Ивы

«Ивы» — это страшный рассказ Алджернона Блэквуда о двух друзьях, путешествующих на каноэ, которые решают переночевать на небольшом острове в отдаленном участке реки. Мало-помалу они понимают, что злобные сверхъестественные силы, скрытые в шуршащих ивах острова, действуют против них. То, что поначалу обещает быть простой походной экспедицией, перерастает в испытание на выживание против могущественного и злобного существа.

Ивы

Покинув Вену и задолго до того, как вы приедете в Будапешт, Дунай вступает в область необычайного одиночества и запустения, где его воды разливаются во все стороны, независимо от основного русла, и страна превращается в болото на многие мили, покрытое огромным морем низких ивовых зарослей. На больших картах эта пустынная местность окрашена в пушистый синий цвет, который становится бледнее по мере удаления от берегов, а поперек нее можно увидеть большими разбросанными буквами слово Sumpfe, что означает болота.

Во время паводка эта огромная территория с песчаными, галечными зарослями и поросшими ивами островами почти покрыта водой, но в обычное время года кусты склоняются и шуршат под свободным ветром, показывая свои серебряные листья солнечному свету на постоянно движущейся равнине ошеломляющей красоты. Эти ивы никогда не достигают достоинства деревьев; у них нет жестких стволов; они остаются скромными кустиками с округлыми верхушками и мягкими очертаниями, покачивающимися на тонких стеблях, реагирующих на малейшее давление ветра; гибкие, как трава, и так постоянно колеблющиеся, что почему-то создается впечатление, что вся равнина движется и жива. Ибо ветер посылает волны, поднимающиеся и падающие по всей поверхности, волны листьев вместо волн воды, зелень тоже набухает, как море, пока ветви не поворачиваются и не поднимаются, а затем становится серебристо-белой, когда их нижняя сторона обращается к солнцу.

Счастливый выскользнуть из-под контроля суровых берегов, Дунай здесь по своей воле бродит среди сложной сети каналов, повсюду пересекающих острова широкими аллеями, по которым с крикливым звуком льются воды; создание водоворотов, водоворотов и пенящихся порогов; рвущийся по песчаным берегам; унося массы берега и заросли ивы; и образуют бесчисленное количество новых островов, которые ежедневно меняются по размеру и форме и обладают в лучшем случае непостоянной жизнью, поскольку время наводнения уничтожает само их существование.

Собственно говоря, эта увлекательная часть жизни реки начинается вскоре после выхода из Прессбурга, и мы на нашем канадском каноэ с цыганской палаткой и сковородой на борту добрались до нее на гребне поднимающегося паводка примерно в середине июля. В то самое утро, когда перед восходом солнца небо покраснело, мы быстро проскользнули через еще спящую Вену, оставив ее через пару часов лишь клочкой дыма на фоне голубых холмов Винервальда на горизонте; мы завтракали под Фишерамендом, под рощей ревущих на ветру берез; а затем пронесся на стремительном потоке мимо Орта, Хайнбурга, Петронелла (старого римского Карнунтума Марка Аврелия) и, таким образом, под мрачными высотами Тельзена на отроге Карпат, где Марк тихо подкрадывается слева и пересекается граница между Австрией и Венгрией.

Мчавшись со скоростью двенадцать километров в час, мы вскоре дошли до Венгрии, и мутная вода — верный признак наводнения — сажала нас на мель на многих гальках и закручивала, как пробку, во многих внезапных водоворотах, прежде чем на фоне неба показались башни Прессбурга (Венгрия, Пошоны); а затем каноэ, подпрыгнув, как энергичная лошадь, пролетело на полной скорости под серыми стенами, благополучно преодолело затонувшую цепь парома «Флигенде-Брюке», резко повернуло за угол налево и на желтой пене нырнуло в дикую местность островов, песчаных отмелей и болот за ними — в страну ив.

Изменение произошло внезапно, как когда серия снимков биоскопа фиксируется на улицах города и без предупреждения перемещается в пейзажи озера и леса. Мы вошли в страну запустения на крыльях, и менее чем через полчаса не было видно ни лодки, ни рыбацкой хижины, ни красной крыши, ни каких-либо признаков человеческого жилья и цивилизации. Чувство удаленности от мира человеческого рода, полная изоляция, очарование этого необычного мира ив, ветров и вод мгновенно заколдовали нас обоих, так что мы, смеясь, признались друг другу, что по праву нам следовало бы иметь какой-то особый паспорт, позволяющий нас впустить, и что мы, несколько дерзко, пришли, не спрашивая разрешения, в отдельное маленькое королевство чудес и волшебства - королевство, предназначенное для использования другими, имевшими на него право, повсюду неписаные предупреждения нарушителям границ для тех, у кого хватило воображения обнаружить их.

Хотя еще был ранний полдень, непрерывные порывы сильнейшего ветра заставили нас утомиться, и мы сразу же начали искать подходящее место для ночлега. Но запутанный характер островов затруднял высадку; бурлящий поток вынес нас на берег, а затем снова унес; ветки ивы порвали нам руки, когда мы схватили их, чтобы остановить каноэ, и мы стащили в воду много ярдов песчаного берега, прежде чем, наконец, сильным боковым ударом ветра мы бросились в заводь и сумели выбросить нос на берег в облаке брызг. Потом мы лежали, задыхаясь и смеясь после наших усилий, на горячем желтом песке, защищенном от ветра, в полном сиянии палящего солнца, над безоблачным голубым небом и огромной армией танцующих, кричащих ивовых кустов, приближающихся со всех сторон, блестящих брызгами и хлопающих в ладоши тысячами маленьких ручонок, как бы аплодируя успеху наших усилий.

«Что за река!» - сказал я своему спутнику, думая о том пути, который мы прошли от источника в Шварцвальде, и о том, как ему часто приходилось переходить вброд и толкаться по верхнему мелководью в начале июня.

«Теперь ты не потерпишь всякой ерунды, не так ли?» — сказал он, отводя каноэ немного дальше в безопасное место по песку, а затем собираясь вздремнуть.

Я лежал рядом с ним, счастливый и умиротворенный, в ванне стихий — воды, ветра, песка и великого солнечного огня — думая о долгом путешествии, которое осталось позади, и о великом пути, который нам предстоит дойти до Черного моря, и о том, как мне повезло, что у меня был такой восхитительный и очаровательный попутчик, как мой друг швед.

Мы вместе совершили немало подобных путешествий, но Дунай больше, чем любая другая река, которую я знал, с самого начала поразил нас своей живостью. С момента своего крошечного бурлящего входа в мир среди сосновых садов Донауэшингена и до того момента, когда он начал играть в великую речную игру, теряясь среди пустынных болот, незамеченный и ничем не сдерживаемый, он казался нам похожим на взрослое какое-то живое существо. Сначала сонная, но позже развившая сильные желания, когда она осознала свою глубокую душу, она катилась, как какое-то огромное текучее существо, через все страны, которые мы прошли, держа наше маленькое судно на своих могучих плечах, иногда грубо играя с нами, но всегда дружелюбно и благонамеренно, пока, в конце концов, мы неизбежно не стали относиться к нему как к Великой Личности.

Да и как могло быть иначе, если оно так много рассказало нам о своей тайной жизни? Ночью, лежа в нашей палатке, мы слышали, как он пел луне, издавая странную свистящую ноту, свойственную ему самому и вызванную, как говорят, быстрым рвением гальки по его ложу, настолько велика его скорость. Мы знали также голос его булькающих водоворотов, внезапно всплывших на поверхность, прежде вполне спокойную; грохот ее отмелей и стремительных порогов; его постоянный устойчивый грохот, заглушающий все поверхностные звуки; и этот непрерывный разрыв ледяных вод с берегов. Как оно вставало и кричало, когда дождь падал ему на лицо! А как раздавался его смех, когда ветер дул против течения и пытался остановить его растущую скорость! Мы знали все его звуки и голоса, его кувырки и пены, его ненужные шлепки о мосты; эта застенчивая болтовня, когда вокруг были холмы, на которые можно было смотреть; напускное достоинство его речи, когда он проходил через маленькие городки, слишком важные, чтобы смеяться; и все эти слабые, сладкие шепоты, когда солнце плавно поймало его и лило на него, пока не поднялся пар.

В начале своего существования, еще до того, как большой мир узнал об этом, он тоже был полон уловок. Были места в верховьях среди швабских лесов, когда еще не дошли до него первые слухи о его судьбе, где он предпочитал исчезнуть в дырах в земле, чтобы снова появиться на другой стороне пористых известняковых холмов и дать начало новой реке с другим названием; оставив при этом так мало воды в собственном русле, что нам пришлось вылезать из нее, переходить вброд и толкать каноэ через многие мили мелководья.

И главным удовольствием в те первые дни его безответственной юности было затаиться, как Братец Фокс, прямо перед тем, как к нему присоединились маленькие бурные притоки с Альп, и не признавать их, когда они входили, а бежать многие мили бок о бок, разделительная линия была хорошо обозначена, уровни были разными, а Дунай совершенно отказывался признавать вновь прибывшего. Ниже Пассау, однако, он отказался от этого особого трюка, поскольку там Инн приближается с грохотом, который невозможно игнорировать, и так толкает и мешает материнской реке, что для них едва хватает места в длинном извилистом ущелье, которое следует за ней, а Дунай толкается туда-сюда о скалы и вынужден спешить с большими волнами и кашей, мечущимися взад и вперед, чтобы успеть пройти. И во время боя наше каноэ соскользнуло с его плеча на грудь и провело время среди борющихся волн. Но Инн преподал старой реке урок, и после Пассау она больше не делала вид, что игнорирует вновь прибывших.

Это было, конечно, много дней назад, и с тех пор мы узнали другие аспекты этого великого существа, и по баварской пшеничной равнине Штраубинга она бродила так медленно под палящим июньским солнцем, что мы вполне могли представить, что только на поверхности в дюймах была вода, в то время как внизу двигалась, скрытая, как шелковым покровом, целая армия ундин, бесшумно и незаметно спускаясь к морю, и к тому же очень неторопливо, чтобы их не обнаружили.

Мы также многое ей простили из-за ее дружелюбия к птицам и животным, обитавшим на берегах. Бакланы выстроились рядами в уединенных местах, как короткие черные частоколы; серые вороны толпились на галечных грядках; аисты ловили рыбу на мелководье, открывавшемся между островами, а ястребы, лебеди и болотные птицы всех видов наполняли воздух сверкающими крыльями и поющими, раздражительными криками. Невозможно было раздражаться капризами реки, увидев, как на восходе солнца олень с плеском прыгает в воду и проплывает мимо носа каноэ; и часто мы видели оленей, смотревших на нас из подлеска, или смотрели прямо в карие глаза оленя, когда мы на полном ходу завернули за угол и вошли в другой участок реки. Лисы тоже повсюду бродили по берегам, изящно спотыкаясь среди коряг и исчезая так внезапно, что невозможно было понять, как им это удалось.

Но теперь, после выхода из Прессбурга, все немного изменилось, и Дунай стал серьезнее. Это перестало быть пустяком. Это было на полпути к Черному морю, на кажущемся расстоянии почти от других, чужих стран, где никакие фокусы не допускались и не понимались. Оно внезапно стало взрослым и потребовало нашего уважения и даже нашего благоговения. Во-первых, он разделился на три рукава, которые встретились снова только через сто километров вниз, и для каноэ не было никаких указаний на то, за каким из них следует следовать.

"Если вы выберете боковой канал, - сказал венгерский офицер, которого мы встретили в магазине Прессбурга, покупая провизию, - то, когда паводок утихнет, вы можете оказаться в сорока милях от любого места, высоко и сухо, и вы можете легко умереть от голода. Здесь нет ни людей, ни ферм, ни рыбаков. Я предупреждаю вас, чтобы вы не продолжали. Река тоже все еще поднимается, и ветер усилится".

Подъем реки нас нисколько не встревожил, но вопрос о том, что из-за внезапного спада воды останется высоко и сухо, мог быть серьезным, и поэтому мы запаслись дополнительным запасом провизии. В остальном пророчество офицера сбылось, и ветер, обдувавший совершенно ясное небо, неуклонно усиливался, пока не достиг уровня западного шторма.

Когда мы разбили лагерь, было раньше, чем обычно, поскольку солнце было в добрых часе-другом от горизонта, и, оставив моего друга все еще спящим на горячем песке, я бродил, бессистемно осматривая нашу гостиницу. Я обнаружил, что остров имел площадь менее акра и представлял собой всего лишь песчаный берег, возвышавшийся примерно на два-три фута над уровнем реки. Дальний конец, обращенный к закату, был покрыт летящими брызгами, которые сильный ветер сгонял с гребней разбитых волн. Оно имело треугольную форму, вершиной вверх по течению.

