Мой друг в маске слона

Будет ли из него хорошая миска для хлопьев? Возможно, она слишком мелкая для миски с хлопьями. Лучше подойдет пепельница или миска для кошки.

«Джонсон, ты слышишь?» Голос приглушенно раздался с другой стороны двери.

— Копирую, Брэдли. Статичный голос Джонсона стал прелюдией под трель рации.

«У меня есть твердые пятьдесят, утверждающие, что это пустяки». Сказал офицер по ту сторону двери.

— Ты нашел морозильник?

«Да, это прямо здесь».

«Я ни на что не ставлю, ты, наверное, уже открыл его».

"Думаешь, я бы это сделал? Ради этого я поднял свою задницу с кровати, я хочу, чтобы это было хотя бы интересно". Сказал офицер Брэдли.

"Парень выглядел очень обеспокоенным, когда позвонил... Ладно, черт с ним. Пятьдесят, если что. Всё что угодно".

"Хорошо, у меня хороший завтрак! Откроюсь через три, два... один", - от дверной коробки оторвалась печать дверцы морозильной камеры. Офицер Брэдли казался силуэтом в ослепляющем луче фонаря. Я не мог разглядеть детали его лица, но мог представить.

«Что это будет?» — спросил Джонсон по радио. Брэдли ничего не сказал. Его свет начал трястись.

«Да ладно, кто разбогател?… Брэдли?» Беспокойство Джонсона дрогнуло в его шутке. Брэдли не ответил на вопрос, но ответил тихим голосом.

— Я… я думаю, они живы.

август 2015 г.

Золотистая кукуруза пролилась на мой поднос соленым маслянистым блеском. Зеленую фасоль окунули в неглубокую лужу с куриным бульоном, чесноком, нарезанным кубиками луком и беконом. Бобы заявили о своем присутствии аппетитным паром. Кучка картофеля шлепнулась на поднос и была вдавлена ​​в кальдеру задним концом поварской ложки. Ямка была заполнена небесно-коричневой подливкой. Последней была свинина. Свинина с нежностью пудинга и вкусом гавайского меда. Каждый кусок мяса был настолько свежим, что возникали слухи, что мясо было забито на кухне. Я тоже им поверил. Обед был лучшей частью католической школы Св. Иуды. К сожалению, за этим последовало худшее.

Когда наши животы были набиты до краев, нас отправили на перемену во двор школы. Свежескошенная трава отравляла воздух. Лето все еще было жарким в начале учебного года, и солнце ярко жгло мне глаза. Этот день был создан не для меня. В мои дни шел дождь, и мы могли пойти в библиотеку, чтобы насладиться тишиной, пока говорящие мальчики выплескивали свою энергию в спортзал. Но такими днями правили говорящие мальчики. Они визжали и визжали, когда в воздухе торпедировали кикболы и свистящие шары. Остальные девочки, которые не были заинтересованы в присоединении к мальчикам, обычно толпились у здания школы, рассказывая анекдоты и сообщая друг другу последние сплетни. Я бы слушал, повернувшись к ним спиной. Всякий раз, когда я слышал что-то особенно пикантное, я подписывал свой ответ близко к груди, чтобы они не видели. Мне хотелось бы повернуться и поделиться всеми услышанными сплетнями, преимуществами того, что меня не замечают. Я знал, что Даррен нашел выпивку своего отца и планировал принести бутылку в школу на этой неделе. Я знал, что Бьянка поссорилась со своей мамой накануне вечером, потому что у нее не получалось по математике. Я предполагал, что они получат от этого удовольствие. Возможно, они бы даже стали моими друзьями, если бы поняли меня, но они этого не сделали, никто не стал бы.

На школьном дворе стало непривычно тихо. Группа мальчишек сгрудилась у забора, отделявшего нас от леса. То, что они увидели, привлекло их внимание, и они зашили им рты, по крайней мере, до тех пор, пока они не убежали, чтобы хихикать небольшими группами. Не всех из них так забавляла тема за забором. Большинство выглядело растерянным, но некоторые даже выглядели обеспокоенными. Постепенно стайка детей возвращалась к своим повседневным играм, пока я не смог взглянуть на то, что их так интересовало. По другую сторону забора, притаившийся в тени леса, сидел мальчик.

Он смотрел каждому мальчику в глаза, когда просил их поиграть. Это было похоже на мольбу, отчаянную попытку найти друга. Но мальчиков это не волновало, как они могли? Мальчик в лесу говорил на языке, которого они не понимали. Как и я, он говорил вообще без языка. В этой школе было одиноко говорить. В восьмом классе было тяжело находиться в одиночестве. Увидев его, я почувствовал, что мы можем быть там вместе.

Когда последний мальчик отошел, я подошел к забору. С каждым шагом я чувствовал все большую смелость и все большую надежду на то, что наконец-то у меня появится друг.

«Я не могу с тобой разговаривать, мне нужны нормальные друзья».

Эти слова эхом отозвались в моменты, когда у меня возникало такое же желание в прошлом. Но на этот раз должно было быть иначе. Он был похож на меня, он меня поймет.

– Разве ты не заразна, Холли?

Я покачала головой и попыталась отогнать прошлое, как рой пчел, но они продолжали жалить.

— Что ты делаешь со своими руками, чудак?

«Уходи, люди тоже подумают, что я странный, если ты будешь рядом со мной».

«Бог специально сделал тебя сломанным?»

Я застрял на полпути к забору. Все звуки школьного двора исчезли за этими словами. Это была глупая идея. Никто не хотел быть моим другом. Почему я вообще зашёл так далеко? Какая трата. Я повернулась, чтобы вернуться и притвориться, что я такая же, как другие девушки. Мне хотелось улыбаться, когда они улыбались, и смеяться, когда они смеялись, не смущаясь, что они меня видят, но голос моей мамы прорвался сквозь толпу.

«Она просто застенчивая».

Я знал, что в тот день она не была нашим руководителем. Если бы она была, девочки не говорили бы так громко, а мальчики не играли бы так усердно. Чиппер, как шепотом называли ее другие дети, носила эту форму сержанта-инструктора. Из тех монахинь, которые треснут линейку по костяшкам пальцев, если ты плохо себя вела в ее лучшие годы. Однако главной причиной, по которой она получила клеймо «Чиппер», был небольшой скол, отсутствующий на ее переднем зубе.

«Она просто застенчивая», — прозвучал в моей голове ее голос.

Ее крылатая фраза, когда кто-нибудь спрашивал обо мне. Почему она не разговаривает? Она просто застенчива. Что с ней случилось? Она просто застенчива. Это было более простое объяснение, чем правда. Менее постыдное заявление, чем правда: я таким родился. Но я не застенчив или, по крайней мере, отказываюсь быть застенчивым. Я закрыл глаза и сделал первый шаг к мальчику. Во дворе стало немного тише, когда другие дети покинули территорию вокруг мальчика в лесу. Когда я почувствовал, что палящее солнце скрылось за тенью деревьев, я остановился и подождал немного.

«Я не стесняюсь», — подумал я про себя, но прежде чем у меня хватило смелости открыть глаза, забор задребезжал.

Стук цепного забора прекратился, когда он услышал топот ног, касающихся земли. Шаг за шагом он приближался, пока я не услышал прямо перед собой его тяжелое, хрипящее дыхание. С последним заверением я открыл глаза. Я сразу понял, почему другие дети избегали его.

Он был большим. Гораздо крупнее, чем другие мальчики в нашем классе. У большинства мальчиков только начинали расти первые волосы на предплечьях, в то время как его предплечья уже были покрыты шерстью. На поясе у него висела кожаная фляга. Его грудь и плечи стояли на уровне моих глаз и были заметно широки даже под рваной серой курткой. Волосы даже начали прорастать на его шее, прямо под белой маской, — деталь, которую я не заметил во дворе. Маска слона, сделанная дешево, прижималась к его лицу единственной эластичной веревкой, которая проходила по выветренной ямке вокруг его головы, прежде чем исчезнуть в пещере капюшона его серой куртки. В центре, где должен был быть ствол, была только дыра. Неровные края пластикового отверстия окружали пустоту, слишком глубокую, чтобы можно было рассмотреть хоть какую-то деталь его лица. У меня сбилось дыхание. Этот человек мог причинить мне боль, или забрать меня, или сделать что-нибудь еще, что он хотел, и я был бы беспомощен. Я мог во всю глотку кричать о помощи, но из моих перенапряженных голосовых связок вырвался только напряженный вой. Никто этого не услышит. Черт, я даже не был уверен, что он это услышит. Я знал, что мой единственный выход — бежать, но когда я оглянулся, чтобы спланировать побег, он поднял руку.

Он показал мне сухую, мозолистую кожу своей ладони. Некоторое время оно оставалось висящим в воздухе, прежде чем он медленно поднес ко мне кончики пальцев. Они мягко приземлились мне на горло. Каждый из его пяти отпечатков пальцев тщательно царапал вверх и вниз. Я хотел что-то сказать, но не мог пошевелить руками. Я попыталась вырвать что-нибудь изо рта, но почувствовала только, как мое горло напряглось под его прикосновением. Наконец он убрал руку и подписал одно слово. Слово, которого я не слышал от кого-либо. Слово, которое отключило все сигналы тревоги, звучавшие в моей голове.

«Красиво». Он подписал.

Октябрь 2023 г.

Пруд был не шире двенадцати футов и пах ладаном и сладкой лакрицей. Трава вокруг пруда выросла высокой и что-то скрывала на другом берегу воды. Между пучками травы неподвижно лежала на земле дымчато-серая фигура. Я думал, что это выброшенная шуба, пока не заметил два глаза-бусинки, устремленные на меня на белой конусообразной голове.

— Что это, Холли? — спросила Эбигейл.

