накануне, картины, которую я нашел в Скауфелле. На каждом холсте он тщетно пытался воссоздать сходство с Ливинией, но было ясно, что он писал по памяти, поскольку, хотя тема каждого была безошибочно очевидна, каждое имело странные изъяны и пятна, из-за которых они бледнели перед оригиналом. Когда он закончил, я оказался в окружении блестящих зеленых глаз более чем дюжины подражателей, которые расположились вокруг меня и смотрели на меня с таким вниманием, что у меня закружилась голова.

«Это то, чем я занимался все эти годы, что вернулся, Говард», — сказал он, его единственный глаз теперь широко раскрылся и сосредоточился на мне. «Ужасная правда в том, что, хотя она снится мне каждую ночь, ее лицо исчезает из моей памяти, но глаза, я всегда вспоминаю эти глаза с ужасающей ясностью. Подумать только, что даже сейчас, после всех этих лет и всех тех ужасных поступков, которые она совершила, я не могу избежать ее».

Его голос дрожал с каждым словом, и угроза истерики постепенно росла, пока он продолжал.

«Как только я услышала о ребенке, у меня как будто пелена окончательно спала с глаз. Может быть, это Господь Всемогущий дал мне ясность, может быть, это сам старый Нептун счел нужным дать мне силы противостоять одному из его собственных врагов. Что бы это ни было, будь то отчаяние, будь то смелость, будь то безумие, я помчался в Скауфелл, проведя день в поисках ребенка вместе с другими мужчинами города. Было темно, темно, как сейчас, солнце садилось, и тени приближались, чтобы заглушить всякую надежду найти ребенка. Я побежал в Скауфелл, взбежал по лестнице и прямо в покои Ливинии. Именно тогда я увидел свечение, исходящее из-под двери, странное болезненное зелено-голубое свечение, непохожее ни на что, что я когда-либо видел до или после. Из-за двери, Говард, доносились голоса, но не такие голоса, как твой и мой, хлюпающие, влажные голоса. Слова, вырывавшиеся из лягушачьих губ, покрытых соленой слизью и гниющими водорослями. Голоса, похожие на голоса тонущего моряка, булькающего свои последние молитвы. Затем я услышал стон ребенка, детский плач за этой дверью. В припадке я сбил его с ног и вбежал внутрь. Что я видел, Говард? Ха! Если бы только мои слова могли воздать должное этому делу. Сияние было повсюду, окутывая комнату своим бездонным ужасом. Она стояла перед ним, обнаженная, перед зеркалом, тем самым, которое она так поспешно завоевала, когда его впервые вынесло на берег. Но отражение, смотревшее на меня с поверхности этого кощунственного зеркала зловещими рыбо-лягушачьими глазами, было не отражением Ливинии, а чем-то другим, ужасным зверем, вызванным из глубин темного Р'льеха! Где рыбоподобные существа танцуют и держат двор на протяжении бесчисленных эонов. Верно, Говард, я прочитал, как только покинул Сискейл, я узнал ужасную правду о Болотах и ​​призрачном порту Иннсмут, который их породил. Я знаю, откуда она родом из Говарда, и это не был какой-то загнивающий городок в Новой Англии. Она всегда ходила среди нас и всегда будет. Со временем в Сискейл пришло еще больше Маршей, и хотя никто больше ее не видел, я знал, что она была источником, из которого они возникли. Себастьян Марш, этот ужасный дьявол, взявшийся за ее работу, произносил свои молитвенные заклинания и дежурил в те нечестивые ночи, когда резвились рыбы-лягушки. Этот соленый ублюдок, сколько еще Говард? Сколько еще было взято? Теперь они ушли, Болота, ушли из Сискейла. Черт знает, где они оказались, но запомни мои слова, Говард, она все еще здесь, все еще здесь, в этом городе, все еще там, в глубинах моря, зовет, зовет любого дурака, который, по ее мнению, может ответить. Это зеркало! Я застыл, не в силах пошевелиться, эти ужасные глаза смотрели на меня с его водянистой поверхности, эта ужасная ухмылка запечатлелась на ее лице и эти глаза, такие знакомые, но такие чужие. Я побежал. Прости меня Господи, я побежал. Как бы мне хотелось стоять здесь и говорить вам, что я какой-то герой, положивший конец ее злу, я не могу. Я бежал и не оглядывался назад!»

Мужчина был в ярости, охваченный лихорадочной яростью. Теперь он даже не смотрел на меня, он смотрел мимо меня, из окна своего коттеджа, выходящего на пляж. Внезапно он потянулся вперед, схватил мои плечи своими когтистыми руками и вонзил их глубоко в мою плоть.

«Теперь ты принадлежишь ей, Говард, дочери Дагона, этой ужасной богине утонувших и бездны. Она придет за тобой. Точно так же, как она приходила за мной и за бесчисленным множеством других людей раньше. Я видел, как многие из них уходили в свое время, Говард, затянутые в соленый мрак. Ах, это ужасное, паническое выражение лица, когда они идут. Как они мечутся, кричат, булькают и молятся каждому морскому богу и дьяволу, которого только могут назвать, умоляя, чтобы хоть кто-нибудь услышал их и спас их несчастную душу. Но все это напрасно, Говард, несмотря на молитвы, просьбы и крики, волны Короля Ужаса поднимаются вверх, а ты опускаешься в соленые глубины. Только ты не умрешь, Говард, потому что ты Марш. Ты будешь жить, жить вечно. Живу, но желаю, чтобы ты умер. Жизнь с ужасными рыболягушками, которые когда-то были вашими человеческими родственниками. Твои мама и папа, и твой прадедушка, тот, кого ты считал мертвым и гниющим в земле десятилетиями, но он жив, Говард! Ох, как он живет! Он танцует и резвится со своими предками, и со своими предками, и со своими предками, и со своими предками!»