Я стоял так несколько минут, наблюдая, как стремительный багровый поток с кричащим ревом надвигался, волнами разбивался о берег, как бы сметая его, а затем кружился двумя пенящимися потоками по обе стороны. Земля, казалось, тряслась от толчка и натиска, а яростное движение кустов ивы под продуваемым ветром усилило странную иллюзию того, что сам остров действительно движется. Выше, на протяжении мили или двух, я мог видеть великую реку, спускающуюся на меня; это было похоже на то, как если бы я взглянул на склон скользящего холма, белого от пены, и подпрыгнул бы повсюду, чтобы показать себя солнцу.

Остальная часть острова была слишком густо заросла ивами, чтобы прогулка была приятной, но я все же совершил экскурсию. С нижнего конца свет, конечно, изменился, и река выглядела темной и злой. Видны были только спины летящих волн, испачканные пеной и с силой толкаемые сильными порывами ветра, обрушившимися на них сзади. На протяжении короткой мили он был виден, то появляясь, то исчезая среди островов, а затем с огромным размахом исчезая в ивах, которые смыкались вокруг него, словно стадо чудовищных допотопных существ, толпящихся на водопое. Они заставили меня задуматься об гигантских, похожих на губку наростах, которые всасывали в себя реку. Они заставили его исчезнуть из поля зрения. Они собрались там вместе в таких огромных количествах.

В целом это была впечатляющая сцена, с ее абсолютным одиночеством, ее причудливым впечатлением; и пока я смотрел долго и с любопытством, где-то в глубине меня начало шевелиться странное чувство. На полпути моего восторга от дикой красоты подкралось, непрошеное и необъяснимое, странное чувство беспокойства, почти тревоги.

Повышение уровня реки, возможно, всегда предполагает что-то зловещее; многие из маленьких островов, которые я видел перед собой, вероятно, были бы снесены к утру; этот непреодолимый, грохотающий поток воды вызывал трепет. И все же я осознавал, что мое беспокойство лежало гораздо глубже, чем эмоции трепета и удивления. Это было не то, что я чувствовал. И это не имело прямого отношения к силе пронизывающего ветра — этого ревущего урагана, который мог почти поднять в воздух несколько акров ив и разбросать их, как мякину, по ландшафту. Ветер просто развлекался, поскольку на плоском ландшафте ничто не могло его остановить, и я чувствовал, что разделяю его великую игру с каким-то приятным волнением. Однако эта новая эмоция не имела ничего общего с ветром. В самом деле, чувство страдания, которое я испытывал, было настолько смутным, что невозможно было проследить его источник и справиться с ним соответствующим образом, хотя я каким-то образом сознавал, что оно связано с моим осознанием нашей полной ничтожности перед этой безудержной силой окружающих меня стихий. Огромная река тоже имела к этому какое-то отношение — смутная, неприятная мысль о том, что мы каким-то образом шутили с этими великими стихийными силами, во власти которых мы находимся беспомощно каждый час дня и ночи. Действительно, здесь они гигантски играли вместе, и зрелище возбуждало воображение.

Но мои эмоции, насколько я мог это понять, казалось, в большей степени привязывались к кустам ив, к этим акрам и акрам ив, толпящихся там так густо, роящихся повсюду, куда только мог дотянуться глаз, давящих на реку, как бы удушая ее, стоящих плотным строем миля за милей под небом, наблюдая, ожидая, прислушиваясь. И, кроме совершенно стихий, с моим недугом тонко соединились ивы, как-то коварно нападая на ум по причине своей громадности и умудряясь тем или иным образом представить воображению новую и могучую силу, притом не совсем дружественную нам силу.

Великие открытия природы, конечно, всегда так или иначе впечатляют, и мне были не чужды такого рода настроения. Горы внушают трепет, а океаны ужасают, а тайна великих лесов обладает особым очарованием. Но все это в тот или иной момент где-то тесно связано с человеческой жизнью и человеческим опытом. Они вызывают понятные, хотя и тревожные эмоции. В целом они склонны к возвышению.

Однако с этим множеством ив все было совсем по-другому, как мне казалось. От них исходила какая-то сущность, осаждавшая сердце. Правда, пробудилось чувство благоговения, но благоговения, тронутого где-то смутным ужасом. Их сомкнутые ряды, становившиеся вокруг меня все темнее по мере того, как сгущались тени, яростно, но мягко двигаясь на ветру, пробудили во мне любопытное и нежелательное предположение, что мы вторглись сюда, на границы чужого мира, мира, где мы были незваными гостями, мира, где нас не хотели и не приглашали оставаться - где мы, возможно, подвергались серьезному риску!

Однако это чувство, хотя оно и отказывалось полностью отдавать свое значение анализу, в то время не беспокоило меня, переходя в угрозу. И все же это никогда не покидало меня, даже во время весьма практичных дел: поставить палатку под ураганным ветром и развести огонь для тушеного котла. Его оставалось ровно столько, чтобы беспокоить и сбивать с толку, а также лишить самое восхитительное место для кемпинга значительной части его очарования. Однако моему спутнику я ничего не сказал, поскольку он был человеком, которого я считал лишенным воображения. Во-первых, я бы никогда не смог объяснить ему, что имею в виду, а во-вторых, если бы я это сделал, он бы глупо посмеялся надо мной.

В центре острова было небольшое углубление, и здесь мы разбили палатку. Окружающие ивы немного сдерживали ветер.

"Плохой лагерь, - заметил невозмутимый швед, когда палатка наконец встала вертикально, - никаких камней и драгоценных дров. Я собираюсь завтра рано выехать, а? Этот песок ничего не выдержит".

Но опыт рушащейся палатки в полночь научил нас многим приемам, и мы сделали уютный цыганский домик максимально безопасным, а затем принялись собирать запас дров, которого хватило бы до сна. Кусты ив не оставляют ветвей, и единственным источником снабжения были коряги. Мы довольно тщательно обследовали берега. Повсюду берега рушились, когда поднимающийся поток разрывал их и уносил с плеском и бульканьем большие массы.

«Остров намного меньше, чем когда мы высадились», — сказал аккуратный швед. "Такими темпами это не продлится долго. Нам лучше подтащить каноэ поближе к палатке и быть готовыми отправиться в путь в любой момент. Я буду спать в своей одежде".

Он был немного поодаль, карабкаясь по берегу, и я услышал его довольно веселый смех, пока он говорил.

«Ей-богу!» Мгновение спустя я услышал его зов и обернулся, чтобы посмотреть, что вызвало его восклицание. Но на данный момент он был спрятан за ивами, и я не мог его найти.

«Что это такое?» Я снова услышал, как он плачет, и на этот раз его голос стал серьезным.

Я быстро подбежал и присоединился к нему на берегу. Он смотрел на реку, указывая на что-то в воде.

«Боже мой, это мужское тело!» - взволнованно воскликнул он. "Смотреть!"

Черное существо, переворачиваясь в пенящихся волнах, быстро пронеслось мимо. Он то исчезал, то снова всплывал на поверхность. Он находился примерно в двадцати футах от берега и, находясь напротив того места, где мы стояли, качнулся и посмотрел прямо на нас. Мы видели, как его глаза отражали закат и светились странным желтым светом, когда тело переворачивалось. Затем он сделал быстрый прыжок с глотком и в мгновение ока нырнул из виду.

— Выдра, черт возьми! — воскликнули мы на одном дыхании, смеясь.

Это была выдра, живая и вышедшая на охоту; однако оно выглядело точно так же, как тело утопленника, беспомощно вертящегося в потоке. Далеко внизу он снова вышел на поверхность, и мы увидели его черную кожу, мокрую и блестящую в солнечном свете.

Затем, когда мы повернули назад с набитыми корягами руками, произошло еще одно событие, которое вернуло нас на берег реки. На этот раз это действительно был мужчина, причем мужчина в лодке. Маленькая лодка на Дунае в любое время была необычным зрелищем, но здесь, в этом пустынном регионе, во время паводка, это было настолько неожиданно, что представляло собой настоящее событие. Мы стояли и смотрели.

Я не могу сказать, было ли это следствием косого солнечного света или преломления от чудесно освещенной воды, но какова бы ни была причина, мне было трудно правильно сфокусировать взгляд на летящем привидении. Однако это выглядело как человек, стоящий прямо в чем-то вроде плоскодонной лодки, управляющий длинным веслом, и его с огромной скоростью несло к противоположному берегу. Очевидно, он смотрел в нашу сторону, но расстояние было слишком велико, а свет слишком неопределенным, чтобы мы могли ясно разглядеть, о чем он идет. Мне показалось, что он жестикулировал и подавал нам знаки. Его голос донесся до нас из воды, он что-то яростно кричал, но ветер заглушил его так, что ни одного слова не было слышно. Было что-то любопытное во всем этом облике — человек, лодка, знаки, голос — что произвело на меня впечатление, совершенно непропорциональное его причине.

«Он крестится!» Я плакал. «Смотрите, он крестится!»

— Думаю, ты прав, — сказал швед, прикрывая глаза рукой и глядя, как мужчина скрывается из виду. Казалось, он исчез в мгновение ока, растворившись в море ив, где солнце поймало их в излучине реки и превратило в огромную малиновую стену красоты. Туман тоже начал сгущаться, так что воздух стал туманным.

«Но что же он делает с наступлением темноты на этой разлившейся реке?» Я сказал: наполовину себе. "Куда он идет в такое время и что он имел в виду своими знаками и криками? Думаете, он хотел нас о чем-то предупредить?"

«Он увидел наш дым и подумал, что мы, наверное, духи», — засмеялся мой спутник. "Эти венгры верят во всякую чушь; вы помните, как продавщица в Прессбурге предупреждала нас, что никто никогда не высаживался здесь, потому что он принадлежал каким-то существам за пределами человеческого мира! Я полагаю, они верят в фей и элементалей, а может быть, и в демонов. Тот мужик в лодке впервые в жизни увидел людей на островах, - добавил он после небольшой паузы, - и это его напугало, вот и все".

Тон голоса шведа не был убедительным, а в его манере не хватало чего-то обычного. Пока он говорил, я сразу заметил это изменение, хотя и не смог его точно обозначить.

"Если бы у них было достаточно воображения, - я громко рассмеялся (помню, как старался произвести как можно больше шума), - они вполне могли бы населить такое место старыми богами древности. Римляне, должно быть, более или менее населяли весь этот регион своими святилищами, священными рощами и божествами стихий".

Тема была оставлена, и мы вернулись к нашей кастрюле, поскольку мой друг, как правило, не был склонен к творческим беседам. Более того, помню, как раз тогда я отчетливо радовался, что у него нет воображения; его флегматичная, практичная натура вдруг показалась мне желанной и утешительной. Я чувствовал, что это был замечательный темперамент; он мог управлять порогами, как красный индеец, преодолевать опасные мосты и водовороты лучше, чем любой белый человек, которого я когда-либо видел в каноэ. Он был великим человеком для авантюрных путешествий, башней силы, когда случались неприятности. Я посмотрел на его сильное лицо и светлые вьющиеся волосы, пока он шел, шатаясь, под кучей коряг (в два раза больше моей!), и испытал чувство облегчения. Да, я тогда был явно рад, что швед был… тем, кем он был, и что он никогда не делал замечаний, которые подразумевали бы больше, чем они говорили.

— Однако река все еще поднимается, — добавил он, словно следуя каким-то собственным мыслям, и со вздохом уронил свой груз. «Если так будет продолжаться, этот остров окажется под водой через два дня».

— Я бы хотел, чтобы ветер утих, — сказал я. — Мне плевать на реку.

Действительно, наводнение не причинило нам никакого ужаса; мы могли выйти за десять минут, и чем больше воды, тем больше нам это нравилось. Это означало усиление течения и уничтожение коварных галечных слоев, которые так часто грозили вырвать дно нашего каноэ.

Вопреки нашим ожиданиям, ветер не утих вместе с солнцем. Казалось, он усиливался с наступлением темноты, завывая над головой и сотрясая ивы вокруг нас, как соломинки. Иногда его сопровождали странные звуки, вроде разрывов тяжелых орудий, и он обрушивался на воду и остров мощными плоскими ударами огромной силы. Это заставило меня задуматься о звуках, которые должна издавать планета, если бы мы могли только услышать ее, двигаясь в космосе.

Но небо было совершенно чистым от облаков, и вскоре после ужина на востоке взошла полная луна и осветила реку и равнину кричащих ив дневным светом.