Мне понравился звук ее голоса. То, как он спотыкался от одной ноты к другой без руководства. Она использовала его только тогда, когда мы были одни, поэтому я знал, что ее брат уже отважился выйти за пределы слышимости. Тем не менее, это было противоречиво. Хоть мне и нравился наш секрет, он был слишком замечательным, чтобы не поделиться им, но она упорно отказывалась это делать.

«Я думаю, что это опоссум». Я подписал.

"Боже. Думаешь, он болен? Должны ли мы ему помочь?" — спросила Эбигейл. Ее руки тревожно царапали джинсы.

«Может быть, он просто притворяется мертвым?» Я подписал. Словно по команде ворона приземлилась прямо за головой опоссума и скрылась в траве. Когда воронья голова всплыла на поверхность, она оказалась вместе с ниткой красных скользких внутренностей. Он хлопал клювом по внутренностям, пока не откусил кусок, а остальные шлепнулись обратно на землю. Губы Эбигейл искривились в шокированном отвращении.

«Метод». Я подписал. Эбигейл ткнула меня локтем и рассмеялась — самый чудесный секрет из всех.

"Холли! Вы двое должны оставаться рядом! Возьмите Эбигейл и следуйте за звуком!" Лукас, старший брат Эбигейл, позвал меня прежде, чем в воздухе пронзил металлический скрежет. Ему было около двадцати трех лет, на два года старше нас с Эбигейл. Он не стал бы старше, если бы продолжал заниматься рэкетом. Эбигейл наблюдала за раздражением на моем лице и ждала, пока я передам сообщение.

— Твой брат идиот. Я подал ей знак прежде, чем взял ее за руку. Мы бросились через лес к Лукасу. Пока мы бежали, я все время думал об опоссуме. Даже после того, как ворона вырвала его внутренности, я мог поклясться, что она моргнула.

Когда мы вышли из леса, Лукас сжимал сетчатый забор обеими руками и быстро тряс его. Он остановился только тогда, когда я ударил его быстрым шлепком по плечу.

«Эй, какого черта!» Он сказал.

"Вы ведь знаете, что это незаконно? Вы пытаетесь попасться?" Я подписал. Он коротко взглянул на Эбигейл, которая сосредоточилась на наших губах.

"Кто? Здесь никого нет. Птицы собираются нас выдать? Или, может быть, белки". Сказал и подписал.

Впервые за много лет я выглянул за пределы цепного забора. Напротив заросшего школьного двора стояла хижина, которая когда-то называлась католической школой Святого Иуды. В детстве мне всегда казалось, что школа имеет форму несвежего квадратного бублика. Бесплодный двор-дыра был окружен унылыми коридорами и классами. Он был разделен на четыре части, каждая из которых имела свои особые достопримечательности. На южной стороне был главный вход. На восточной стороне есть кафетерий и библиотека. На западной стороне располагались бассейн и тренажерный зал, а на северной, той стороне, на которую мы смотрели, был театр. Крошечная входная дверь выглядывала из-под крыши театра, словно робкий ребенок.

После инцидента школа попыталась успокоить родителей, вложив значительные средства в безопасность. Все стекла были усилены, и каждое окно укреплено стальными решетками, но было уже слишком поздно. Родители и их драгоценные деньги на обучение уже переехали вместе со своими детьми в конкурирующую католическую школу на севере штата. Св. Иуде пришлось поддаться влиянию виноградных лоз и непогоды. Труп больше напоминал заброшенную тюрьму, чем школу

— Или, может быть, это сделают крысы. - прошептал Лукас. Эта мысль заставила мой позвоночник дернуться.

«Надеюсь, все, что вы ищете, того стоит». — сказал Лукас, протопывая для нас тропу через высокую траву по пояс.

Это было.

Мы обошли здание школы, чтобы добраться до входа с южной стороны. У входа стояла фигура. Он сидел у входной двери, одетый в серую куртку. Я почувствовал, как одновременно сжались все мышцы моего тела. Эбигейл повернулась, чтобы спросить, что случилось, и все, что я мог сделать, это указать на фигуру. Она тут же похлопала Лукаса по плечу, чтобы привлечь его внимание к загадочному мужчине. Увидев нас, фигура легко поднялась на ноги. Оно помахало. Дикая волна с хлопающими руками, как у трубочистов в автосалонах. Затем он сбросил капюшон. К моему облегчению, маски не было. Только лицо, мальчишеское лицо. Лицо, которого я никогда раньше не видел, и, судя по выражению лица Эбигейл, она тоже. Лукас повернулся к нам, закатив глаза, и указал на мальчика.

Ему не могло быть больше шестнадцати. Его темные волосы хаотично развевались на макушке его стройного тела. Его кожа все еще была покрыта красными пятнами половой зрелости, а над губой было его самое ценное сокровище. Корона из десяти лохматых волосков.

— Лукас!… Дамы. Он сказал это со всем обаянием, на которое способен мальчик, тонущий в одеколоне из супермаркета. Эбигейл вынула слуховые аппараты из ушей и спрятала их в карман. «Они даже не особо помогают», — сказала бы она, если бы я спросил, почему, но я знал, что это неправда. Я перестал спрашивать и просто заверил ее прикосновением к спине.

— Стиви, где твой брат? Лукас выстрелил в ребенка.

"Его сегодня вечером вызвали на работу, но не волнуйтесь. Я проведу нас в целости и сохранности, я как уличные мальчики в зданиях". - сказал Стиви.

"Я не вижу снаряжения. Твой брат должен был принести снаряжение". — спросил Лукас.

"Эх, кому это вообще нужно. Это не может быть так сложно." — заявил Стиви. Лукас смахнул усталость со лба.

«У вас есть лицензия?» — спросил Лукас.

«Я получил его пару месяцев назад, спасибо, что спросили».

— Тогда поезжай домой. - сказал Лукас. Он прижался плечом к двери.

«Я не могу…»

Лукас распахнул металлическую дверь с шумом, сопровождаемым грохотом алюминиевых банок по бетонному крыльцу.

«Я пил». Стиви закончил.

Запах застоявшейся, затхлой воды наполнил здание. Лужи покрывали кафельный пол и росли ритмично. Вход шел перпендикулярно коридору южной части. На их пересечении стоял ящик с трофеями, из которого можно было увидеть только разбитое стекло.

Последние пару недель перед закрытием школы прошли как в тумане. Учителя сначала пытались сохранить иллюзию безопасности, но по мере того, как коридоры становились все более пустыми, они отказались от этого. Все были напуганы, кроме меня. Я просто совершал движения, пассажир в собственном теле. Когда я вернулся в руины школы, я мог только задаваться вопросом, действительно ли оно того стоило. Где я вообще имел это в последний раз? Может быть, мой шкафчик? Это было такое же хорошее место, чтобы провериться в первую очередь, как и любое другое. Я просто хотел уйти оттуда как можно скорее. Я больше не был пассажиром, я чувствовал страх.

«О чем ты думаешь?» Эбигейл подала мне знак, пока мы шли по коридору. Казалось, она всегда знала ответ, она читала его ясно, как день, на моем лице. И все же она хотела знать, что я скажу.

«Все так, как я помню». Я подписал ей знак с улыбкой. Проходя мимо шкафчика за шкафчиком, я заметил, что на каждом есть вмятина. Вмятина размером с мяч для софтбола возле защелки, из-за которой они были приоткрыты через тончайшую трещину. Чем дальше мы шли, тем больше я замечал в вмятинах пятно или мазок коричневой крови. Когда мы свернули за угол на восточную сторону, я услышал грохот позади нас. Я обернулась и не увидела ничего, кроме мокрой плитки на полу и сломанных шкафчиков, мимо которых мы прошли с тех пор, как свернули за угол.

— ...правда, дамы? — крикнул Стиви, прежде чем развернуться, чтобы посмотреть на нас, и пошел назад. К этому моменту я почти забыл, что они с Лукасом рыдали друг другу впереди нас. Он ждал ответа, пока алкоголь, разлившийся по его тонкому, как мизинец, телу, заставил его забыть о своих наземных ногах. Неужели они тоже услышали грохот?

— Он что-то сказал? Эбигейл подписала мне контракт. Стиви охватила паника. Он закрыл рот от нашего взгляда.

"Чувак, нельзя приводить глухих. Они пострадают. Что с тобой, черт возьми, не так?" Сказал он Лукасу, который ткнул его локтем в ребра.

— Холли немая, придурок, она тебя слышит.

Стиви затаил дыхание, прежде чем издать тихий, растерянный смешок про себя. Он отстал от Лукаса, чтобы скрыться из его поля зрения. Затем он поднял руку и изобразил, будто держал что-то направленное прямо на меня. Затем он опустил большой палец вниз, словно нажимал кнопку отключения звука на пульте телевизора. Он подмигнул и повернулся, чтобы догнать Лукаса.

— Она просто застенчивая, — снова раздался голос моей матери. После этого случая я научился с этим не спорить.

Эбигейл потянула меня за рукав рубашки и указала на шкафчик рядом с нами.

«Это заканчивается». Она подписала.

Как и другие до него, он был помят и залит кровью, но каждый шкафчик за ним, как ни странно, остался нетронутым. Еще более странно то, что этот шкафчик был моим. Я открыл его.

— Вы нашли то, что искали? — спросил Лукас, но все, что было в моем шкафчике, — это леденящие кровь слова на задней стене, гласившие: «ТЫ ОБЕЩАЛ».

Я побежал так быстро, как только мог, назад по тому пути, по которому мы пришли. Я завернул за угол, пролетел через вестибюль и врезался всем своим весом в дверную ручку, но она не сдвинулась с места. Двери были заперты. Металлическая цепь обвивала дверь и закрывалась навесным замком.

Май, 2016 г.