Он кричал сейчас. Он поднял меня со стула и подтолкнул назад к входной двери коттеджа.

«Уйди, Говард!» Покиньте это место, пока еще можете. Оставьте его, прежде чем он пробудит соленую воду в вашей крови, и вы больше не сможете сопротивляться его зову. Убирайся. Забудь о ней, забудь о Сискейле, сотри этот вечер из своей памяти и возвращайся домой. Женись на хорошенькой девушке, чья девичья фамилия не Уэйт, или Уэйтли, или Бишоп, или Гилман, или Элиот. Женись на красивой девушке, которая никогда не видела моря и никогда не хочет этого делать. Оставьте Говард, прежде чем она придет за вами! Я никогда не рассказывал тебе о худшей части той ужасной ночи, не так ли? Расскажу вам, как, укачивая на своих белых руках, она несла мяукающую, плачущую и испуганную фигуру этого ребенка. Младенец, все еще толстый и пухлый после кормления грудью матери. Она держала бедного младенца на вытянутых руках, и из зеркала эта ужасная рыба-призрак потянулась и схватила ребенка, потянулась, я говорю. Потому что в зеркале смотрело не отражение Ливинии, а ее муж. Тот, кого мы все думали, утонул в заливе той ночью. Это был Эбнер! Эбнер Марш. Этот ублюдок, внук Обеда, он не утонул, когда «Мискатоник» затонул, потому что его никогда не было на борту! Он совершил это путешествие обратно в глубины задолго до того, как Ливиния ступила на борт этого проклятого корабля. Он последовал за ней, последовал за этим кораблем, как акула следует за истекающим кровью моряком. Она взяла его с собой в Сискейл, чтобы пировать кровью англичан так же, как они пировали кровью жителей Иннсмута. Они были изгнаны, изгнаны из этого разрушающегося места за преступления, которые даже Орден Дагона считал кощунственными. Он был ужасным Говардом: несмотря на всю чешую, клыки и перепончатые руки, я мог видеть лицо того, что когда-то было человеком, смотрящего на меня из этого зеркала. Именно это посмотрел на меня, извращенного сына Отца Дагона и Матери Гидры. Он схватил ребенка и, в последний раз взывая к его матери, втянул его в водную поверхность зеркала».

Он поднес руки к лицу, из его единственного глаза текли слезы.

«О, сколько людей упало в это зеркало?» Сколько людей нужно кормить этому зверю? Я мог бы остановить ее, Говард, ты понимаешь? Я знал, кем она была, что она делала, но моя жажда этой фарфоровой кожи и этих мелово-белых бедер ослепляла меня и не позволяла мне увидеть дьявольщину, которую она сотворила с этим городом. Кровь этих заблудших душ тоже на моих руках!»

Он приблизился ко мне, так близко, что я почувствовала на своем лице его пропитанное ромом дыхание.

«Ты хочешь знать ужасную правду, Говард?» Даже после всех этих лет, всего этого ужаса и всех этих утонувших мертвецов, если бы она позвала меня сейчас, позвала бы меня в это самое мгновение, я бы ответил ей. Я бы пошел к ней и все такое, — он широко махнул рукой. «Эта Земля, эти люди и их жалкие жизни ничего для меня не значат. Я бы танцевал и резвился и жил бы вечно!»

Он начал истерически смеяться и, отстранившись от меня, выкрикнул последнюю команду: «Иди, дурак! Иди!»

И поэтому я побежал, выбежал из коттеджа и пошел по улице, смех Пикмана все еще эхом отдавался из темноты за его дверью. Я побежал прямо к железнодорожной станции Сискейл. Не могу припомнить, обращался ли кто-нибудь ко мне и спрашивал, почему я лихорадочно мчусь по городу, истекая потом. Мне посчастливилось успеть на первый поезд, отправляющийся в Барроу-ин-Фернесс, прыгнуть в него и броситься на сиденье. Кажется, я потерял сознание, потому что, когда я открыл глаза, я был далеко от Сискейла, далеко от Пикмана и той ужасной ночи откровений. Когда я сидел и ждал, пока поезд достигнет пункта назначения, я заметил, что рядом со мной на сиденье поезда был какой-то предмет. Схватил ли я его сам, когда бежал из коттеджа Пикмана, или он сунул его мне под мышку, прежде чем я побежал, я не могу сказать. Потому что на сиденье рядом со мной сидела Ливиния, по крайней мере, в ее нарисованном виде. Картину, которую я нашел в Скоуфелле, той самой комнате, где она предлагала кровь детей своему бесчеловечному мужу, комнате, где Себастьян Марш останавливался перед тем, как вернуться в море.

Оно у меня все еще есть. Он висит в потайном уголке чердака, который я прячу от жены и детей. Я навещаю ее каждый вечер, извинившись перед семьей. В конце концов, она тоже член семьи. Мы говорим, танцуем и говорим о временах, которые когда-то были и которые будут снова.

Зеркало!

Я должен найти Зеркало Дагона!

Кредит: Ник Лоу

Инстаграм