Мы лежали на песчаном участке у костра, курили, слушали шум ночи вокруг нас и радостно говорили о путешествии, которое мы уже совершили, и о наших планах на будущее. Карта лежала разложенной у двери палатки, но из-за сильного ветра было трудно ее изучить, и вскоре мы опустили занавеску и потушили фонарь. Света костра было достаточно, чтобы курить и видеть лица друг друга, а искры летали над головой, как фейерверк. В нескольких ярдах дальше журчала и шипела река, и время от времени сильный всплеск возвещал об отпадении новых участков берега.

Наш разговор, как я заметил, касался далеких сцен и происшествий наших первых лагерей в Шварцвальде или других тем, совершенно далеких от нынешней обстановки, поскольку никто из нас не говорил о реальном моменте больше, чем было необходимо - почти как если бы мы молчаливо договорились избегать обсуждения лагеря и его происшествий. Например, ни выдра, ни лодочник не удостоились чести ни одного упоминания, хотя обычно они вызвали бы дискуссию на протяжении большей части вечера. Конечно, в таком месте это были отдельные события.

Из-за нехватки дров приходилось поддерживать огонь, поскольку ветер, гонявший дым нам в лицо, где бы мы ни сидели, в то же время помогал создать принудительную тягу. Мы по очереди совершали несколько экспедиций в поисках пищи в темноту, и то количество, которое швед привозил обратно, всегда заставляло меня чувствовать, что ему потребовалось абсурдно много времени, чтобы найти это; Дело в том, что меня не слишком заботило, чтобы меня оставили в покое, и все же мне казалось, что всегда была моя очередь копаться в кустах или карабкаться по скользким берегам в лунном свете. Долгая дневная битва с ветром и водой — такой ветер и такая вода! — утомило нас обоих, и очевидной программой был ранний отход ко сну. Однако никто из нас не пошел к палатке. Мы лежали там, ухаживая за костром, бессвязно разговаривая, вглядываясь в густые ивовые кусты и слушая грохот ветра и реки. Одиночество этого места проникло в наши кости, и тишина казалась естественной, потому что через некоторое время звуки наших голосов стали немного нереальными и натянутыми; Я чувствовал, что шепот был бы подходящим способом общения, а человеческий голос, всегда довольно абсурдный среди рева стихии, теперь нес в себе что-то почти незаконное. Это было похоже на громкий разговор в церкви или в каком-то месте, где было незаконным, а может быть, и не совсем безопасным, чтобы его подслушивали.

Думаю, нас обоих тронула жуткая жуткость этого одинокого острова, окруженного миллионом ив, охваченного ураганом и окруженного быстрыми глубокими водами. Нетронутая человеком, почти неизведанная человеком, она лежала под луной, вдали от человеческого влияния, на границе другого мира, чужого мира, мира, населенного только ивами и душами ив. А мы, по своей опрометчивости, осмелились вторгнуться в него, даже чтобы воспользоваться этим! Что-то большее, чем сила его тайны, шевелилось во мне, когда я лежал на песке, подставив ноги к огню, и смотрел сквозь листву на звезды. В последний раз я встал за дровами.

«Когда оно сгорит, — твердо сказал я, — я сдамся», и мой спутник лениво наблюдал за мной, пока я удалялся в окружающую тень.

Мне показалось, что для человека, лишенного воображения, в ту ночь он казался необычайно восприимчивым, необычайно открытым к предложениям о вещах, не связанных с чувствами. Он тоже был тронут красотой и одиночеством этого места. Помню, мне было не совсем приятно заметить эту небольшую перемену в нем, и вместо того, чтобы немедленно собирать палки, я направился к дальней части острова, где лунный свет на равнине и реке был лучше виден. Желание побыть одному внезапно охватило меня; мой прежний страх вернулся в силу; во мне было смутное чувство, с которым мне хотелось встретиться лицом к лицу и докопаться до сути.

Когда я достиг песчаной точки, выступающей среди волн, чары этого места обрушились на меня с положительным шоком. Никакие простые «декорации» не могли произвести такого эффекта. Здесь было что-то еще, что-то тревожное.

Я смотрел на пустыню диких вод; Я смотрел на шепчущие ивы; Я слышал непрерывное биение неутомимого ветра; и все до одного, каждый по-своему, возбуждали во мне это ощущение странной тоски. Но особенно ивы; они вечно болтали и разговаривали между собой, немного смеялись, пронзительно вскрикивали, иногда вздыхали, - но то, чем они так занимались, принадлежало тайной жизни великой равнины, которую они населяли. И это было совершенно чуждо миру, который я знал, или миру диких, но добрых стихий. Они заставили меня подумать о множестве существ с другого плана жизни, возможно, совершенно другой эволюции, обсуждающих тайну, известную только им самим. Я наблюдал, как они деловито двигались вместе, странно покачивая своими большими кустистыми головами, вертя мириадами листьев, даже когда не было ветра. Они двигались по своей воле, как живые, и каким-то неисчислимым образом затронули мое острое чувство ужаса.

Там они стояли в лунном свете, как огромная армия, окружающая наш лагерь, вызывающе потрясая своими бесчисленными серебряными копьями, готовые к атаке.

Психология мест, по крайней мере для некоторых представлений, очень ярка; особенно для странника лагеря имеют свою «ноту» либо приветствия, либо неприятия. Поначалу это может быть не всегда заметно, потому что мешают напряженные приготовления палатки и готовка, но с первой паузой — обычно после ужина — это приходит и заявляет о себе. И суть этого ивового лагеря теперь стала для меня безошибочно ясной; мы были незваными гостями, нарушителями границы; нас не приветствовали. Чувство незнакомости охватило меня, пока я стоял и смотрел. Мы коснулись границы региона, где наше присутствие вызывало возмущение. На ночлег нас, может быть, и потерпят; но для длительного и любознательного пребывания — Нет! клянусь всеми богами деревьев и дикой природы, нет! Мы были первыми людьми, попавшими на этот остров, и нас никто не хотел. Ивы были против нас.

Подобные странные мысли, причудливые фантазии, родившиеся неизвестно откуда, нашли пристанище в моей голове, пока я стоял и прислушивался. Что, подумал я, если бы все-таки эти приседающие ивы оказались живыми; если вдруг они поднимутся, как рой живых существ, ведомый богами, на чью территорию мы вторглись, пронесутся к нам с огромных болот, с грохотом проносясь над головой в ночи, — и затем успокоятся! Когда я смотрел, мне было так легко представить, что они действительно двинулись, подкрались ближе, немного отступили, сбившись в кучу, враждебно настроенные, ожидая сильного ветра, который должен, наконец, заставить их бежать. Я мог бы поклясться, что их внешний вид немного изменился, их ряды стали глубже и теснее сомкнулись.

Над головой послышался меланхоличный пронзительный крик ночной птицы, и вдруг я чуть не потерял равновесие, когда кусок берега, на котором я стоял, с сильным плеском упал в реку, подмытую наводнением. Я отступил как раз вовремя и снова продолжил охоту за дровами, наполовину смеясь над странными фантазиями, которые так плотно заполонили мой разум и околдовали меня. Я вспомнил замечание шведа о том, чтобы двигаться дальше на следующий день, и только подумал, что полностью с ним согласен, как вздрогнул и увидел предмет моих мыслей, стоящий прямо передо мной. Он был совсем близко. Рев стихии заглушил его приближение.

«Тебя так долго не было, — крикнул он сквозь ветер, — я подумал, что с тобой что-то случилось».

Но было то, что в его тоне, да и в определенном выражении лица, передалось мне больше, чем его обычные слова, и я в мгновение ока понял истинную причину его прихода. Потому что чары этого места проникли и в его душу, и он не любил оставаться один.

«Река все еще поднимается», - воскликнул он, указывая на разлив в лунном свете, «и ветер просто ужасный».

Он всегда говорил одно и то же, но именно крик о товариществе придавал реальную значимость его словам.

"Повезло, - крикнул я в ответ, - наша палатка в лощине. Думаю, она выдержит". Я добавил что-то о трудности поиска дров, чтобы объяснить свое отсутствие, но ветер подхватил мои слова и швырнул их через реку, так что он не услышал, а только смотрел на меня сквозь ветки, кивая головой.

«Повезет, если мы обойдемся без катастрофы!» кричал он, или слова на этот счет; и я помню, что наполовину рассердился на него за то, что он выразил эту мысль словами, потому что это было именно то, что я чувствовал сам. Где-то надвигалось бедствие, и чувство предчувствия неприятно охватило меня.

Мы вернулись к костру и разожгли последний огонь, поджигая его ногами. Мы осмотрелись в последний раз. Если бы не ветер, жара была бы неприятна. Я выразил эту мысль словами и помню, как меня странно поразил ответ моего друга: что ему лучше жара, обычная июльская погода, чем этот «дьявольский ветер».

Все было удобно для ночлега; перевернутое каноэ, лежавшее возле палатки, с обоими желтыми веслами под ним; мешок с провизией, свисающий со стебля ивы, и вымытая посуда, отнесенная на безопасное расстояние от огня, — все готово к утренней трапезе.

Мы затушили угли костра песком, а затем свернули внутрь. Створка двери палатки была поднята, и я увидел ветки, звезды и белый лунный свет. Покачивающиеся ивы и тяжелые удары ветра по нашему тесному домику были последним, что я помнил, когда сон спустился и покрыл все своим мягким и восхитительным забвением.

Внезапно я обнаружил, что лежу без сна и смотрю со своего песчаного матраса через дверь палатки. Я посмотрел на свои часы, прикрепленные к холсту, и при ярком лунном свете увидел, что уже было двенадцать часов — порог нового дня, — и, следовательно, я проспал пару часов. Швед все еще спал рядом со мной; ветер выл по-прежнему; что-то тронуло мое сердце и заставило меня испугаться. В непосредственной близости от меня царило беспокойство.

Я быстро сел и выглянул. Деревья сильно раскачивались взад и вперед под ударами порывов ветра, но наш маленький кусок зеленого холста уютно и безопасно лежал в дупле, потому что ветер проходил над ним, не встречая достаточного сопротивления, чтобы сделать его жестоким. Однако чувство беспокойства не прошло, и я тихонько вылез из палатки, чтобы проверить, в целости ли наши вещи. Я двигался осторожно, чтобы не разбудить спутника. Меня охватило странное волнение.

Я был на полпути, стоя на коленях на четвереньках, когда мой взгляд впервые заметил, что верхушки кустов напротив, с их подвижным узором листьев, вырисовывались на фоне неба. Я сел на корточки и стал смотреть. Это, конечно, было невероятно, но там, напротив и чуть выше меня, среди ив были какие-то неопределенные фигуры, и пока ветви покачивались на ветру, они, казалось, группировались вокруг этих фигур, образуя ряд чудовищных очертаний, быстро перемещавшихся под луной. Вблизи, примерно в пятидесяти футах перед собой, я увидел эти вещи.

Моим первым инстинктом было разбудить моего спутника, чтобы он тоже мог их увидеть, но что-то заставило меня колебаться - вероятно, внезапное осознание того, что мне не следует приветствовать подтверждения; а я тем временем присел на корточки и в изумлении смотрел жгучими глазами. Я проснулся. Я помню, как сказал себе, что мне это не снилось.

Впервые они стали как следует видны, эти огромные фигуры, прямо в верхушках кустов, огромные, бронзового цвета, движущиеся и совершенно независимые от покачивания ветвей. Я видел их ясно и заметил (теперь я подошел к их более спокойному рассмотрению), что они были гораздо крупнее людей и действительно, что-то в их внешности говорило о том, что они вовсе не люди. Конечно, это были не просто движущиеся узоры ветвей в лунном свете. Они перемещались независимо. Они поднимались вверх непрерывным потоком от земли к небу и совершенно исчезали, как только достигали темноты неба. Они переплетались друг с другом, образуя огромную колонну, и я видел, как их конечности и огромные тела сливались друг с другом, образуя эту змеевидную линию, которая изгибалась, раскачивалась и скручивалась по спирали вместе с искривлением раскачиваемых ветром деревьев. Это были обнаженные, текучие формы, проходящие мимо кустов, почти внутри листьев, поднимаясь живой колонной в небеса. Их лиц я никогда не мог видеть. Они беспрестанно устремлялись вверх, раскачиваясь в огромных изгибах, с оттенком тусклой бронзы на своей коже.

Я смотрел, пытаясь вытеснить из глаз каждый атом зрения. Я долгое время думал, что они должны в любой момент исчезнуть, раствориться в движениях ветвей и оказаться оптической иллюзией. Я повсюду искал доказательства реальности, хотя при этом прекрасно понимал, что стандарт реальности изменился. Чем дольше я смотрел, тем больше убеждался, что эти фигуры реальны и живы, хотя, возможно, и не соответствуют стандартам, на которых настаивали камера и биолог.