Шелли отставала на длину травинки, а до финишной ветки оставалось всего несколько дюймов. Это все равно была чья-то гонка. Дождь омыл школьный двор тем утром. Из мешков, сложенных между садовым сараем и забором школьного двора, просачивался запах горшечной почвы. По мешкам скользила колония улиток, готовых вступить в улиточную гонку. Мою всегда звали Шелли, как и всегда. Я думал об этом как о главной роли в бродвейской пьесе, хотя каждая из них сама по себе актриса, все они хотели быть Шелли. Транклесс не дал имена своим улиткам. Он также никогда не называл мне своего имени. Так что, на мой взгляд, он стал Безхоботным из-за дыры в маске слона. Это было достаточно уместно. Транклесс тоже никогда не давал своим улиткам имя. Вместо этого он дал им шанс. Когда он нашел улитку, которая ему понравилась на этот день, он сделал надрез в раковине ногтем большого пальца. Для него это было так же обыденно, как пожать руку. Легкость, с которой он расколол их панцири, вызвала у меня тошноту. Когда мы впервые начали гоняться на улитках, я спросил его, почему он это делает, но ответ был прост. Подобно дыре в его маске слона и трещинам на костяшках пальцев, ему просто нравилось, чтобы они были сломаны, как и мы.

После многих гонок на улитках мы разработали систему. Мы по очереди аплодировали нашим улиткам, обычно по двое. Я бы хлопнул дважды. Он аплодировал дважды. Это была блестящая идея по своей концепции. Чапароны слышали только непрерывные хлопки одного ребенка, но на практике мы так и не выбрали правильный момент. Неловкая пауза между нашими аплодисментами была до смешного очевидна даже после целого года попыток. Мы перестали стараться сделать это убедительным, и это стало всего лишь глупой традицией, пока мы наблюдали, как улитки бегут марафон длиной в фут, меня часто больше поглощал ритм, чем сам забег.

«Посмотри». Он подписал.

Мне пришла в голову идея оторвать кусочек сочного помидора от обеденного сэндвича и положить его в карман, чтобы использовать его в качестве мотивации после финишной ветки. Каким бы разочарованием ни было превращение моего BLT в BL, оно того стоило. В нем участвовали не только обе улитки, но и грызущий ногти. Шелли вырвалась вперед, оставив до конца всего дюйм. Я зааплодировал и отчаянно махнул ей рукой. Он сделал то же самое со своей улиткой, которая начала отставать, но было уже слишком поздно. Шелли перелезла через ветку и взяла золото с минимальной вероятностью. Я вскочил и аплодировал на весь двор, чтобы услышать пик проявленного атлетизма. Я наклонился, чтобы посмотреть на маленькую олимпийку, пока она забиралась на свой восхитительный красный приз.

ХВУЛ.

В одно мгновение Шелли и помидор оказались под коротким каблуком черной кожаной туфли. Туфля моей матери. Я взглянул на ее привычку, чтобы увидеть ее лицо, и был потрясен, увидев, что она нисколько не рассердилась. Ее щеки покраснели от страха. Она схватила меня за руку тисками. Кончики ее пальцев впились в мою кожу настолько глубоко, что остался синяк, но я все равно пытался с этим бороться. Я знал, что нам запретят заходить за садовый сарай. Не имея другого места, где можно было бы спрятаться на открытом школьном дворе, я не думал, что когда-нибудь увижу его снова. Это означало, что больше не будет гонок на улитках, не будет собираться жимолость из куста, выросшего за забором, не будет больше друзей. Я бы снова стал изгоем. Тихий ребенок, которого никто не понимал. Сломанная девочка. Поэтому я продолжал бороться, что только еще сильнее усилило хватку моей мамы. Она дунула в свисток на шее.

"Всем войти внутрь! Зайти внутрь!" Она закричала. Я боролся, пока меня не затащили обратно в здание школы, и дверь за нами не захлопнулась. За ним был запечатан единственный человек, который приносил мне радость.

В школе было такое ощущение, будто она была заблокирована до конца дня. Монахини следили за коридорами между занятиями, и никому не разрешалось пользоваться туалетом без сопровождения взрослых. Когда день подошел к концу, я лег на трибуны у бассейна. Это был крытый бассейн, соединенный со спортзалом единственной двойной дверью. Жгучий запах хлора очистил мою душу после особенно тяжелого дня. В тот день послешкольные мероприятия были отменены, поэтому не было слышно плесканий команды по плаванию или пронзительного стрекотания теннисных туфель из спортзала. Были только я и успокаивающий гул струй воды в бассейне. Большую часть времени я проводил, глядя вверх через люк на крыше. Облака, птицы и самолеты входили и выходили из стеклянной рамы. Если я не смотрел на небо, то восхищался мерзостью на стене. Фреска, написанная художественным видением слепой обезьяны, окрасилась перламутровой белой краской. Я предположил, что это должен был быть коллаж с изображением профессиональных пловцов, но подумал так только потому, что самая центральная фигура имела отдаленное сходство с изображением Майкла Фелпса, которое я видел однажды.

— Что ты еще здесь делаешь? — раздался скрипучий голос из дверей спортзала. Дворник с тонкой седой бородой и возрастными пятнами на голове сгорбился над мусорным баком на колесах, как ходунки. Он не был обычным дворником, которого я видел в течение школьного дня. Должно быть, он был частью вечерней команды.

«Который час?» Я подписал, но он продолжал смотреть на меня. Конечно, он не понял. Я практически мог слышать обвинения, крутящиеся в его голове. Я вскинул руки вверх и прошел мимо него. Я услышал скрип его мусорного бака, волочившегося за мной по дороге стыда к главному входу.

«Я знаю твое лицо, маленькая девочка!» Он сплюнул, когда я распахнул дверь.

Фасад школы был пуст. Если не считать случайного пения птиц, здесь было тихо. Была липкая жара, и начал накатывать запах дождя. Вышел и пошел вокруг здания к парковке. Стоянка была пуста, если не считать одной машины. Мои матери. Она ждала меня? Мысль о том, что ей придется ждать так долго, заставила меня бояться садиться в машину и получать выговоры. Выйдя на парковку, я мельком увидел фигуру, стоящую на школьном дворе. Это был Транклесс с флягой на бедре. Он жестом пригласил меня подойти к нему.

— Я должен тебе кое-что показать. Он подписал. Я был в восторге. Весь день я думал, что, возможно, больше никогда не увижу своего друга. Не долго думая, я перепрыгнул через забор и подошел к нему.

«Где это?» Я подписал.

— Прямо за садовым сараем, но ты должен мне кое-что пообещать.

«Что угодно». Я подписал с улыбкой.

— Ты не можешь никому об этом рассказывать. Я колебался, но пообещал с улыбкой. Он кивнул и снял крышку со своей фляги. Затем он повел меня за сарай.

Октябрь 2023 г.

"Какого хрена, чувак? Вы все должны перестать со мной трахаться, чувак, это не смешно!" Стиви заскулил. Я был в недоумении. Мы были там только что, открыли дверь всего несколько минут назад и за этот небольшой промежуток времени уже были прикованы к ней. Я прижала замок к ладони. Было тепло. Кто-то запер нас. Он запер нас. От этой мысли у меня закружилась голова, когда я осознал опасность, в которой мы оказались. Эбигейл коснулась моего плеча.

— Есть ли другой выход отсюда? Она подписала. Я проглотил тошнотворное чувство, когда увидел ее, и сдерживал его достаточно долго, чтобы подумать. В каждой из трех остальных секций был хотя бы один выход. В столовой и библиотеке на восточной стороне было по одному. В театре в северной части был один, а в бассейне и спортзале в западной части - по одному. Я встал и повернулся к группе. Лукас ломал голову над каким-то планом. Стиви ходил и клялся Богу, что бросит пить, если выйдет оттуда целым и невредимым. Я договорился с Эбигейл и Лукасом о других выходах. Стиви отчаянно хотел это знать, но Лукас лишь сказал ему следовать за ним. Мы прокрались обратно в коридор. Лукас возглавлял стаю, а мы с Эбигейл следовали за ним. Каждый из нас внимательно следил за каждой дверью, мимо которой проходил. Стиви остался позади нас, как ему было сказано, и сосредоточился на прохождении по натянутой веревке полоски синей плитки на полу. Это была бесполезная задача, но мне пригодилось все, чтобы держать рот на замке.

Лукас заглянул в тонкое стеклянное окошко на первой двери класса за моим шкафчиком и вздрогнул.

Он снова посмотрел на нас с Эбигейл и покачал головой. Хотя я не смог устоять. Я закрыла глаза ладонями и посмотрела внутрь. Крысиная лапа царапала плиточный пол. Не отчаянное царапание, а разворачивание и складывание лап в устойчивом ритме. Плитка, казалось, просто мешала ему в когтях. Кровь залила уголки рта крысы. Его ухо отмахнулось от стаи мух, убежденных в его смерти, и они должны были быть правы. Крысу разрезали пополам. Из открытой раны внутренности животного высыпались в яму позади него. Все, что торчало из дыры, — это обнаженные металлические зубы медвежьего капкана в багровой ухмылке. Несмотря на мрачное зрелище и безошибочный запах смерти, сочащийся из-под двери, я не мог отвести взгляд от крысиной лапы. Это сигнал бедствия. Я хотел немедленно избавить его от страданий. Страдания были худшей частью. Я набрался смелости уткнуться носом и сделать это, но как раз перед тем, как повернуть дверную ручку.

СНЭП.

Позади меня послышался пронзительный крик. Ноги Стиви не было. Он проломил хрупкую синюю плитку на полу и вонзил зубы в голень мальчика так глубоко, что можно было почувствовать вкус костного мозга. Из дыры рвался железный запах крови. Стиви схватил его за икру побелевшими костяшками пальцев и закричал так сильно, что разорвал его голосовые связки на куски, но даже сквозь крики я что-то слышал. Звук эхом отразился от входа в школу и рикошетом донесся до меня из-за угла. Тяжелые, размеренные шаги.

Я упал на колени возле ямы и попытался открыть ловушку. Как только я увидел брешь в челюстях ловушки, мои руки скользнули в кровь Стиви, и она захлопнулась на ране, вызвав еще один крик из его горла. Тем не менее, шаги приближались, пока фигура не свернула за угол. Маска белого слона без хобота все еще была привязана к его лицу. Он стоял ростом с дверной косяк. Его грудь была широкой, как решетка грузовика. С силой буйвола он бросился прямо на нас. Та же самая кожаная фляга резко качнулась у него на бедре. Я дергал ловушку снова и снова. Меня не волновало, что мне придется работать челюстями капкана, пока он не откусит Стиви ногу. Ему нужно было освободиться, нам нужно было выбраться оттуда.

Эбигейл дернула меня за рубашку и закричала, и слезы ужаса текли по ее щекам. Чудовищный мужчина находился всего в нескольких футах от нас, когда Лукас схватил меня за рубашку и отбросил от ноги Стиви. Когда я поднялся на ноги, Транклесс уже стоял прямо за мальчиком. Черные прорези для глаз в маске были направлены прямо на меня. Он поднял руку в воздух и помахал тонким приветствием. Я был заморожен. Все, даже Стиви, на мгновение замерли. Транклесс двинулся с места первым. Он осторожно обхватил рукой голову Стиви и выдавил место для среднего пальца в глазнице. Стиви завизжал, чтобы он остановился, но все, что он умолял, — это дать ему возможность заткнуть рот фляги. Он влил жидкость в горло Стиви, а затем выдернул ее обратно. Пока Стиви кашлял и заикался, мужчина обхватил пальцами нижние зубы Стиви и напрягся, потянув за нижнюю челюсть.

«Нам пора идти», Лукас выдернул меня из паралича, и мы помчались по коридору под приглушенные мольбы Стиви и нырнули в первый дверной проем, который не был похож на класс, но прежде чем мы успели закрыть дверь, пронзительные крики внезапно затихли в хлопке.

Я растянулась на полу и провела руками по зудящему ковру. Царапины было достаточно, чтобы напомнить мне, что я чувствую, что дышу. Потолок надо мной был облицован плиткой. У некоторых были выступающие животы с водой. Большинство из них были покрыты коричневыми пятнами, похожими на пятна от кофе. Я считал пятна в такт громовому метроному за ребрами. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Семь. Восемь. Девять… десять…

Лукас уже собрался достаточно, чтобы осмотреть комнату. Единственными звуками были его шаги и грохот прикованных выходных дверей. Я зажмурил глаза и глубоко вздохнул, прежде чем сесть и осмотреться. Компьютеры были расставлены на двух длинных столах в дальнем углу комнаты. Просто дорогие пылесборники без питания. Рядом стояла группа организованных столов и стульев. Остальная часть комнаты была занята книгами. Островки и острова прочных деревянных книжных полок, каждый из которых набит проклятиями бывших посетителей школы. Все это приобрело приятный запах старой бумаги. На ковре в конце ближайшего острова была вмятина. Отчетливый отпечаток книжной полки, где ее не было. Лукас усмехнулся, как будто понял кульминацию несмешной шутки.

— Он помахал тебе рукой. Он сказал. Мне не нужно было на него смотреть. Я чувствовала на себе его горящие глаза.

«Ударь кулаком по шкафчику, и теперь он машет тебе».

«Я не знал». Я подписал. Я попыталась сдержать слезы, но они уже начали собираться.

"Кто он? Я уверен, ты это знаешь, не так ли?" Он зарычал. Я мог только взглянуть на него. Его гнев горел, но дрожащая губа показывала, что огонь разжигался страхом. Я ничего не мог сказать. Конечно, я понятия не имел, что он будет здесь, но если бы я сказал им, кто он такой, бросили бы они меня? Единственный друг, который у меня когда-либо был, бродил по коридорам, залитым детской кровью. Я снова буду один. Такое ужасное место.

"Ты убедила нас прийти сюда. Ты хотела что-то получить и ты чертовски уверена, что получила это, не так ли? Чем мы заслужили это, Холли?" Я яростно затряс головой, чтобы уклониться от его обвинений. Лужи в моих глазах переполнились прежде, чем Эбигейл увидела, что происходит, и прыгнула между нами.

"Лукас. Мы застряли здесь. Мы все трое, и если мы хотим выбраться, мы не можем быть мудаками. Нам нужно немного доверия. Хорошо?" Эбигейл подписала ему знак. Лукас проглотил часть своей ненависти и мыслей. Его сестра всегда была его слабым местом.

— Хорошо, но ей нужно дать мне повод. Он посмотрел мимо Эбигейл и снова на меня.

«Почему мы здесь?» — спросил он. Правда теперь звучала так абсурдно. Я должен сказать им, что из-за меня связали нас с убийцей и убили мальчика из-за глупого школьного проекта, сделанного более десяти лет назад? Я не мог заставить свои руки ничего сказать.

«Она просто застенчивая», — слова матери эхом отдавались в моей голове. Единственные слова, которые я помню, она произнесла. Лукас усмехнулся и ушел от нас. Эбигейл села рядом со мной и положила свое плечо и голову на мое.

"Мне жаль его. Ты действительно не знаешь этого монстра, не так ли?" Она подписала. Мне хотелось рассказать ей все. Мне всегда хотелось рассказать ей все, но я не мог расправиться с узлом страха, который сжимался у меня в животе при мысли об этом. Один, такое ужасное место.

«Я не знал. Я не знал». это все, что я мог подписать.

«Я здесь». – повторила она мне успокаивающим шепотом.

— Холли, возьми Эбигейл и приходи сюда. — потребовал Лукас. Я собрался, как мог, и привел Эбигейл. Лукас стоял у открытой двери. То, что находилось по ту сторону двери, было слишком темно, чтобы быть выходом. Слишком темно. Лунного света проникало в окна библиотеки ровно настолько, чтобы увидеть лестницу, ведущую вниз. Бетонная лестница резко обрывалась у ватерлинии, настолько спокойной, что ее можно было принять за замерзшую.

Сначала мы были обеспокоены, но поняли, что какие бы микроскопические ужасы ни плавали в затопленном подвале, они были ничем по сравнению с теми, что таились в коридорах. Эбигейл спустилась первой. Она держала слуховые аппараты в кулаке над головой, а другой рукой схватила Лукаса. Затем он протянул мне свободную руку. Я колебался.

«Доверие». Он сказал. Это слово вызвало у меня тошноту, но я взял его за руку и заместил следы, закрыв за собой дверь.

Вода поглотила нас с ног до моря. Вокруг нас была тьма. Все мое существование было холодным холодом, пронизывающим мой позвоночник, шлепаньем ног и хваткой Лукаса на моем запястье. Все, что я мог сделать, это следовать за его тягой. Я взмахнул свободной рукой в ​​воздухе, пытаясь определить, где мы находимся, пока она не столкнулась с огромным танком. После того, как я слепо ударил по нему костяшкой пальца, он зазвенел глухим звуком. Лукас резко дернул меня за руку, и в то же время что-то обвилось вокруг моей ноги и споткнулось. Я тряс руками под водой, чтобы не погрузить голову в зараженную болезнью воду. Как только я восстановил равновесие, я пнул вещь, от которой я споткнулся, себе в руку. Когда всепоглощающая тьма завладела моим зрением, я провел по ней пальцами, чтобы узнать, что это было. Неподвижная змеевидная форма заканчивалась открытым ртом с заклепками вместо губ. Шланг, как я понял. Я также понял, что меня больше не тянут. На моем запястье не было пальцев. Лукас отпустил.

Петли заскрипели изнутри комнаты и закончились закрытием двери. Моим первым инстинктом было плюнуть. Чтобы запустить звуковую сигнальную ракету для спасения, но как только я поднял руки, я услышал что-то еще. Два хлопка. Я знал, что это были не они, звук был слишком густым, слишком ожидаемым. Транклесс ждал, пока я внесу свою роль. Я молчал. Мои ноги были прикованы к полу, и я надеялся, что Эбигейл и Лукас сделают то же самое, где бы они ни находились. Что-то вошло в воду, и я сжал каждый мускул на лице, чтобы не вырваться вскрик. Вода через мгновение успокоилась.

Хлоп… хлоп…

Мои нервы заставляли каждую мышцу моего тела бежать. Моя решимость терялась, но прежде чем она полностью рухнула, я мысленно убежал. Я думал о том, как мы с Эбигейл нашли выход из этой школы. Я подумывал покинуть это место в облаке пыли за нашими шинами и пойти на концерт. Эбигейл любила концерты. Толпа барабанила в землю, динамики гремели, пока музыка не загремела у нее в груди. Звук был настолько всеобъемлющим, что даже не имея ушей, она могла его услышать. Я представил, как танцую с ней в толпе. Это было одно из мест, где мы чувствовали себя причастными. Как будто мир был создан для того, чтобы вместить нас. Как будто я был не один.

ХЛОП, ХЛОП.

Этот звук вывел меня из раздумий, ударив по барабанной перепонке. Я вскрикнула и попыталась убежать, но его руки быстро сдавили мне плечо. Он потащил меня за собой через воду. Я изо всех сил пытался поднять рот над водой, чтобы вдохнуть воздух. Больше всего меня беспокоило то, что я утонул, пока не услышал сквозь брызги стук его ботинка по лестнице. Он вытащил меня из воды, как будто я ничего не весил. Петли снова заскрипели, и как раз перед тем, как он бросил меня в неизвестность, я мельком увидела Лукаса, когда он тащил Эбигейл обратно в залитую лунным светом библиотеку.