Меня охватило не чувство страха, а чувство трепета и удивления, какого я никогда не испытывал. Мне казалось, что я смотрю на олицетворенные стихийные силы этого призрачного и первобытного региона. Наше вторжение активизировало силы этого места. Именно мы были причиной беспорядков, и мой мозг до отказа наполнился историями и легендами о духах и божествах мест, которые признавались и которым поклонялись люди во все века мировой истории. Но прежде чем я смог прийти к какому-либо возможному объяснению, что-то заставило меня пойти дальше, я прополз вперед по песку и выпрямился. Я чувствовал, что земля еще теплая под моими босыми ногами; ветер рвал мои волосы и лицо; и шум реки внезапным ревом донесся до моих ушей. Я знал, что эти вещи были реальными и доказывали, что мои чувства действуют нормально. И все же фигуры все еще поднимались с земли на небо, молчаливые, величественные, в великой спирали грации и силы, которая в конце концов переполнила меня искренним глубоким чувством поклонения. Я чувствовал, что должен пасть и поклоняться – абсолютно поклоняться.

Возможно, еще через минуту я мог бы сделать это, когда порыв ветра пронесся ко мне с такой силой, что отбросил меня в сторону, и я чуть не споткнулся и упал. Казалось, это яростно вытрясло из меня сон. По крайней мере, это дало мне другую точку зрения. Фигуры все еще оставались, все еще возносились на небо из глубины ночи, но мой разум наконец начал утверждать себя. Я утверждал, что это, должно быть, субъективный опыт, от этого не менее реальный, но все же субъективный. Лунный свет и ветки объединились, чтобы создать эти картины в зеркале моего воображения, и по какой-то причине я спроецировал их наружу и сделал их объективными. Конечно, я знал, что так и должно быть. Я набрался смелости и начал продвигаться вперед по открытым участкам песка. Но, черт возьми, неужели все это было галлюцинацией? Было ли это просто субъективным? Разве мой разум не рассуждал по-старому, тщетно, исходя из маленького стандарта известного?

Я знаю только, что огромная колонна фигур мрачно поднималась в небо на, как мне показалось, очень долгий период времени и с очень полной мерой реальности, какой большинство людей привыкли оценивать реальность. И вдруг они исчезли!

И как только они ушли и мгновенное удивление перед их великим присутствием прошло, на меня нахлынул холодный страх. Эзотерический смысл этого одинокого и призрачного региона внезапно вспыхнул во мне, и я начал ужасно дрожать. Я быстро огляделся — с ужасом, близким к панике, — тщетно прикидывая пути к бегству; а затем, понимая, насколько я беспомощен в достижении чего-либо действительно эффективного, я бесшумно прокрался обратно в палатку и снова лег на свой песчаный матрас, сначала опустив дверную занавеску, чтобы закрыть вид ив в лунном свете, а затем спрятав голову как можно глубже под одеяла, чтобы заглушить шум ужасающего ветра.

Как бы для того, чтобы еще больше убедить меня в том, что мне это не снилось, я вспоминаю, что прошло много времени, прежде чем я снова впал в беспокойный и беспокойный сон; и даже тогда спала только верхняя часть меня, а под ней было что-то, что никогда не теряло сознания, но лежало начеку и начеку.

Но во второй раз я вскочил с подлинным ужасом. Меня разбудил не ветер и не река, а медленное приближение чего-то, из-за чего спящая часть меня становилась все меньше и меньше, пока наконец не исчезла совсем, и я обнаружил, что сижу прямо и прислушиваюсь.

Снаружи послышался мелкий топот. Я знал, что они приближались уже давно, и впервые во сне их стало слышно. Я нервно сидел и проснулся, как будто вообще не спал. Мне казалось, что мое дыхание затруднено и что на поверхности моего тела лежит огромная тяжесть. Несмотря на жаркую ночь, я чувствовал себя липким от холода и дрожал. Что-то наверняка постоянно давило на стенки палатки и давило на нее сверху. Было ли это тело ветра? Был ли это стук дождя, капание листьев? Брызги, принесенные ветром с реки и собравшиеся в большие капли? Я быстро подумал о дюжине вещей.

И вдруг мне в голову пришло объяснение: ветка тополя, единственного большого дерева на острове, упала ветром. Все еще наполовину захваченный другими ветвями, он упадет при следующем порыве и раздавит нас, а тем временем его листья задевают и стучат по плотной брезентовой поверхности палатки. Я поднял свободную створку и выбежал, призывая шведа следовать за собой.

Но когда я вышел и выпрямился, то увидел, что палатка свободна. Не было никакой висячей ветки; не было ни дождя, ни брызг; ничего не подошло.

Холодный серый свет просачивался сквозь кусты и ложился на слабо блестящий песок. Звезды все еще заполняли небо прямо над головой, и ветер величественно выл, но огонь уже не давал никакого зарева, и я увидел, как восток краснеет полосами сквозь деревья. Должно быть, прошло несколько часов с тех пор, как я стоял там, прежде чем наблюдать за восходящими фигурами, и воспоминание об этом теперь жутко вернулось ко мне, как злой сон. О, как утомил меня этот беспрестанно бушующий ветер! И все же, хотя меня охватила глубокая усталость бессонной ночи, мои нервы трепетали от активности столь же неутомимого предчувствия, и ни о какой мысли об отдыхе не могло быть и речи. Река, которую я видел, поднялась еще выше. Гром наполнил воздух, и сквозь тонкую спальную рубашку ощущались мелкие брызги.

Однако нигде я не обнаружил ни малейшего признака чего-либо, что могло бы вызвать тревогу. Это глубокое и продолжительное беспокойство в моем сердце осталось совершенно необъяснимым.

Мой спутник не пошевелился, когда я позвал его, и теперь не было необходимости его будить. Я внимательно огляделся вокруг, все примечая; перевернутое каноэ; желтые лопасти — я уверен, их два; мешок с провизией и дополнительный фонарь, свисающие вместе с дерева; и, толпясь повсюду вокруг меня, окутывая все, ивы, эти бесконечные, трясущиеся ивы. Издала утренний крик птица, и в сумерках над головой с жужжанием пролетела вереница уток. Песок, сухой и жгучий, кружился вокруг моих босых ног на ветру.

Я обошел палатку, а затем вышел немного в кусты, чтобы увидеть за рекой дальний пейзаж, и то же самое глубокое, но не поддающееся определению чувство отчаяния охватило меня снова, когда я увидел бесконечное море кустов, простирающееся до горизонта, выглядящее призрачно и нереально в тусклом свете рассвета. Я тихо ходил туда и сюда, все еще озадаченный этим странным звуком бесконечного топота и тем давлением на палатку, которое разбудило меня. Должно быть, это был ветер, подумал я, ветер дул на рыхлый горячий песок, ловко гоня сухие частицы по натянутому холсту, ветер тяжело падал на нашу хрупкую крышу.

Однако с каждым разом моя нервозность и недомогание заметно возрастали.

Я переправился на дальний берег и заметил, как изменилась за ночь береговая линия и какие массы песка снесла река. Я окунул руки и ноги в прохладный поток и вымыл лоб. В небе уже было сияние восхода солнца и изысканная свежесть наступающего дня. На обратном пути я нарочно прошел под теми самыми кустами, где я видел колонну фигур, поднимающихся в воздух, и на полпути среди глыб меня внезапно охватило чувство огромного ужаса. Из тени быстро прошла большая фигура. Кто-то прошел мимо меня, так же уверенно, как и когда-либо. . . .

Это был сильный ошеломляющий удар ветра, который помог мне снова идти вперед, и, оказавшись на более открытом пространстве, чувство ужаса странным образом уменьшилось. Ветры дули и гуляли, помню, как я сказал себе, потому что ветры часто движутся под деревьями, словно огромные существа. И в целом страх, который витал вокруг меня, был таким неизвестным и огромным страхом, настолько непохожим ни на что, что я когда-либо чувствовал раньше, что он пробудил во мне чувство трепета и удивления, которое во многом нейтрализовало его худшие последствия; и когда я достиг высокой точки посреди острова, с которой я мог видеть широкую полосу реки, багряную на восходе солнца, вся волшебная красота всего этого была настолько подавляющей, что во мне проснулась какая-то дикая тоска и почти довела до крика подступившего к горлу.

Но этот крик не нашел выражения, поскольку, когда мои глаза скользнули от равнины к острову вокруг меня и заметили нашу маленькую палатку, наполовину спрятанную среди ив, меня осенило ужасное открытие, по сравнению с которым мой ужас перед ходячими ветрами казался ничем.

Я подумал, что какая-то перемена произошла в расположении ландшафта. Дело было не в том, что моя точка зрения открывала мне иной взгляд, а в том, что, очевидно, произошло изменение в отношении палатки к ивам и ив к палатке. Конечно, кусты теперь толпились гораздо ближе — излишне, неприятно близко. Они подошли ближе.

Ползя бесшумными ногами по зыбучим пескам, незаметно приближаясь мягкими, неторопливыми движениями, ивы за ночь подошли ближе. Но разве их двинул ветер или они двинулись сами? Я вспомнил звуки бесконечных мелких стуков и давление на палатку и на мое собственное сердце, от которого я проснулся в ужасе. На мгновение я покачнулся на ветру, как дерево, с трудом удерживая вертикальное положение на песчаном холме. Здесь был намек на личную свободу действий, преднамеренное намерение, агрессивную враждебность, и это напугало меня до некоторой жесткости.

Затем реакция последовала быстро. Идея была настолько странной, настолько абсурдной, что мне захотелось рассмеяться. Но смех раздался не быстрее, чем крик, поскольку осознание того, что мой разум настолько восприимчив к таким опасным видениям, приносило дополнительный ужас от того, что нападение произойдет через наш разум, а не через наши физические тела, и приближается.

Ветер хлестал меня, и, казалось, очень быстро солнце взошло из-за горизонта, потому что было уже больше четырех часов, и я, должно быть, простоял на этой маленькой песчаной вершине дольше, чем предполагал, боясь подойти вплотную к ивам. Я тихо, жутко вернулся в палатку, сначала еще раз внимательно оглядевшись и — да, признаюсь — сделав несколько измерений. Я промерил по теплому песку расстояние между ивами и палаткой, особо отмечая самое короткое расстояние.

Я украдкой заполз под одеяло. Мой спутник, судя по всему, еще спал крепко, и я был этому рад. Если бы мои переживания не подтверждались, я, возможно, нашел бы в себе силы как-то их отрицать. При дневном свете я мог убедить себя, что все это была субъективная галлюцинация, ночная фантазия, проекция возбужденного воображения.

Больше ничего меня не беспокоило, и я почти сразу заснул, совершенно изнуренный, но все еще опасаясь снова услышать этот странный звук многократного стука или почувствовать давление на сердце, из-за которого мне было трудно дышать.

Солнце стояло высоко в небе, когда мой спутник разбудил меня от тяжелого сна и объявил, что каша сварилась и осталось только искупаться. Благодарный запах жареного бекона проник в дверь палатки.

"Река все еще поднимается", - сказал он, - "и несколько островов в середине течения вообще исчезли. Наш собственный остров намного меньше".

— Осталось дров? — сонно спросил я.

«Лес и остров завтра закончатся в мертвой жаре, — засмеялся он, — но до тех пор нам хватит».

Я нырнул с мыса острова, который за ночь действительно сильно изменился в размерах и форме, и в мгновение ока был отнесен к пристани напротив палатки. Вода была ледяная, а берега проносились, как страна из экспресса. Купание в таких условиях было волнующим занятием, и ужас ночи, казалось, очистился от меня в результате испарения в мозгу. Солнце палило жарко; ни облачка нигде не показывалось; ветер, однако, не утих ни на йоту.

Совершенно внезапно передо мной промелькнул скрытый смысл слов шведа, показывающий, что он больше не желает уходить в спешке и передумал. «Хватит до завтра» — он предполагал, что нам следует остаться на острове еще на ночь. Мне это показалось странным. Накануне вечером он был настроен иначе. Как произошла перемена?

За завтраком произошло сильное обрушение берегов с сильными брызгами и облаками брызг, которые ветер заносил на нашу сковороду, и мой попутчик беспрестанно говорил о том, с какими трудностями, должно быть, приходится пароходам Вена-Пешт найти канал в разлив. Но состояние его ума интересовало и впечатляло меня гораздо больше, чем состояние реки или трудности пароходов. Он как-то изменился со вчерашнего вечера. Манера его была другая — немного возбужденная, немного застенчивая, с каким-то подозрением в голосе и жестах. Сейчас я едва знаю, как это хладнокровно описать, но помню, что тогда я был совершенно уверен в одном: что он испугался?