Транклесс швырнул меня на пол, а мои глаза не сводили с него глаз. Я был уверен, что его дешевая маска слона будет последним, что я когда-либо увижу. Он отвернулся от меня и подошел к подоконнику над раковиной промышленного размера. Его массивное тело почти полностью затмило свет из окна. Когда он повернулся ко мне, его руки лежали по бокам плотно обернутыми кирпичами. С каждым методичным топотом ко мне его кулаки постукивали по кожаной фляге на бедре. Я умолял его не делать этого. Я хотел написать, как мне жаль, что я рассказал его секрет, но все, что я мог написать сквозь отчаянные слезы, это: «Пожалуйста, не причиняй мне вреда». Он на мгновение стоял над моим влажным, съежившимся телом, пока я молила о пощаде. Медленно он протянул ко мне кулаки и разжал их. В каждой его ладони была по улитке.

Он сказал мне выбрать одну, решительно кивнув головой в сторону улиток. Я осторожно вырвал улитку из его руки. Он сделал надрез в панцире другого и положил его на землю. Я положил свою улитку рядом с его улиткой на стартовой линии, небольшую полоску между двумя плитками. В этот момент я решил, что он не планирует меня убивать, по крайней мере, не сразу, поэтому осмотрелся вокруг. Большой холодильник и духовка были вставлены в шкафы по периметру комнаты, и все они были бы блестящими хромированными, если бы не засохшая пыль. Напротив подоконника было широкое прямоугольное отверстие. Я хорошо помнил, как каждый день я передвигал поднос по другую сторону проема и позволял поварам класть на него еду. Сквозь него я мог видеть запертые на цепи выходные двери. Рядом с дверью в подвал находилась серебряная дверь, запертая длинной красной ручкой. Морозильник.

Я боялся, что позволю своим глазам блуждать слишком долго, поэтому снова перевел их на улиток. Я начал дрожать в мокрой одежде. Транклесс заметил это и расстегнул молнию на куртке, обнаружив грубо сделанное ожерелье, на котором свисал единственный не совсем белый драгоценный камень. Это было почти как ожерелье из акульих зубов, но это было не так. Это был сломанный зуб моей матери. Я отшатнулся при виде этого, и он резко поднес глоток обратно к горлу.

«Мне жаль, что твоя мама умерла… Хотя теперь я понимаю это лучше». Он подписал, но как только его руки опустились, я снова посмотрел на улиток. Я желал, чтобы моя финишная черта была той, которую он задумал. Я подумал, что он может отпустить меня, если мой выиграет.

"До того, как мне понадобилась маска, у моей мамы были липкие ленты-ловушки, которые свисали с потолка. Раньше мне нравились мухи. Сейчас я слишком близок к ним, но раньше они мне очень нравились. Главное, что мне казалось таким красивым, - это их глаза". Он посмотрел мне в глаза сквозь темноту за маской слона, прежде чем продолжить.

"Каждый раз, когда застревало новое, я шел в ванную родителей и находил пинцет. Нога здесь, крыло там. Я выщипывал, пока оно не стало идеальным... Но когда я закончил, даже несмотря на то, что тело было в ловушке, душа вырвалась. Она исчезла из его глаз... Где в этом красота?" Он снял флягу с бедра и влил воду внутрь. Он снял крышку и вылил немного на мою улитку. Из лужицы улиток доносился запах ладана и лакрицы. Он подождал немного, прежде чем встать. Носок его ботинка перекатился через конец улитки. Его маленькая скорлупа долго и мучительно хрустела. Словно тюбик зубной пасты, внутренности бедного существа вытянулись изо рта.

Жестокость вернула меня к обещанию, которое я дал ему. На то, что он показал мне за садовым сараем. Моя мать превратилась в вздымающуюся подушку из плоти и костей. Я посмотрел на нее лишь мгновение, прежде чем побежал к ближайшему дому. Он побежал в лес. Моя мама прожила всего час после приезда скорой помощи. Час страданий, и он хотел сделать то же самое со мной.

"Я нашел то, что мне нужно. Ленточная ловушка для души". Он подписал. Улитка снова двинулась. Он протолкнул свое бедное изломанное тело сквозь лужу собственных внутренностей. Я не мог поверить своим глазам.

«Пока у него есть душа и мозг, позволяющие видеть мир… Его можно сделать прекрасным». Он подписал, прежде чем снова сел и подал мне флягу.

«Хочешь, чтобы мир понял, что значит быть красивым?» Он подписал. Я ошеломленно молчал. Я отрицательно покачал головой, пока не заставил свои руки что-то сказать. Я сказал ему, что есть люди, которые меня понимают. Я завел пару друзей, и он тоже может. Ему не обязательно делать это с людьми. Я сказал ему, что мы все можем покинуть эту школу вместе. Он лишь разочарованно покачал головой и встал.

«Вы больше похожи на них, чем я думал». Он подошел к морозильной камере, поворотом красной ручки открыл крышку и вошел внутрь. Меня чуть не вырвало, когда он исчез за углом дверного проема и показал, что было внутри. Туча крыс бросилась в темные углы морозильной камеры. Все, что они оставили после себя, — это следы зубов на единственной ноге, которая висела в паре дюймов над землей. На конце другой ноги Стиви была только выступающая кость. Мясо бедра мальчика было раскрыто, и на его бедренной кости были видны вырезы, достаточно глубокие, чтобы был виден костный мозг. Его ребра были раскинуты, как крылья, а ржавый крюк проткнул спину и пронзил легкое. Челюсть Стиви безвольно висела на горле, переполненном кровью. В его глазах была паника от бесконечного чувства утопления.

Транклесс отступил в дверной проем. В руке он схватил за затылок топор. Деревянная ручка давно сломалась, и, по его мнению, ее сделали лучше. Недолго думая, я бросился через вход в столовую в коридор. Меня не волновали ловушки в полу, я просто бежал так быстро, как только мог, пока кто-то не вышел в коридор, не схватил меня и не потащил в другую комнату.

Лукас захлопнул за нами дверь. Эбигейл обняла меня. Ее руки согревали меня, прижимая к ее телу, но мне было так холодно. В моих мыслях постоянно всплывало искалеченное тело Стиви. Бедный, бедный Стиви.

Эбигейл отпустила руку и показала, что она уверена, что больше никогда меня не увидит, и как от этой мысли у нее заболел желудок.

— Я знал, что ты вернешься. — сказал Лукас, и это прозвучало скорее как обвинение, чем облегчение. Он оставил меня одного в темноте. Подал меня в качестве жертвы Транклессу, и все из-за его теории, что я хотел, чтобы это произошло. Или его рука просто соскользнула? Этого вопроса было достаточно, чтобы сдержать мое презрение.

Если не считать нескольких башен стульев в углу, комната была пуста. Красные пенопластовые плитки нарочито украшали бетонные стены. Единственная стена, которую облицовали пенопластовой плиткой, была напротив двери в коридор. Фреска с изображением мужчины и женщины, воющих на саксофоне и тромбоне, на переднем плане города, созданная их мягким блюзом. В расцвете фресок на это было бы зрелище, но когда мы были там, можно было почувствовать запах влажной стружки краски, которая отслаивалась от стены. И все же это было намного лучше, чем фреска у бассейна. Над фреской находилось тонкое окно, которое тянулось во всю стену и освещало лунным светом сквозь решетку полку с покрытыми пылью трофеями.

Эбигейл рискнула пройти через комнату, а Лукас дежурил у двери. Она распахнула дверь чулана и выкатила маримбу. Множество отсутствующих или разделенных средних клавиш лишило его особой ценности и означало, что ему суждено сгнить вместе со школой. Эбигейл была рада это видеть. Она рассказала мне, что помнит, как играла одну из них на уроке музыки в средней школе, и подумала, что это как раз то, что нам нужно. Комната со стенами из пенопласта и широкой входной дверью была спроектирована таким образом, чтобы заглушить звуки марширующего оркестра, прежде чем он ускользнет. Я предполагал, что одна маримба для него не будет проблемой. Я также не хотел портить ей улыбку.

Я стоял по одну сторону испорченного инструмента, а Эбигейл стояла по другую, спиной к Лукасу. Она сложила средний палец в заостренный второй сустав и взяла ноту. Лукас пристально посмотрел на нас и потребовал, чтобы мы молчали.

«Слишком громко?» Эбигейл подала мне знак с раскаявшейся ухмылкой. Я игриво кивнул Лукасу и положил руку на ноты, чтобы приглушить их. Перед игрой она снова надела слуховые аппараты. Каждый удар ее костяшками пальцев по ноте вызывал волну в моей руке. Она предложила поменяться местами и тут же положила руку на ноты. Я сложил обе руки и ударил по клавишам в своей лучшей попытке исполнить «Mary Had a Little Lamb», плюс-минус несколько кислых нот. Эбигейл засмеялась, поэтому я так быстро, как только мог, ударил две ноты и послал бедствие через ее руку.

«Ты такой глупый». Она шутила сквозь смех. Она сказала это вслух. Лукас, который все еще охранял дверь, посмотрел ей в затылок, как будто нашел сокровище, закопанное временем.

В конце концов мы устали от веселья и вернулись в мрачную реальность. Прежде чем мы вышли, Лукас убедился, что коридор свободен. Эбигейл шла впереди и не отрывала глаз от пола в поисках каких-либо ловушек. Лукас остался позади меня. Мы направились в северную часть школы. Мы попали в театр. Двойная дверь с обеих сторон была окружена окнами. Эбигейл толкнула дверь и вошла первой. Как только моя нога переступила порог, меня толкнули в спину и швырнули на площадку театра. Сзади меня раздался сильный грохот, от которого сотрясся весь зал. Дверь исчезла. Спрятан за прочной деревянной книжной полкой, отсутствующей в библиотеке. Это бы раздавило меня, если бы не Лукас, оказавшийся в ловушке на другой стороне.

Мы с Эбигейл отчаянно пытались вытащить книжную полку, но Лукас тянул ее с другой стороны, но она не сдвинулась с места. Я подбежал к окну и попытался ударить его ногой, но армированное стекло отбросило меня на землю. Я пинал снова и снова, и Эбигейл присоединилась, пока Лукас не подошел к окну. Он взглянул в коридор. На его лице отразился ужас, но он подавил его, прежде чем посмотреть на Эбигейл.

«Уберите слуховые аппараты». Он подписал. Эбигейл быстро покачала головой, но умоляющий взгляд Лукаса заставил ее руку.

"Вытащи ее отсюда, Холли. Пожалуйста, пообещай мне". Он сказал мне, я кивнул и попытался сдержать слезы. Лукас еще раз взглянул в коридор и снова на Эбигейл. Ее губы задрожали, как будто она хотела ему что-то сказать, но слова стали слишком тяжелыми за те годы, что она скрывала их. Она вцепилась в свои джинсы. Она искала слова, но через секунду Лукас отскочил от окна. Я схватил Эбигейл по обе стороны головы, чтобы она не сводила с меня глаз. Тень пронеслась мимо окна, но мы не осмелились взглянуть. Мы знали, кто это был. Сначала он только кричал. За гортанными криками о пощаде последовало нарезание мяса. Перелом костей. Вздымание воды, а затем снова обрушение. Ручейки слез потекли по лицу Эбигейл. Она попыталась вернуть слуховой аппарат обратно к ушам, но я накрыл их ладонями. Я держал их у нее на коленях, пока у нее больше не было сил поднимать их. Она рухнула на меня, и я держал ее, пока в коридорах снова не воцарилась тишина.

Тишина никогда не была такой тяжелой. Колени Эбигейл крепко сжались у ее груди. Ее подбородок был поднят коленями. Она неоднократно царапала свои джинсы мучительными движениями. Ее взгляд был направлен на сцену, но ее внимание было за много миль за стенами школы. Слезы навернулись у нее на глазах, но шок, отразившийся на ее лице, заставил меня задуматься, заметила ли она вообще это. Минуты казались часами, поскольку мы чувствовали себя пойманными в ловушку собственного отчаяния. Тюрьма внутри тюрьмы.

"Я думала, как только выйдем отсюда, сразу пойдем на концерт. Любой концерт. Даже не остановимся..." Я подписала знак, она меня увидела, но не ответила. Прежде чем заговорить, она долго молчала.

"Когда мы были детьми, мы играли в спасательные службы. Всякий раз, когда надвигалась буря, мы разбрасывали мячи из гаража во двор и делали вид, будто нам нужно их спасти... Помню, однажды я побежал обратно в гараж и споткнулся прямо в лужу грязи, лицом вперед".

Она выдавила смешок, которому едва хватило сил, чтобы его можно было услышать. Она продолжила.

"В течение многих лет, когда мы были одни, он называл меня грязным пирогом. Но только когда мы были одни... Я не знаю, почему это приходит на ум сейчас".

Его слова повторились в моей голове.

– Забери ее отсюда, Холли. Пожалуйста, пообещай мне». «Пожалуйста, пообещай мне». «Обещай мне». «Обещай мне». «Обещай мне».

За стадом разбросанных, пахнущих соснами скамеек виднелась толстая лестница, ведущая на сцену. Рядом с ним была выходная дверь, скованная цепью и запертая на висячий замок. На мгновение мне показалось, что выхода из театра нет, пока я не поднял глаза. Был подвесной потолок. Я взобрался на массивную книжную полку в надежде найти выход, но он все еще был слишком высок, чтобы что-то увидеть. Я потянулся на цыпочках, но все равно ничего. Я прыгнул на наклонный край книжной полки и отодвинул плитку, чтобы взглянуть на потолок.

— Ложись, ты поранишься! Эбигейл отругала меня, но я был полон решимости сдержать свое обещание.

Я снова прыгнул, мне показалось, что я увидел достаточно места, чтобы протиснуться рядом с воздуховодом, но я не был уверен. Я снова прыгнул и ничего не увидел. Моя голова не прошла через открытое отверстие. Я прыгнул еще раз, прежде чем понял, что тону. Книжная полка рухнула на землю, я упал вместе с ней и приземлился на край полки.

— Иисус, ты в порядке? Сказала Эбигейл, бросившись ко мне. Я поднял ей большой палец вверх и отчаянно хрипел, пытаясь отдышаться. Она снова надела слуховые аппараты, чтобы слушать.

Когда книжная полка лежала плашмя на ковре, мы попытались толкнуть ее еще раз. Это было похоже на то, как если бы мы толкали машину на нейтральной передаче в гору, но в конце концов мы увели ее от двери. Авария наверняка привлекла его внимание, поэтому мы быстро распахнули двери.

Кровь. Тропа начиналась из лужи справа от нас и тянулась по коридору, словно дорога, скрывшаяся из виду, но я знал, куда она ведет. Морозильник. Эбигейл стошнило, и она зажмурилась. Я взял ее за руку и осторожно повел в Западное отделение.

Сначала мы вошли в гимназию. Полированный деревянный пол был покороблен водой, но стоило мне закрыть глаза, как пахло тем же ужасным спортзалом. Свисающие баскетбольные кольца были задрапированы паутиной. Единственный свет исходил от уличного фонаря снаружи и проникал через щель в стекле выходных дверей. Выходные двери заперты на цепь. Тем не менее, мы на них давили. Мы сплели цепи в надежде, что звено разорвется. Что они ослабнут настолько, что появится хоть кусочек проема, но двери не сдвинутся с места. У бассейна осталась единственная выходная дверь. Я проглотил комок страха в горле и повел Эбигейл к нашему последнему шансу.

Через люк на крыше ничего не было видно. Луну и звезды закрыли облака. Перистые кончики дождя играли первые ноты надвигающейся бури. Фреска все еще была нетронутой. Неряшливый Майкл Фелпс все еще праздно поднимал свои короткие руки в центре коллажа, но на этот раз это выглядело красиво. Я перегнулся через край осушенного бассейна и почувствовал запах гнили. В глубоком конце оставалась лужа черного супа. Рубашка-поло, непременно с вышитым гербом Святого Иуды, смялась в комок на берегу, словно импровизированная подушка. После того, как я восстановил равновесие от злобного запаха, я посмотрел мимо бассейна. Выход был полностью стеклянный и голый. Не видно цепи. Я побежал к нему, а Эбигейл следовала за мной. Я толкнул руль, и он щелкнул. Это только щелкнуло. Я не мог в это поверить. Мы с Эбигейл нажимали на стойку все сильнее и сильнее, но наши объединенные усилия не могли сравниться с засовом, запертым на месте потерянным ключом.

«Чертов засов». - сказала Эбигейл. Я засмеялся и снова и снова бросался на дверь. Чертов засов. Чертов засов. Чертовски мертв. В конце концов я перестал бороться с дверью. Мой смех тихо утих, когда я на мгновение поддалась безнадежности, прежде чем подумала о морозильной камере. Мы не собирались умирать той ночью. Судьба морозильника была гораздо хуже. Я сделал несколько шагов назад и зарядил стакан. Я со всей силы пнул его пяткой, и он отбросил меня назад на землю. Я встал и ударил ногой снова, и снова, и снова.

«Холли». - сказала Эбигейл.

Я пнул его еще раз. Я пинал и пинал, но на стекле не образовалась даже трещина, поэтому я пинал еще. Не морозильник, ради бога, не морозильник.

«Холли!» – умоляла Эбигейл. Ее лицо исказилось чистейшим страхом, ее глаза были устремлены позади нас. На другом конце бильярдной стоял Транклесс.

Его болезненная белая маска слона напоминала хлипкую гранитную надгробную плиту, установленную на вершине горы высотой шесть с половиной футов. Кровь просочилась в его серую куртку из-под наручников и образовала лужу на плече. На одном бедре он держал бестелесную головку своего кроваво-красного топора, а на другом — кожаную флягу. Его леденящая душу кожаная фляга. Я пытался умолять его остановиться. Чтобы отпустить нас, но каждый шаг он делал с растущей злобой. Как только он обогнул пустой бассейн, керамическая плитка пролетела мимо его головы и разбилась о стену позади него. Эбигейл нашла несколько плиток у обрыва выхода. Она наклонилась и швырнула еще один. Я присоединился к ней. Плитка за плиткой летела по воздуху, и чем больше их летело, тем меньше он вздрагивал. С каждым шагом он шел медленнее.

— Ты обещал ему? Он подписал мне контракт. Я наклонился, чтобы схватить еще одну плитку, но ни одна не осталась настолько свободной, чтобы ее можно было выбить.

«Ты всегда плохо держал обещания». Он подписал, а затем двинулся к нам. Мы с Эбигейл помчались к спортивному залу, но краем глаза я увидел, как она упала на землю. Он прыгнул к ее ногам и схватил ее за лодыжку. Она кричала о моей помощи изо всех сил. Ее ногти царапали пол, пытаясь вырваться на свободу. Я не колебался и еще раз пнул ногой прямо в его маску. Маска белого слона разделилась посередине, и каждая половина болталась на веревке вокруг его шеи.

Дыра размером с мяч для софтбола охватила левую половину его лица. После удара с его лица слетели мухи, разносящие по своим следам запах смерти. Полная пропасть, покрытая разложившейся черной кожей и извивающимися белыми точками жевательных личинок. Его левый глаз, нос и половина рта либо отсутствовали, либо рассыпались обратно в гноящуюся рану. Эбигейл поспешила за мной, а я попытался подавить рвоту, подступившую к моему горлу. Я избегал пустоты гнилой плоти и сосредоточился только на его оставшемся глазу. В этом глазу я что-то увидел. Я увидел такого же мальчика на другой стороне школьного забора. Мальчик, который хотел только с кем-то поиграть. Кто-то, кто примет его. Это было открытие, побег.