Он очень мало завтракал и на этот раз не выкурил трубку. Он разложил рядом с собой открытую карту и продолжал изучать ее отметки.

— Нам лучше закончить через час, — сказал я вскоре, нащупывая возможность, которая, во всяком случае, косвенно приведет его к частичному признанию. И его ответ меня неприятно озадачил: "Скорее! Если нам позволят".

"Кто нам позволит? Стихии?" — спросил я быстро, с напускным безразличием.

«Силы этого ужасного места, кем бы они ни были», — ответил он, не сводя глаз с карты. «Боги здесь, если они вообще есть где-нибудь в мире».

«Элементы всегда являются истинными бессмертными», — ответил я, смеясь так естественно, как только мог, но прекрасно зная, что мое лицо отражало мои истинные чувства, когда он серьезно посмотрел на меня и сказал сквозь дым:

«Нам повезет, если мы уйдем без дальнейших катастроф».

Это было именно то, чего я боялся, и довел себя до прямого вопроса. Это было похоже на согласие позволить дантисту удалить зуб; в конечном итоге это должно было произойти, а все остальное было притворством.

"Новая катастрофа! Что случилось?"

«Во-первых, рулевого лепестка больше нет», — тихо сказал он.

— Рулевое управление пропало! - повторил я, очень взволнованный, потому что это был наш руль, а разлив Дуная без руля был самоубийством. «Но что…»

«И на дне каноэ есть дыра», — добавил он с искренней дрожью в голосе.

Я продолжал смотреть на него, способный лишь несколько глупо повторять слова ему в лицо. Там, под палящим солнцем и на этом раскаленном песке, я чувствовал, как вокруг нас опускается ледяная атмосфера. Я встал, чтобы последовать за ним, потому что он просто серьезно кивнул головой и пошел к палатке в нескольких ярдах по другую сторону камина. Каноэ все еще лежало там, где я в последний раз видел ее ночью, ребра вверху, а весла, или, вернее, весло, лежали на песке рядом с ней.

«Есть только один», — сказал он, наклоняясь, чтобы поднять его. — А вот и дыра в плинтусе.

У меня вертелось на языке сказать ему, что я ясно заметил две весла несколько часов назад, но второй порыв заставил меня передумать, и я ничего не сказал. Я подошел посмотреть.

На дне каноэ была длинная, аккуратно сделанная дыра, там, где был аккуратно вынут небольшой кусок дерева; выглядело так, как будто зуб острого камня или коряги проедал ее всю длину, и исследование показало, что дыра прошла насквозь. Если бы мы пустились в путь, не заметив этого, мы неизбежно затонули бы. Поначалу вода заставила бы древесину разбухнуть, чтобы закрыть яму, но, оказавшись на середине потока, вода, должно быть, хлынула внутрь, и каноэ, находящееся не более чем на два дюйма над поверхностью, наполнилось бы водой и очень быстро затонуло.

«Вот вы видите попытку подготовить жертву к жертвоприношению», — услышал я его слова, скорее самому себе, чем мне, — «скорее две жертвы», — добавил он, наклонившись и проведя пальцами по разрезу.

Я начал свистеть — что я всегда делаю неосознанно, когда совершенно растерян, — и нарочно не обратил внимания на его слова. Я был полон решимости считать их глупцами.

— Вчера вечером его там не было, — сказал он вскоре, выпрямляясь после осмотра и глядя куда угодно, только не на меня.

«Конечно, мы, должно быть, поцарапали ее при приземлении», — я перестал насвистывать, чтобы сказать. «Камни очень острые».

Я резко остановился, потому что в этот момент он обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я так же хорошо, как и он, знал, насколько невозможным было мое объяснение. Начнем с того, что камней не было.

«И еще есть что объяснить», — тихо добавил он, передавая мне весло и указывая на лезвие.

Когда я взял и рассмотрел его, меня охватило новое любопытное чувство. Лезвие было содрано со всех сторон, красиво соскоблено, как будто кто-то тщательно отшлифовал его наждачной бумагой, сделав его таким тонким, что при первом же энергичном ударе его, должно быть, сломало в локте.

— Один из нас ходил во сне и сделал это, — сказал я слабо, — или… или, возможно, это было подпилено постоянным потоком частиц песка, приносимых ветром.

- А, - сказал швед, отвернувшись и слегка посмеиваясь, - ты можешь все объяснить.

— Тот самый ветер, который подхватил рулевое весло и швырнул его так близко к берегу, что оно упало вместе с очередным рассыпавшимся комом, — крикнул я ему вслед, полный решимости найти объяснение всему, что он мне показал.

«Понятно», - крикнул он в ответ, повернув голову, чтобы посмотреть на меня, прежде чем исчезнуть среди кустов ивы.

Оказавшись наедине с этими сбивающими с толку свидетельствами личной свободы воли, я думаю, мои первые мысли приняли форму: «Должно быть, это сделал кто-то из нас, и это определенно был не я». Но вторая мысль решила, насколько невозможно при всех обстоятельствах предположить, что это сделал кто-то из нас. Тот факт, что мой спутник, верный друг дюжины подобных экспедиций, мог сознательно приложить к этому руку, ни на минуту не вызывал внимания. Столь же нелепым казалось и объяснение, что эта невозмутимая и плотно-практичная натура вдруг сошла с ума и занята безумными целями.

И все же факт оставался фактом: больше всего меня беспокоила и поддерживала мой страх даже в этом сиянии солнечного света и дикой красоты, была ясная уверенность в том, что в его сознании произошло какое-то любопытное изменение - что он нервничал, робок, подозрителен, осознавал происходящее, о чем не говорил, наблюдал за серией тайных и до сих пор не упоминаемых событий - словом, ждал кульминации, которую он ожидал и, как мне казалось, ожидал очень скоро. Это возникло у меня в голове интуитивно — я едва знал, как.

Я наспех осмотрел палатку и ее окрестности, но размеры ночи остались прежними. В песке, который я впервые заметил, образовались глубокие впадины, имеющие форму чаши, различной глубины и размера, от чайной чашки до большой миски. Ветер, без сомнения, был ответственен за эти миниатюрные кратеры, так же как и за то, что он поднял весло и бросил его в воду. Прореха в каноэ была единственной вещью, которая казалась совершенно необъяснимой; и в конце концов, вполне возможно, что, когда мы приземлились, его зацепило острое острие. Осмотр берега не помог этой теории, но тем не менее я цеплялся за нее той уменьшающейся частью моего разума, которую называл своим «разумом». Какое-то объяснение было абсолютной необходимостью, точно так же, как какое-то рабочее объяснение Вселенной необходимо — каким бы абсурдным оно ни было — для счастья каждого человека, который стремится выполнить свой долг в мире и столкнуться с жизненными проблемами. В то время это сравнение показалось мне точной параллелью.

Я сразу же растопил смолу, и вскоре к работе присоединился швед, хотя при самых лучших в мире условиях каноэ не могло быть безопасным для плавания до следующего дня. Я небрежно обратил его внимание на впадины в песке.

"Да, - сказал он, - я знаю. Они разбросаны по всему острову. Но ты, без сомнения, сможешь их объяснить!"

— Ветер, конечно, — без колебаний ответил я. "Разве вы никогда не видели эти маленькие вихри на улице, которые все крутят и крутят по кругу? Этот песок достаточно рыхлый, чтобы поддаться, вот и все".

Он не ответил, и некоторое время мы работали молча. Я все время тайком наблюдал за ним и думал, что он наблюдает за мной. Казалось, он тоже всегда внимательно прислушивался к чему-то, чего я не мог расслышать, или, может быть, к чему-то, чего он ожидал услышать, потому что он все время оборачивался и смотрел то в кусты, то вверх, в небо, то за воду, где это было видно сквозь расщелины между ивами. Иногда он даже прикладывал руку к уху и держал ее там несколько минут. Однако он ничего мне об этом не сказал, и я не задавал никаких вопросов. А тем временем, пока он чинил порванное каноэ с умением и ловкостью краснокожего индейца, я был рад заметить его увлеченность работой, поскольку в моем сердце царил смутный страх, что он заговорит об изменившемся облике ив. И если бы он это заметил, мое воображение уже не могло бы служить достаточным объяснением этого.

Наконец, после долгой паузы, он начал говорить.

— Странная вещь, — добавил он торопливым голосом, как будто хотел что-то сказать и покончить с этим. — Странная вещь. Я имею в виду ту выдру прошлой ночью.

Я ожидал чего-то настолько совершенно иного, что он застал меня врасплох, и я резко поднял глаза.

"Показывает, насколько одиноко это место. Выдры очень пугливые существа..."

— Я, конечно, не это имел в виду, — перебил он. — Я имею в виду… как ты думаешь… ты думал, что это действительно была выдра?

«Что еще, во имя Небес, что еще?»

— Знаешь, я увидел его раньше тебя, и сначала он показался — намного больше выдры.

«Закат, когда вы смотрели вверх по течению, усиливал его или что-то в этом роде», — ответил я.

На мгновение он рассеянно посмотрел на меня, как будто его мысли были заняты другими мыслями.

«У него были такие необыкновенные желтые глаза», — продолжал он наполовину про себя.

«Это тоже было солнце», — рассмеялся я немного шумно. — Полагаю, теперь вы задаетесь вопросом, а не тот ли парень в лодке…

Я вдруг решил не заканчивать предложение. Он снова прислушивался, повернув голову ветру, и что-то в выражении его лица заставило меня остановиться. Тема была закрыта, и мы продолжили конопатку. Видимо, он не заметил моего незаконченного предложения. Однако пять минут спустя он посмотрел на меня через каноэ, с дымящейся смолой в руке и с чрезвычайно серьезным лицом.

"Я действительно задавался вопросом, если вы хотите знать, - медленно произнес он, - что это была за штука в лодке. Помню, я подумал тогда, что это был не человек. Казалось, все это внезапно поднялось из воды". Я снова громко рассмеялся ему в лицо, но на этот раз в моем чувстве было нетерпение и гнев.

"Послушайте, - воскликнул я, - это место достаточно странное, даже если не пытаться представить себе вещи! Эта лодка была обычной лодкой, и человек в ней был обычным человеком, и они оба шли вниз по течению так быстро, как только могли. И эта выдра была выдрой, так что не будем валять дурака по этому поводу!"

Он пристально посмотрел на меня с тем же серьезным выражением. Он нисколько не рассердился. Я черпал смелость в его молчании.

«И, ради всего святого, — продолжал я, — не притворяйся, что ты что-то слышишь, потому что меня это только подпрыгивает, а мне нечего слышать, кроме реки и этого проклятого старого грохота ветра».

«Ты дурак!» - ответил он тихим, потрясенным голосом: "Ты полный дурак. Именно так говорят все жертвы. Как будто ты не понимаешь так же хорошо, как и я!" - усмехнулся он с презрением в голосе и каким-то смирением. "Лучшее, что вы можете сделать, это молчать и стараться сохранять свой разум настолько твердым, насколько это возможно. Эта слабая попытка самообмана только усложняет правду, когда вы вынуждены признать ее".

Мои небольшие усилия были окончены, и мне больше нечего было сказать, поскольку я прекрасно знал, что его слова были правдой и что дураком был я, а не он. До определенного этапа приключения он легко опережал меня, и я думаю, что меня раздражало то, что я был в стороне, что оказался менее психическим, менее чувствительным, чем он сам, к этим необычным событиям и все время наполовину неосведомленным о том, что происходило у меня под самым носом. Судя по всему, он знал это с самого начала. Но в данный момент я совершенно упустил суть его слов о необходимости наличия жертвы и о том, что нам самим суждено удовлетворить эту потребность. С тех пор я отказался от всех притворств, но с тех пор мой страх постепенно возрастал до апогея.

-- Но в одном вы совершенно правы, -- прибавил он, прежде чем тема ушла, -- а именно в том, что нам разумнее не говорить об этом и даже не думать об этом, потому что то, что человек думает, находит выражение в словах, и то, что он говорит, происходит.

В тот день, пока каноэ высыхало и затвердевало, мы пытались ловить рыбу, проверяли герметичность, собирали дрова и наблюдали за огромным потоком поднимающейся воды. У наших берегов иногда проносились массы коряг, и мы ловили их длинными ивовыми ветками. Остров заметно уменьшался по мере того, как берега срывались с огромными глотками и плесками. Погода держалась великолепно до четырех часов, а затем впервые за три дня ветер начал стихать. Облака начали собираться на юго-западе, медленно распространяясь по небу.