«С тобой все в порядке?» Я подписал ему контракт. Он сделал паузу. Его глаза выглядели ошеломленными этим вопросом, но он на мгновение задумался, прежде чем сглотнуть. Я ждал, пока его руки пошевелятся, но они этого не сделали. Для разговора он использовал оставшуюся половину рта.

"Мой отец много лет охотился, поэтому не мог поверить, что оставил ружье заряженным... Когда я взял его в свои маленькие руки, врачи мало чем могли мне помочь, мои родители знали это, когда меня привозили, но они помнят, что я им говорил о мухах. Как там была вода, которая поддерживала их в живых... Мой отец заставил меня нарисовать карту воды, и когда они ее нашли, они вытащили меня из больницы и в пруд... Они думали, что это меня вылечит, но когда это не помогло... Они начали обижались на меня… Я входил с ними в комнату, и они закрывали носы. Они не могли смотреть на меня, смотреть на то, что они сделали… Я чувствовал себя таким отвратительным, но они, они были отвратительными! Им просто нужно было это понять! Разве им всем не нужно это понимать!?»

Я был в ужасе от его крика, но сумел кивнуть в знак согласия. Я чувствовал себя бешеным псом, ожидающим малейшего запаха страха, чтобы наброситься. Я продолжал кивать, и в его глазах появилось немного утешения. Он ждал, что я скажу что-нибудь.

«Ты прав». Я подписал, но он все время чего-то ждал. Нервы кольнули в животе. Напряженная хватка Эбигейл сжала мое плечо. Она слегка, но отчаянно потянула его в сторону спортзала. Она знала не хуже меня, что выхода нет, но когда она посмотрела на человека перед нами, то увидела только монстра. Она думала, что я вижу то же самое. У меня в животе образовался узел страха, точно так же, как это произошло в библиотеке, когда я не смог сказать ей правду. Часть меня задавалась вопросом, сработает ли это, если я вытащу нас отсюда, заговорит ли она со мной снова? Один, такое ужасное место. Но я пообещал вытащить ее. Обещание, которое я намеревался сдержать, несмотря ни на что.

«Помнишь старый садовый сарай?» Я подписал ему контракт. Он кивнул. Рука Эбигейл упала с моих плеч, но я продолжил.

"Что, если мы пойдём посмотреть это ещё раз? Мы сможем гоняться на улитках, как мы это делали на кухне? Как раньше. Я скучаю по тем дням". Я подписал.

Он на мгновение остановился и обдумал эту мысль. За короткую паузу я тысячу раз умоляла его проглотить наживку. Если бы он вывел нас обратно через парадную дверь, мы могли бы помчаться на дорогу. Должен был быть кто-то, кто мог бы нам помочь. Просто проведите нас через дверь. Он посмотрел в пол, я больше не мог прочитать выражение его глаз. Он засунул наконечник топора за пояс штанов.

«Это хорошая мысль… У тебя всегда был такой прекрасный ум». Он подписал. Я выдавила самую зубастую улыбку, какую только могла изобразить, но он даже не поднял глаз.

«Не могу дождаться, чтобы увидеть это». Он обнажил наконечник топора, и Эбигейл повернулась и побежала вокруг бассейна, я развернулся и поплелся за ним. Мы промчались через спортзал в коридор, Транклесс топтал нас по пятам. Каждый фунт был ближе предыдущего. Мои ноги онемели от адреналина. Волосы на моей шее встали дыбом по мере того, как мимо нас проносились шкаф за шкафчиком, класс за классом. Он достанет меня. Эта мысль стучалась в моей голове так же быстро, как колотилось сердце. Он достанет меня. Он достанет меня. Он достанет меня.

SNAP

Позади нас раздался болезненный крик, и земля сотряслась от глухого удара. Я взглянул на него через плечо. На земле был закрыт медвежий капкан, но он лежал на полу рядом с ним. Ловушка пронзила его ботинок, и из кончиков пальцев на полу сочилась кровь. Я услышал, как он, шатаясь, поднялся на ноги, прежде чем мы свернули за угол и пробрались в класс в Южном отделении. Вернемся к тому, с чего мы начали.

Комнату наполнил землистый запах меловой пыли. Дымка прилипла к окнам, которые подвергались жестоким атакам падающих с неба бомб. Единственным звуком, который был громче, были наши вздымающиеся, горящие легкие. Я держал глаза закрытыми. Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. В конце концов мои легкие остыли до такой степени, что я снова смог пользоваться носом.

— Ты знал его. - сказала Эбигейл. Это было так, как будто ее ударили ножом, и слова прозвучали на ее последнем вздохе. Я открыл глаза и увидел, что ее глаза влажны от растерянности, отвращения и предательства.

«Пожалуйста, позвольте мне объяснить, я…» Я сделал знак, но она прервала меня резко поднятой рукой. Она не заполнила тишину, поэтому я в отчаянии продолжил.

"Однажды он был моим другом. Именно из-за него школу закрыли. Потом он убил мою маму, Эбигейл, пожалуйста. Мне очень жаль, что я не рассказала тебе в библиотеке". Она рухнула на землю и на мгновение задумалась, прежде чем заговорить снова.

«Нам не следовало приходить сюда с тобой… Лукас должен быть еще жив». Она сказала:

«Он есть». Я подписал. Я не мог скрыть от нее еще одну тайну, но мои руки шевелились перед моим разумом. Судя по тому, что я увидел Стиви в морозилке, он вполне мог быть мертв. Конечно, было бы лучше.

«Что?» Она оживилась и поднялась на ноги.

«Эбигейл я…»

«Где». Она потребовала.

— Пожалуйста, он не…

— Ты знаешь, где он, или нет! Внутри меня взорвался комок страха.

— Морозильник… В столовой. Я подписал.

Она тут же повернулась и бросилась к двери, но я вскочил, схватил ее за руку и заставил остановиться на секунду. Я сказал ей, что его уже невозможно спасти. Я сказал ей, что мы ничего не можем для него сделать. Я сказал ей, что если ее поймают, то она закончится так же, как и он. Я подписал все, что мог придумать, чтобы заставить ее остаться, но она не дала мне закончить.

«Пошел ты, Холли». Она сплюнула и исчезла в коридоре. Дверь класса закрылась за ней, и я остался один.

Я рухнул на холодный пол. Сквозь штаны просачивался какой-то холод. Такие, которые могут заморозить тебя на месте. Ненависть и жалость сплелись в постоянно растущую опухоль в моей груди. Мне хотелось плакать, но ничего не выходило. Все, что я мог сделать, это бездумно смотреть на молочно-белую плитку между моими ногами. Белая плитка была всем. Мне хотелось, чтобы пошел снег. Снег был таким глубоким, что я мог погрузиться внутрь и превратить все белое в вечную черноту. Я положил ладони на плитку и стал ждать, пока меня поглотит холод. Никогда этого не происходило. Только волосы на моих руках сжались в жесткие иглы, и опухолевая смесь ненависти к себе и жалости стала еще более невыносимой. Слезы начали щипать у меня на глазах. Я откинул голову назад и принюхался, чтобы поймать их, но ударился головой о бетонную стену. С мучительным трением в затылке и ударом в ноги. Ненависть преодолела жалость в приступе гнева, направленном на стену. Эта чертова стена. Я нанес удар по бетону, но остановился. На стене была классная доска. На пыльной зеленой доске лежал урок о Моисее, но смысл для меня не имел значения. Так они были написаны.

Я знал этот почерк по многим лекциям, а также по поздравительным открыткам и именам на рождественских подарках. Почерк моей матери. Класс моей матери. Я подошел к ее столу. Ее нарисованные от руки картинки из времен, когда она работала воспитательницей в детском саду, исчезли вместе с ее завораживающей колыбелью Ньютона и табличкой с именем из твердой ели с золотыми буквами. Остался только слой мела. Я открыл ящик. Стопка выполненных викторин, не испорченных ее жесткой красной ручкой. Я открыл другой. В ящике толпилась контрабанда, такая как пачки жевательной резинки, синяя Nintendo 3DS и даже складной карманный нож. Я открыл еще один, еще и еще, пока не нашел его.

В ящике беспорядочно валялись кресты из дешевого пластика. Я вынул несколько штук и бросил их на стол. У каждого из них была кнопка у основания креста на ярко-зеленом пластиковом выступе, который наверняка должен был быть холмом. Под холмами было множество отверстий, позволяющих звуку проходить через динамик. Я нажал кнопку на первом кресте.

"Привет, будущая Райли! Итак, мы наконец-то закончили обучение! Я..." Я снова нажал кнопку, чтобы завершить статическую запись. Я положил его в отдельную стопку и взял следующий.

— Э-э, надеюсь, ты уже выбрался из этого дерьмового города… — Я закончил и попробовал еще раз.

"Ты все еще хочешь быть дрессировщиком дельфинов? Надеюсь, ты..." Закончилось. Я продолжал пробовать кроссы, и каждый из них был как последний. В пластике каждой из них звучал голос другого ребенка, но я все равно продолжал нажимать кнопку за кнопкой, пока в конце концов не нашел ее.

"Привет, Холли, это твоя мама. Не могу поверить, что когда ты это услышишь, ты заканчиваешь школу. Я не хочу думать о том, сколько мне тогда будет лет". Она засмеялась и на мгновение остановилась.

"Я, э-э... я просто хочу сказать, что я действительно горжусь тобой. Я знаю, насколько тяжелой для тебя является школа, или была... Я знаю, что это трудно приспособиться, но я все еще вижу, что ты все время пытаешься достучаться до людей. Я знаю, что дети могут быть злыми, когда они не понимают, но не позволяй этому останавливать тебя... Продолжай давать им шанс... Я люблю тебя, сладкая, счастливого окончания школы".

С хлопком ее голос пропал.

Впервые с тех пор, как мы заперлись в старой школе, я почувствовал себя спокойно. Я снова нажал кнопку на кресте. Пока мама говорила, я вспомнил школьный двор. Лукас, Эбигейл и я стояли на заросшем поле вдали от школы, которая стала нашей гибелью. Я проклял это. Это небьющееся стекло. Это несгибаемые прутья. Его неизбежные цепи. Если бы здание могло чувствовать что-то, я бы хотел, чтобы оно почувствовало мою ненависть, мое отчаяние. Запись моей матери закончилась. Я снова нажал кнопку. Я встал и посмотрел в окно класса на луну. Только луна и голос моей матери помогли мне принять свою судьбу. Луны не было видно из окна. Дождь лил в стекло, и небо было полностью затянуто облаками. Я выплеснул еще одно проклятие на здание. Если бы мы просто остались на другой стороне школьного двора, я бы увидел его до того, как разразилась гроза. Он висел бы в небе и выглядывал из-за края крыши, как робкий ребенок, так же, как… дверь на крышу над театром.

«Продолжай давать им шанс… Я люблю тебя, сладкая, счастливого окончания».

Я помчался через коридор прямо в столовую. С каждым шагом я молился, чтобы он не догнал Эбигейл. Я прошел через восточную сторону к двери кафетерия, и никого из них не было видно. Я распахнул дверь столовой и увидел ее через проем на кухню. Она была у морозильной камеры, но металлическая дверь перед ней была закрыта. Она была целой. Я подбежал к ней и перепрыгнул через проем на кухню. Я взял ее за плечо и повернул лицом к себе. Я начал ей говорить, что у меня есть выход, пока не увидел ее лицо. Оно было больно от горя. Мое сердце застряло при мысли о том, что она увидит своего брата так же, как я увидел Стиви, но в одно мгновение я заметил, что она его не видит. Ей не нужно было этого делать. С другой стороны двери послышалось нечеловеческое гортанное хрипение. Я мог слышать, как воздух входит в его легкие и выходит из тела не только через горло. Этот звук было больно слышать.

«Почему он не умер?» — спросила Эбигейл. Я не мог ей ответить. Я просто взял ее за руку и повел к выходу, но она отдернула руку.

"Мы можем вернуть ему помощь. Мне очень жаль, но, пожалуйста, доверьтесь мне". Я подписал. Она была лишь оболочкой самой себя, но кивнула. Я снова взял ее за руку и повел в коридор.

Он был там. Тасклесс, хромая, завернул за угол из южной части. Увидев нас, он пустился в бегство, не обращая внимания на кровь, хлеставшую из кончика его ступни при каждом шаге. Его окровавленная голова топора рассекала воздух при каждом взмахе рук.

Я дернул Эбигейл за руку, и мы помчались в театр в северной части. Даже с порезанной ногой мы не могли его потерять. Добравшись до театра, мы распахнули дверь на петлях и захлопнули ее за собой. Книжная полка все еще лежала на спине. Мы пододвинули огромную кучу дров перед дверью как раз вовремя, чтобы поглотить грохот с другой стороны. В зале на мгновение воцарилась тишина, прежде чем он снова врезался в дверь. Одна полная форсированная атака за другой вызывала потрясение в театре. Мы с Эбигейл пробежали по проходу и поднялись на театральную сцену. Прежде чем мы нырнули за занавески, я оглянулся на побитую дверь. Полоска света из коридора просачивалась внутрь, и он продолжал врезаться в нее.

Веревки тянулись по высоте боковой стены, чтобы закрепить шторы. Рядом с ними была дверь. Мы побежали искать коридор. Мы с Эбигейл разделились, чтобы проверить каждого из них. Один вел к чулану со шваброй, пропитанной средством для чистки древесины с запахом сосны, сломанной рождественской елкой, яслями, наполненными соломой, и другим разным реквизитом. Другая дверь вела в пугающе пустую раздевалку. Все, что находилось в черном ящике комнаты, — это четыре стола с большими зеркалами в рамах из лампочек. Следующая дверь в коридоре вела к другой двери наверху восходящей лестницы. Я постучала в стену, чтобы привлечь внимание Эбигейл. К счастью, она услышала это сквозь непрерывные удары, доносившиеся эхом из зала. Она последовала за мной вверх по лестнице, и когда мы добрались до верха, и я повернул ручку, она открылась.

Дождь лил под бурные аплодисменты. Он сразу же пропитал нашу одежду, но ощущался как облегчение и пах сладкой свободой. Мы взяли друг друга за руки и побежали по крыше, пока не оказались над главным входом. На дороге сквозь проливной дождь светились фары. Покосившийся грузовик, к которому они были прикреплены, остановился у знака «стоп», лицо водителя было освещено экраном телефона. Спасение. Мы аплодировали так громко, как только могли, и отчаянно размахивали руками над головами, но он был слишком поглощен своим телефоном, чтобы видеть нас. Наши хлопки были недостаточно различимы от дождя, стучащего по его грузовику.

«Тебе нужно кричать, нам нужно пойти на концерт». Я подписал контракт с Эбигейл. Она усмехнулась, но смех быстро растаял. Она годами скрывала свой голос от всех, кроме меня. В последние минуты жизни брата она не могла произнести ни слова. Ее руки царапали джинсы. Было трудно просить об этом, но это была наша единственная надежда.

"Я здесь. Я здесь". Я подписал, прежде чем потереть ей плечи. Она кивнула. Ее руки лежали по бокам. Она была полна решимости. Она была готова. Я повернулся и посмотрел на грузовик. Двигатель грохотал под дождем даже в парке. Мое внимание не покидало его. Я всеми фибрами своего существа хотел, чтобы грузовик оставался припаркованным, но он ревел. Из выхлопной трубы вырвался клуб черного дыма и покатился вперед.

Эбигейл закричала, но грузовик продолжал катиться. Ее крик был слишком скудным, чтобы привлечь внимание. Это было даже слишком тяжело. Это было неправильно. Я повернулся, чтобы проверить ее. Край лезвия топора погрузился ей в горло. Прежде чем я успел осознать происходящее, он нанес порез на ее ключицу и засунул внутрь флягу. Мне хотелось плакать, но вместо этого я подпрыгнул. Как раз в тот момент, когда я перепрыгнул выступ крыши, его лапа схватила мой ботинок и лишила меня равновесия. Я несся по воздуху, пока не коснулся головой бетона внизу, и все потемнело.

Спустя неизвестное количество времени я пришел в себя. На улице было еще темно, и дождь не прекращался. Я вскочил на ноги. Из раны на макушке моей головы кровь попала мне в лицо, но еще хуже была боль внутри. Моя голова чувствовала, что вот-вот лопнет от давления. Я был уверен, что кровь наполнила мой череп. Он превратился в змею, сдавившую мой мозг. Уголки моего зрения потемнели, но я что-то увидел. Автомобиль остановился на месте грузовика. Я сделал шаг к нему и чуть не упал. Внезапное движение, которое мне нужно было, чтобы удержать равновесие, пронзило мой мозг кипящей болью. Я сделал еще один осторожный шаг, и еще. Он увидел меня. Он вышел из машины и огляделся в поисках кого-нибудь еще.

«Боже мой, что случилось?» — кричал он сквозь дождь.

Тьма все глубже проникала в мое поле зрения. Кровь задушила моего Брайана, и я мог думать только о том, что этот парень меня не поймет. Я попыталась сделать еще шаг, но не смогла. Я упал на колени. Он начал бежать ко мне, но остановился.

«Иисус». Он закричал, но тем узким кругом моего зрения, который остался, я мог сказать, что он не смотрит на меня. Он смотрел на кого-то позади меня. Все было кончено. В глазах у меня было совершенно темно. Голос моей матери прозвучал в моей жизни так же, как и снова. На этот раз другими словами. Продолжайте давать им шанс.

«Мы в морозилке». Я подписал прежде, чем рухнул. В последний момент моего сознания я не чувствовал боли. Я не мог слышать дождь или видеть, как мужчина, несомненно, со шрамами, в ужасе уезжает. Я мог ощущать только сладкий вкус лакрицы и ладана.

__________

— Я… я думаю, они живы. Офицер Брэдли сказал тихим голосом. Я больше не обращал внимания на шаги. Я их пересчитал. Раз, два, три, четыре. Офицер Брэдли их не слышал; он был слишком шокирован. Когда он устроился на работу в этом городе, я уверен, что худшее, что он ожидал увидеть, это мирно скончавшийся во сне пожилой человек, а не мы. Пять, шесть, семь. Боль была постоянной. Каждый кусочек моего тела был сломан или удален. Я не мог представить, чтобы это случилось с кем-то еще. Я не смотрел на силуэт офицера Брэдли за дверным косяком морозильной камеры. Я держал голову опущенной.

"Джонсон позвони в гребаный округ, мне срочно нужна поддержка! Вызови скорую, черт возьми, вызови четверых прямо сейчас!" Офицер Брэдли держал палец на кнопке, продолжая умолять. Пройдут годы физиотерапии, прежде чем наши тела снова обретут хоть какое-то применение. Дни операций должны были наступить первыми, а еще раньше, за двадцать семь минут до прибытия подкрепления офицера Брэдли. Восемь, девять… Шаги в коридоре затихли. Транклесс исчез. От облегчения слезы покатились по моим щекам. Я хотел отпраздновать это событие, но у моего изломанного тела не было сил даже поднять голову, поэтому я провел в раздумьях двадцать семь минут.

Миска с хлопьями? Пепельница? Кошачья миска? Я пытался придумать какое-нибудь другое применение, но в конечном итоге костяная чаша, стоявшая на салфетке из моих черных волос, лучше всего использовалась, чтобы защититься от леденящего ветра, сушившего мой мозг.

Кредит: Кевин Джонс

Х

Ютуб