Уменьшение ветра стало большим облегчением, поскольку непрекращающийся рев, грохот и грохот раздражали наши нервы. Однако тишина, наступившая около пяти часов с ее внезапным прекращением, была в некотором смысле столь же гнетущей. Гул реки имел тогда все по-своему; он наполнил воздух глубоким шепотом, более музыкальным, чем шум ветра, но бесконечно более монотонным. Ветер нес множество нот, поднимаясь и опускаясь, всегда отбивая какую-то великую стихийную мелодию; тогда как песня реки заключалась самое большее между тремя нотами — глухими педальными нотами, которые имели мрачный оттенок, чуждый ветру, и почему-то мне, в моем тогдашнем нервном состоянии, казалось, что они чудесно звучат как музыка рока.

Удивительно было также, как внезапное исчезновение яркого солнечного света лишило ландшафт всего, что придавало ему жизнерадостности; а так как именно этот пейзаж уже успел передать намек на что-то зловещее, то перемена курса была тем более нежелательна и заметна. Меня, я знаю, темнеющая перспектива становилась отчетливо более тревожной, и я ловил себя на том, что не раз прикидывал, как скоро после захода Солнца встанет на востоке полная луна и не сильно ли сгущающиеся тучи помешают ей осветить островок.

При этой общей тишине ветра — хотя время от времени он все же допускал короткие порывы — мне казалось, что река почернела, а ивы стали плотнее стоять вместе. Последние тоже продолжали своего рода независимое движение, шурша между собой, когда ветер не шевелился, и странно покачиваясь от корней вверх. Когда таким образом обычные предметы вызывают внушение ужаса, они возбуждают воображение гораздо сильнее, чем предметы необычного вида; и эти кусты, сгрудившись вокруг нас, принимали для меня в темноте причудливый гротескный вид, придававший им каким-то образом вид целеустремленных и живых существ. Я чувствовал, что сама их заурядность маскирует то, что было для нас злокачественным и враждебным. С наступлением ночи силы региона приблизились. Они сосредоточили свое внимание на нашем острове, и особенно на нас самих. Ибо так каким-то образом, с точки зрения воображения, представились мои поистине неописуемые ощущения в этом необыкновенном месте.

Я хорошо поспал после полудня и таким образом несколько оправился от утомления тревожной ночи, но это, по-видимому, только сделало меня более восприимчивым, чем прежде, к навязчивым чарам призраков. Я боролся с этим, смеясь над своими чувствами, как нелепыми и ребяческими, с вполне очевидными физиологическими объяснениями, но, несмотря на все усилия, они набирали во мне силу так, что я боялся ночи, как ребенок, заблудившийся в лесу, должен бояться приближения темноты.

Каноэ мы в течение дня тщательно накрыли водонепроницаемой тканью, а единственное оставшееся весло швед надежно привязал к основанию дерева, чтобы ветер не лишил нас и его. С пяти часов я занялся кастрюлей и приготовлениями к ужину, и в тот вечер настала моя очередь готовить. У нас были картофель, лук, кусочки бекона для придания вкуса и густой остаток от прежнего тушеного мяса на дне кастрюли; с накрошенным на него черным хлебом результат был превосходнейший, а за ним следовала похлебка из слив с сахаром и заварка крепкого чая с сухим молоком. Под рукой лежала хорошая куча дров, и отсутствие ветра облегчало мои обязанности. Мой спутник сидел, лениво наблюдая за мной, разделяя свое внимание между чисткой трубки и раздачей бесполезных советов — признанная привилегия человека, не работающего при исполнении служебных обязанностей. Весь день он вел себя очень тихо, ремонтируя каноэ, укрепляя веревки палатки и ловя коряги, пока я спал. Между нами больше не было разговоров о нежелательных вещах, и я думаю, что его единственные замечания касались постепенного разрушения острова, который, как он заявил, был не на треть меньше, чем когда мы впервые высадились на берег.

Горшок только начал пузыриться, когда я услышал его голос, зовущий меня из банка, куда он забрел незаметно для меня. Я подбежал.

«Приходите и послушайте, — сказал он, — и посмотрите, что вы из этого сделаете». Он поднес руку к уху, как это часто бывало раньше.

— Теперь ты что-нибудь слышишь? — спросил он, с любопытством наблюдая за мной.

Мы вместе стояли и внимательно слушали. Сначала я слышал только глубокий звук воды и шипение, доносившееся с ее бурной поверхности. Ивы на этот раз были неподвижны и молчаливы. Затем до моих ушей начал слабо доходить звук, странный звук — что-то вроде жужжания далекого гонга. Оно как будто попало к нам во тьме из пустыни болот и ив напротив. Это повторялось через определенные промежутки времени, но это определенно не был ни звук колокола, ни улюлюканье далекого парохода. Я ни с чем не могу сравнить его больше, чем со звуком огромного гонга, подвешенного высоко в небе и беспрестанно повторяющего свою приглушенную металлическую ноту, мягкую и музыкальную, при многократном ударе. Мое сердце ускорилось, когда я слушал.

«Я слышал это весь день», — сказал мой спутник. "Пока ты спал сегодня днём, он облетел весь остров. Я выслеживал его, но так и не смог подобраться достаточно близко, чтобы увидеть - чтобы правильно локализовать. Иногда он был над головой, а иногда казалось, что он находится под водой. Раз или два я тоже мог ударить мечом, он был вовсе не снаружи, а внутри меня - ты знаешь - так, как предполагается, что звук в четвертом измерении ".

Я был слишком озадачен, чтобы обратить внимание на его слова. Я внимательно слушал, пытаясь связать его с любым знакомым звуком, который только мог придумать, но безуспешно. Оно также меняло направление, приближаясь, а затем совершенно уходя в далекую даль. Я не могу сказать, что оно было зловещим по качеству, потому что мне оно казалось отчетливо музыкальным, но я должен признать, что оно вызвало тягостное чувство, заставившее меня пожалеть, что я никогда его не слышал.

«Ветер, дующий в этих песчаных воронках, — сказал я, решив найти объяснение, — или, возможно, кусты, трущиеся друг о друга после бури».

«Он отрывается от всего болота», — ответил мой друг. «Оно приходит отовсюду одновременно». Он проигнорировал мои объяснения. — Каким-то образом оно исходит из кустов ивы…

«Но теперь ветер утих», — возразил я. — Ивы сами по себе едва ли могут шуметь, не так ли?

Его ответ напугал меня, во-первых, потому что я боялся его, а во-вторых, потому что интуитивно знал, что это правда.

"Это потому, что ветер утих, мы теперь слышим это. Раньше оно было утоплено. Я думаю, это крик..."

Я бросился обратно к огню, предупрежденный звуком пузырьков о том, что рагу в опасности, но в то же время решив избежать дальнейшего разговора. Я был полон решимости, по возможности, избегать обмена мнениями. Я боялся также, что он начнет о богах, или о стихийных силах, или о чем-нибудь еще тревожном, и мне хотелось держать себя в руках на случай, что может случиться позже. Прежде чем мы сбежим из этого тревожного места, нам предстояла еще одна ночь, и еще неизвестно, к чему она может привести.

— Подойди и нарежь хлеб для котелка, — крикнул я ему, энергично помешивая аппетитную смесь. Эта кастрюля придавала нам обоим здравомыслие, и эта мысль заставила меня рассмеяться.

Он медленно подошел и взял с дерева мешок с провизией, порылся в его таинственных глубинах, а затем вылил все содержимое на простыню у своих ног.

«Поторопитесь!» Я плакал; «кипит».

Швед разразился хохотом, который меня поразил. Это был вынужденный смех, не совсем искусственный, но невесёлый.

«Здесь ничего нет!» - крикнул он, держась за бока.

— Я имею в виду хлеб.

"Пропало. Хлеба нет. Взяли!"

Я уронил длинную ложку и побежал вверх. Все, что было в мешке, лежало на земле, но хлеба не было.

Весь мертвый груз моего растущего страха обрушился на меня и потряс меня. Потом я тоже рассмеялся. Это было единственное, что оставалось сделать: и звук моего смеха помог мне понять и его. Пятно психического давления вызвало это — этот взрыв неестественного смеха в нас обоих; это была попытка подавленных сил найти облегчение; это был временный предохранительный клапан. И для нас обоих это прекратилось совершенно внезапно.

«Как преступно глупо с моей стороны!» Я плакала, все еще решая быть последовательной и найти объяснение. "Я совершенно забыл купить буханку в Прессбурге. Эта болтливая женщина выкинула все из моей головы, и я, должно быть, оставил ее лежать на прилавке, иначе..."

— Овсянки тоже гораздо меньше, чем было сегодня утром, — перебил швед.

Зачем ему привлекать к этому внимание? — сердито подумал я.

"На завтра достаточно, - сказал я, энергично помешивая, - и мы можем получить гораздо больше в Коморне или Гране. Через двадцать четыре часа мы будем в милях отсюда".

«Надеюсь на это — слава Богу», — пробормотал он, складывая вещи обратно в мешок, — «если только нас не объявят первыми жертвами жертвоприношения», — добавил он с глупым смехом. Он затащил мешок в палатку, наверное, ради безопасности, и я слышал, как он бормотал про себя, но так невнятно, что мне показалось вполне естественным проигнорировать его слова.

Наша трапеза, несомненно, была мрачной, и мы ели ее почти молча, избегая взглядов друг друга и поддерживая огонь. Затем мы умылись и приготовились ко сну, и, когда мы покурили, наши мысли были свободны от каких-либо определенных обязанностей, и опасение, которое я чувствовал весь день, становилось все более и более острым. Я думаю, что тогда это не был активный страх, но сама неопределенность его происхождения огорчала меня гораздо больше, чем если бы я был в состоянии признать его и посмотреть ему в глаза. Любопытный звук, который я сравнил с звуком гонга, стал теперь почти непрерывным и наполнил ночную тишину слабым, непрерывным звоном, а не серией отчетливых звуков. В один момент он был позади, а в другой раз перед нами. Иногда мне казалось, что он исходит из кустов слева от нас, а затем снова из кустов справа. Чаще всего он парил прямо над головой, словно шелест крыльев. Оно действительно было повсюду одновременно: сзади, спереди, по бокам и над нашими головами, полностью окружая нас. Звук действительно не поддается описанию. Но ничто, насколько мне известно, не сравнится с этим непрерывным приглушенным гудением, поднимающимся над пустынным миром болот и ив.

Мы сидели и курили в сравнительной тишине, напряжение росло с каждой минутой. Худшей особенностью ситуации мне казалось то, что мы не знали, чего ожидать, и поэтому не могли провести никакой подготовки для защиты. Мы ничего не могли предвидеть. Более того, мои объяснения, сделанные при солнечном свете, теперь преследовали меня своей глупостью и совершенно неудовлетворительным характером, и нам становилось все яснее, что какой-то откровенный разговор с моим спутником неизбежен, нравится мне это или нет. Ведь нам пришлось ночевать вместе, спать в одной палатке рядышком. Я видел, что без поддержки его разума долго не смогу обойтись, а для этого, конечно, необходим был простой разговор. Однако, насколько это было возможно, я откладывал эту маленькую кульминацию и старался игнорировать или смеяться над случайными предложениями, которые он бросал в пустоту.

Более того, некоторые из этих фраз вызывали у меня глубокую тревогу, поскольку они подтверждали многое из того, что я сам чувствовал; подтверждение — что сделало его гораздо более убедительным — с совершенно другой точки зрения. Он составлял такие любопытные фразы и швырял их мне таким непоследовательным образом, как будто основная линия его мыслей была для него тайной, а эти фрагменты были просто фрагментами, которые он не мог переварить. Он избавился от них, произнеся их. Речь принесла ему облегчение. Это было похоже на болезнь.

«Я уверен, что в нас есть вещи, которые способствуют беспорядку, распаду, разрушению, нашему разрушению», — сказал он однажды, когда между нами пылал огонь. «Мы где-то отклонились от безопасной линии».

А в другой раз, когда звуки гонга стали ближе и звучали гораздо громче, чем прежде, и прямо над нашими головами, он сказал, как бы разговаривая сам с собой:

"Я не думаю, что граммофон смог бы передать хоть какую-то запись этого. Звук вообще не доходит до моих ушей. Вибрации достигают меня совершенно другим способом и, кажется, находятся внутри меня, и именно так звук четырехмерного измерения мог бы дать себя услышать".

Я нарочно ничего не ответил на это, но сел поближе к огню и всмотрелся в темноту. Тучи скопились по всему небу, и лунный свет не проникал сквозь него. И все было очень тихо, так что у реки и лягушек все было по-своему.

"В нем есть то, - продолжал он, - что совершенно выходит за рамки обычного опыта. Это неизвестно. На самом деле только одно описывает его: это нечеловеческий звук; я имею в виду звук вне человечества".

Избавившись от этого неперевариваемого куска, он какое-то время лежал спокойно, но так превосходно выразил мое собственное чувство, что было облегчением высказать мысль и ограничить ее ограничением слов от опасного блуждания взад и вперед в уме.

Одиночество этого дунайского кемпинга, смогу ли я когда-нибудь его забыть? Ощущение полного одиночества на пустой планете! Мои мысли беспрестанно обращались к городам и местам обитания людей. Я бы душу отдал, как говорится, за «ощущение» тех баварских деревень, через которые мы проехали десяток; для нормальных, человеческих банальностей; крестьяне, пьющие пиво, столы под деревьями, палящее солнце и разрушенный замок на скалах за церковью с красной крышей. Даже туристам были бы рады.

Однако то, что я чувствовал от страха, не было обычным призрачным страхом. Оно было бесконечно более величественным, более странным и, казалось, возникло из какого-то смутного предкового чувства ужаса, более глубоко тревожащего, чем все, что я знал или о чем мечтал. Мы «заблудились», как выразился швед, в какой-то регион или в какие-то условия, где риски были велики, но нам непонятны; где границы какого-то неизвестного мира пролегали рядом с нами. Это было место, удерживаемое обитателями какого-то внешнего космоса, что-то вроде глазка, откуда они могли наблюдать за землей, оставаясь невидимыми, точка, где завеса между ними немного истончилась. В конечном итоге слишком долгого пребывания здесь нас перенесут через границу и лишат того, что мы называем «нашей жизнью», но посредством психических, а не физических процессов. В этом смысле, по его словам, мы должны стать жертвами нашего приключения — жертвой.

Оно подействовало на нас по-разному, каждого по мере его чувствительности и силы сопротивления. Я смутно перевел его в олицетворение сильно потревоженных элементов, наделив их ужасом преднамеренной и пагубной цели, возмущенной нашим дерзким вторжением в их место размножения; тогда как мой друг сначала придал этому неоригинальную форму как посягательство на какое-то древнее святилище, какое-то место, где еще господствовали старые боги, где все еще цеплялись эмоциональные силы прежних поклонников, и где наследственная часть его поддалась старым языческим заклинаниям.

В любом случае, это было место, незагрязненное людьми, сохраняемое ветрами от огрубляющего человеческого влияния, место, где духовные силы были в пределах досягаемости и агрессивны. Никогда, ни до, ни после, меня так не атаковали неописуемые предположения о «запредельном регионе», иной схеме жизни, другой революции, не параллельной человеческой. И в конце концов наш разум не выдержит тяжесть ужасного заклинания, и нас перенесет через границу в их мир.

Маленькие вещи свидетельствовали об удивительном влиянии места и теперь в тишине вокруг костра позволяли уму заметить себя. Сама атмосфера оказалась усиливающим средством, исказившим все признаки: выдра, катящаяся по течению, спешащий лодочник, делающий знаки, колеблющиеся ивы - все до одного лишилось своего естественного характера и предстало в каком-то другом аспекте - как оно существовало по ту сторону границы с другим регионом. И этот изменившийся аспект, который я почувствовал, теперь касался не только меня, но и расы. Весь опыт, грани которого мы коснулись, был вообще неизвестен человечеству. Это был новый порядок опыта, и в истинном смысле слова неземной.

«Именно обдуманная, расчетливая цель сводит мужество к нулю», — внезапно сказал швед, как будто он действительно следил за моими мыслями. "Иначе воображение могло бы многое значить. Но весло, каноэ, уменьшение количества еды..."

— Разве я не объяснил все это однажды? - злобно прервал я.

«У вас есть», ответил он сухо; «У вас действительно есть».

Он, как обычно, сделал и другие замечания о том, что он назвал «простой решимостью предоставить жертву»; но, теперь лучше устроив свои мысли, я понял, что это был просто крик его испуганной души против сознания того, что на него нападают в жизненно важной части и что его каким-то образом захватят или уничтожат. Ситуация требовала смелости и спокойствия рассуждения, чего никто из нас не мог достичь, и никогда прежде я так ясно не ощущал в себе двух лиц — одного, который все объяснял, и другого, который смеялся над такими глупыми объяснениями, но ужасно боялся.

Тем временем в кромешную ночь огонь утих, и куча дров стала маленькой. Никто из нас не пошевелился, чтобы пополнить запасы, и поэтому тьма приблизилась очень близко к нашим лицам. В нескольких футах за кругом света огня все было чернильно-черным. Время от времени шальные дуновения ветра заставляли ивы вокруг нас дрожать, но, кроме этого не очень приятного звука, царила глубокая и угнетающая тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и гудением воздуха над головой.

Я думаю, мы оба скучали по кричащей компании ветров.

Наконец, в тот момент, когда случайное дуновение продолжалось, как будто ветер вот-вот снова поднимется, я достиг для меня точки насыщения, точки, когда было совершенно необходимо найти облегчение в простой речи или же выдать себя какой-нибудь истерической экстравагантностью, которая, должно быть, по своему действию на нас обоих подействовала гораздо хуже. Я разжег огонь ногой и резко повернулся к своему спутнику. Он вздрогнул.

«Я больше не могу это скрывать», — сказал я; "Мне не нравится это место, и темнота, и шум, и ужасные чувства, которые я испытываю. Есть что-то здесь, что меня совершенно бьет. Я в дурном настроении, и это чистая правда. Если бы другой берег был... другим, клянусь, я был бы склонен доплыть до него!"

Лицо шведа стало очень белым под глубоким загаром солнца и ветра. Он посмотрел прямо на меня и ответил тихо, но его голос выдавал огромное волнение своим неестественным спокойствием. Во всяком случае, на данный момент он был самым сильным человеком из двоих. Во-первых, он был более флегматичным.

«Это не то физическое состояние, от которого мы можем спастись, убежав», — ответил он тоном врача, диагностирующего какую-то серьезную болезнь; "Мы должны сидеть и ждать. Здесь рядом силы, которые могут убить стадо слонов за секунду так же легко, как вы или я могли бы раздавить муху. Наш единственный шанс - сохранять полную тишину. Возможно, наша незначительность может спасти нас".

Я выразил десяток вопросов в выражение моего лица, но не нашел слов. Это было похоже на то, как если бы я услышал точное описание болезни, симптомы которой озадачили меня.

«Я имею в виду, что до сих пор, хотя они и знали о нашем тревожном присутствии, они нас не нашли — не «нашли», как говорят американцы», — продолжил он. "Они бродят вокруг, как люди, ищущие утечку газа. Весло, каноэ и провизия доказывают это. Я думаю, они чувствуют нас, но не могут видеть нас. Мы должны сохранять спокойствие - они чувствуют наш разум. Мы должны контролировать свои мысли, иначе все будет кончено".

— Смерть, ты имеешь в виду? Я заикалась, ледяная от ужаса его предложения.

«Хуже — намного», — сказал он. "Смерть, согласно верованиям, означает либо уничтожение, либо освобождение от ограничений чувств, но она не предполагает изменения характера. Вы не меняетесь внезапно только потому, что тела больше нет. Но это означает радикальное изменение, полное изменение, ужасную потерю себя путем замещения - гораздо хуже, чем смерть, и даже не уничтожение. Мы случайно расположились лагерем в месте, где их регион соприкасается с нашим, где завеса между ними истончилась" - ужасы! он использовал мою собственную фразу, мои настоящие слова — «чтобы они знали о нашем присутствии по соседству».

«Но кто знает?» Я спросил.

Я забыл покачивание ив в безветренной тишине, гудение над головой, все, кроме того, что я ждал ответа, которого боялся больше, чем мог объяснить.

Чтобы ответить, он сразу же понизил голос, слегка наклонившись вперед над огнем, и неопределенная перемена в его лице заставила меня отвести взгляд от него и посмотреть вниз, на землю.

«Всю свою жизнь, — говорил он, — я странным и ярким образом осознавал другой регион — в каком-то смысле недалеко от нашего мира, но совершенно иной по своему характеру — где великие дела происходят непрерывно, где спешат огромные и ужасные личности, стремящиеся к огромным целям, по сравнению с которыми земные дела, взлет и падение наций, судьбы империй, судьбы армий и континентов — все это как пыль на чашах весов; огромные цели, я имею в виду, которые имеют дело непосредственно с душу, а не косвенно, с другими проявлениями души...»

— Я предлагаю сейчас… — начал я, стараясь остановить его, чувствуя себя так, словно оказался лицом к лицу с сумасшедшим. Но он мгновенно утомил меня своим потоком, который должен был прийти.

"Вы думаете, - сказал он, - это дух элементов, и я думал, возможно, это были старые боги. Но теперь я говорю вам, что это не так - ни то, ни другое. Это были бы понятные сущности, поскольку они имеют отношения с людьми, зависят от них в поклонении или жертвоприношении, тогда как эти существа, которые сейчас вокруг нас, не имеют абсолютно никакого отношения к человечеству, и это просто случайность, что их пространство происходит именно в этом месте, чтобы соприкасаться с нашим собственным".

Сама эта мысль, которую его слова каким-то образом сделали такой убедительной, когда я слушал их там, в темной тишине этого одинокого острова, заставила меня слегка задрожать. Я обнаружил, что не могу контролировать свои движения.

— И что ты предлагаешь? Я начал снова.

"Жертва, жертва, возможно, спасет нас, отвлекая их, пока мы не сможем уйти, - продолжал он, - точно так же, как волки останавливаются, чтобы сожрать собак и дать саням еще один ход. Но - я не вижу сейчас никаких шансов на какую-либо другую жертву".

Я тупо уставился на него. Блеск в его глазах был ужасен. Вскоре он продолжил.

"Конечно, это ивы. Ивы маскируют остальных, но остальные заботятся о нас. Если мы позволим нашему разуму выдать наш страх, мы потеряны, потеряны совершенно". Он посмотрел на меня с таким спокойным, таким решительным, таким искренним выражением, что у меня уже не было сомнений в его здравомыслии. Он был в здравом уме, как и любой другой человек. «Если мы сможем продержаться всю ночь, — добавил он, — мы сможем уйти при дневном свете незамеченными или, скорее, незамеченными».

— Но ты действительно думаешь, что жертва…

Пока я говорил, это гудение, похожее на гонг, доносилось очень близко над нашими головами, но испуганное лицо моего друга заставило меня замолчать.

«Тише!» — прошептал он, подняв руку. "Не упоминайте о них больше, чем можете помочь. Не обращайтесь к ним по имени. Назвать - значит раскрыть; это неизбежная подсказка, и наша единственная надежда - игнорировать их, чтобы они могли игнорировать нас".

— Даже в мыслях? Он был необычайно взволнован.

"Особенно в мыслях. Наши мысли закручивают спирали в своем мире. Мы должны держать их подальше от нашего сознания любой ценой, если это возможно".

Я вместе разжигал огонь, чтобы не дать тьме сделать все по-своему. Я никогда не жаждал солнца так, как жаждал его тогда, в ужасной черноте той летней ночи.

— Ты не спал всю ночь? — продолжил он внезапно.

— Я плохо спал немного после рассвета, — уклончиво ответил я, пытаясь следовать его указаниям, которые инстинктивно знал, что они верны, — но ветер, конечно…

"Я знаю. Но ветер не может объяснить все эти шумы".

— Значит, ты тоже это слышал?

«Я слышал множащиеся бесчисленные шаги, — сказал он, добавив после секундного колебания: — и этот другой звук…»

— Вы имеете в виду над палаткой и давлением на нас чего-то огромного, гигантского?

Он многозначительно кивнул.

«Это было похоже на начало своего рода внутреннего удушья?» Я сказал.

"Отчасти да. Мне казалось, что вес атмосферы изменился - чрезвычайно увеличился, так что мы должны были быть раздавлены".

— И это, — продолжал я, полный решимости высказать все это, указывая вверх, где непрерывно гудела гонговая нота, поднимаясь и опускаясь, как ветер. — Что ты об этом думаешь?

— Это их звук, — серьезно прошептал он. "Это звук их мира, гудение в их регионе. Разделение здесь настолько тонкое, что оно каким-то образом просачивается. Но, если вы внимательно прислушаетесь, вы обнаружите, что он не так высоко, как вокруг нас. Он в ивах. Это гудят сами ивы, потому что здесь ивы стали символами сил, которые противостоят нам".

Я не мог точно понять, что он имел в виду под этим, но мысль и идея в моем уме, вне всякого сомнения, были мыслью и идеей в его. Я понял то же, что и он, только обладая меньшей аналитической способностью, чем он. У меня уже вертелось на кончике языка рассказать ему о моей галлюцинации о восходящих фигурах и движущихся кустах, когда он вдруг снова приблизил свое лицо к моему лицу через свет костра и начал говорить очень серьезным шепотом. Он поразил меня своим спокойствием и отвагой, видимым контролем над ситуацией. Этот человек, которого я долгие годы считал лишенным воображения, флегматичным!

«Теперь слушай», — сказал он. "Единственное, что нам остается делать, это продолжать жить так, как будто ничего не произошло, следовать своим обычным привычкам, ложиться спать и так далее; притворяться, что мы ничего не чувствуем и ничего не замечаем. Это всецело вопросы ума, и чем меньше мы о них думаем, тем больше у нас шансов спастись. Прежде всего, не думайте, ибо происходит то, что вы думаете!"

«Хорошо», — успел ответить я, просто запыхавшись от его слов и странности всего этого; - Хорошо, я попробую, но сначала скажи мне еще одну вещь: скажи мне, что ты думаешь об этих впадинах в земле вокруг нас, об этих песчаных воронках?

«Нет!» — вскричал он, забывая в волнении шептать. "Я не смею, просто не смею выразить эту мысль словами. Если вы не догадались, я рад. Не пытайтесь. Они вложили это в мою голову; постарайтесь изо всех сил не допустить, чтобы они вложили ее в вашу".

Прежде чем закончить, он снова понизил голос до шепота, и я не стала требовать от него объяснений. Во мне уже было столько ужаса, сколько я мог сдержать. Разговор подошел к концу, и мы деловито и молча курили трубки.

Потом что-то произошло, что-то, по-видимому, неважное, как это бывает, когда нервы находятся в очень сильном напряжении, и эта маленькая вещь на короткое время дала мне совершенно другую точку зрения. Я случайно взглянул на свою обувь для песка — ту, которую мы использовали для каноэ, — и что-то связанное с дыркой на носке внезапно напомнило мне о лондонском магазине, где я их купил, о трудностях, с которыми этот человек столкнулся со мной, и о других подробностях неинтересной, но практичной операции. Сразу же последовал здоровый взгляд на современный скептический мир, в котором я привык жить дома. Я думал о ростбифе и эле, автомобилях, полицейских, духовых оркестрах и дюжине других вещей, которые провозглашали душу обыденностью и полезностью. Эффект был немедленным и поразительным даже для меня самого. Психологически, я полагаю, это была просто внезапная и бурная реакция после напряжения жизни в атмосфере вещей, которые нормальному сознанию должны казаться невозможными и невероятными. Но какова бы ни была причина, это на мгновение сняло чары с моего сердца и на короткую минуту оставило меня чувствовать себя свободным и совершенно бесстрашным. Я посмотрел на своего друга напротив.

«Ты проклятый старый язычник!» Я плакала, громко смеясь ему в лицо. "Ты идиот с богатым воображением! Ты суеверный идолопоклонник! Ты..."

Я остановился посередине, вновь охваченный старым ужасом. Я пытался заглушить звук своего голоса как нечто кощунственное. Швед, конечно, тоже это услышал — странный крик над головой в темноте — и это внезапное падение воздуха, как будто что-то приблизилось.

Под загаром он стал пепельно-белым. Он выпрямился перед огнем, застыв, как палка, и уставился на меня.

"После этого, - сказал он каким-то беспомощным, отчаянным тоном, - мы должны идти! Мы не можем оставаться сейчас; мы должны немедленно разбить лагерь и идти дальше - вниз по реке".

Он говорил, я видел, совершенно дико, его слова были продиктованы жалким ужасом — ужасом, которому он так долго сопротивлялся, но который наконец настиг его.

«В темноте?» — воскликнул я, трясясь от страха после своего истерического порыва, но всё же понимая наше положение лучше, чем он. "Сущее безумие! Река разлилась, а у нас есть только одно весло. К тому же мы только углубляемся в их страну! Впереди на пятьдесят миль нет ничего, кроме ив, ив, ив!"

Он снова сел в полуобморочном состоянии. В результате одного из тех калейдоскопических изменений, которые любит природа, позиции внезапно поменялись местами, и контроль над нашими силами перешел в мои руки. Его разум наконец достиг точки, когда он начал слабеть.

— Что, черт возьми, заставило тебя сделать такое? — прошептал он с трепетом настоящего ужаса в голосе и на лице.

Я перешел на его сторону костра. Я взял обе его руки в свои, опустился на колени рядом с ним и посмотрел прямо в его испуганные глаза.

"Мы зажжем еще один костер, - твердо сказал я, - и затем лягу на ночлег. На восходе солнца мы на полной скорости направимся в Коморн. А теперь соберись немного и запомни свой же совет не думать о страхе!"

Он больше ничего не сказал, и я увидел, что он согласится и подчинится. В какой-то степени я испытал своего рода облегчение, встав и отправившись в темноту за дровами. Мы держались близко друг к другу, почти касаясь друг друга, шаря по кустам и по берегу. Гудение над головой никогда не прекращалось, но, как мне казалось, становилось все громче по мере того, как мы удалялись от огня. Это была тряская работа!

Мы копались посреди густой заросли ив, где коряги от бывшего наводнения застряли высоко среди ветвей, когда мое тело было схвачено хваткой, из-за которой я наполовину упал на песок. Это был швед. Он упал на меня и схватил меня за поддержку. Я слышал, как его дыхание прерывалось и прерывалось.

"Смотри! Клянусь душой!" — прошептал он, и впервые в жизни я понял, что значит слышать слезы ужаса в человеческом голосе. Он указывал на огонь, находившийся примерно в пятидесяти футах от него. Я проследил за его пальцем, и, клянусь, мое сердце пропустило удар.

Там, перед тусклым сиянием, что-то двигалось.

Я видел это сквозь пелену, которая висела перед моими глазами, как марлевый занавес в задней части театра, — немного смутно. Это не была ни фигура человека, ни животного. На меня это произвело странное впечатление, будто оно было размером с несколько животных, сгруппированных вместе, как две или три лошади, медленно двигавшихся. Швед тоже получил аналогичный результат, хотя и выразил его по-другому, так как он думал, что по форме и размеру он напоминал комок ивовых кустов, закругленный на вершине и движущийся по всей поверхности - «свертывающийся в клубок, как дым», - сказал он впоследствии.

«Я видел, как он опускался вниз сквозь кусты», — рыдал он мне. "Смотрите, ей-богу! Оно идет сюда! Ох, ох!" — он издал какой-то свистящий крик. «Они нас нашли».

Я бросил испуганный взгляд, который позволил мне увидеть, что призрачная фигура приближалась к нам через кусты, а затем я с грохотом рухнул назад на ветки. Они, конечно, не выдержали моего веса, и со шведом на мне сверху мы рухнули на песок. Я действительно почти не понимал, что происходит. Я ощущал лишь какое-то обволакивающее ощущение ледяного страха, который выдергивал нервы из их плотской оболочки, скручивал их туда и сюда и заменял их трепетом. Мои глаза были плотно закрыты; что-то в горле меня душило; ощущение, что мое сознание расширяется, простирается в пространство, быстро сменилось другим ощущением, что я совсем его теряю и вот-вот умру.

Острый спазм боли пронзил меня, и я понял, что швед схватил меня так, что причинил мне чудовищную боль. Именно так он поймал меня при падении.

Но именно боль, как он заявил впоследствии, спасла меня; это заставило меня забыть их и подумать о чем-то другом в тот самый момент, когда они собирались меня найти. Оно скрыло от них мой разум в момент обнаружения, но как раз вовремя, чтобы избежать их ужасного захвата меня. Сам он, говорит, в тот же момент фактически потерял сознание, и это его спасло.

Я знаю только, что позже, невозможно сказать, долго ли это было или коротко, я вылез из скользкой сети ивовых ветвей и увидел моего спутника, стоящего передо мной и протягивающего руку, чтобы помочь мне. Я ошеломленно смотрел на него, потирая руку, которую он мне выкрутил. Почему-то мне нечего было сказать.

«Я потерял сознание на мгновение или два», — услышал я его слова. "Это то, что меня спасло. Это заставило меня перестать думать о них".

«Ты чуть не сломал мне руку пополам», — сказал я, высказав свою единственную связанную мысль на данный момент. Меня охватило онемение.

«Вот что тебя спасло!» - ответил он. "Между нами, мы сумели перевести их на ложный курс где-то. Гудение прекратилось. Оно пропало - во всяком случае, на данный момент!"

Волна истерического смеха снова охватила меня, и на этот раз распространилась и на моего друга — сильные исцеляющие порывы дрожащего смеха, которые принесли с собой огромное чувство облегчения. Мы вернулись к костру и подложили дрова, чтобы они сразу загорелись. Затем мы увидели, что палатка упала и спутанной кучей лежала на земле.

Мы подняли его и при этом не раз спотыкались и застревали ногами в песке.

«Это песчаные воронки», — воскликнул швед, когда палатка снова была поднята и свет костра осветил землю на несколько ярдов вокруг нас. «И посмотрите на их размер!»

Вокруг палатки и вокруг камина, где мы видели движущиеся тени, в песке были глубокие воронкообразные впадины, точно такие же, как те, которые мы уже нашли на острове, только гораздо больше и глубже, красивой формы и в некоторых случаях достаточно широкие, чтобы вместить всю мою ступню и ногу.

Никто из нас не сказал ни слова. Мы оба знали, что сон — самое безопасное, что мы могли сделать, и пошли спать без дальнейших проволочек, предварительно подбросив в огонь песок и взяв с собой в палатку мешок с провиантом и весло. Каноэ мы также поставили в конце палатки таким образом, чтобы наши ноги касались его, и малейшее движение тревожило и разбудило нас.

В случае крайней необходимости мы тоже снова ложились спать в одежде, готовые к внезапному старту.

Я твердо намеревался пролежать всю ночь без сна и наблюдать, но истощение нервов и тела распорядилось иначе, и сон через некоторое время накрыл меня желанным одеялом забвения. Тот факт, что мой спутник тоже спал, ускорил его приближение. Сначала он ерзал и постоянно садился, спрашивая меня, «слышал ли я это» или «слышал то». Он метался на своем пробковом матрасе и говорил, что палатка двигалась и река поднялась над мысом острова, но каждый раз, когда я выходил посмотреть, я возвращался с докладом, что все в порядке, и наконец он успокоился и затих. Затем, наконец, его дыхание стало ровным, и я услышал безошибочные звуки храпа — первый и единственный раз в моей жизни, когда храп оказал долгожданное и успокаивающее влияние.

Помню, это была последняя мысль в моей голове перед тем, как заснуть.

Меня разбудила трудность дыхания, и я обнаружил, что одеяло накрыло лицо. Но на меня давило что-то еще, кроме одеяла, и первой моей мыслью было, что мой спутник во сне перекатился со своего матраса на мой. Я позвал его и сел, и в тот же момент до меня дошло, что палатка окружена. Этот звук многочисленного тихого топота снова послышался снаружи, наполняя ночь ужасом.

Я снова позвал его, громче, чем раньше. Он не ответил, но я пропустил звук его храпа, а также заметил, что полог палатки опущен. Это был непростительный грех. Я выполз в темноте, чтобы надежно зацепить его, и тогда я впервые положительно понял, что шведа здесь нет. Он ушел.

Я бросился бешеным бегом, охваченный страшным волнением, и, как только я вышел, я погрузился в какой-то поток жужжания, который окружил меня полностью и разом разнесся со всех концов неба. Это было то самое знакомое жужжание — сошёл с ума! Вокруг меня витал в воздухе рой огромных невидимых пчел. Звук, казалось, сгущал саму атмосферу, и я чувствовал, что мои легкие работают с трудом.

Но мой друг был в опасности, и я не мог медлить.

Вот-вот рассвело, и слабый белесый свет разлился вверх по облакам из тонкой полоски ясного горизонта. Ветер не шевелился. Я мог только различить кусты и реку за ней, а также бледные песчаные пятна. В волнении я лихорадочно бегал взад и вперед по острову, зовя его по имени, выкрикивая во весь голос первые слова, которые приходили мне в голову. Но ивы заглушали мой голос, а жужжание заглушало его, так что звук распространялся вокруг меня лишь на несколько футов. Я нырнул в кусты, спотыкаясь, кувыркаясь о корни и царапая лицо, мечясь туда-сюда среди мешающих ветвей.

Затем совершенно неожиданно я вышел на мыс острова и увидел темную фигуру, очерченную между водой и небом. Это был швед. И он уже стоял одной ногой в реке! Еще мгновение, и он бы сделал решительный шаг.

Я бросился на него, обвил руками его талию и изо всех сил потащил к берегу. Конечно, он яростно боролся, все время шумел, точно так же, как это проклятое мычание, и употреблял в гневе самые диковинные фразы о том, чтобы «войти внутрь к Ним», и «идти путем воды и ветра», и еще бог знает что еще, что я тщетно пытался вспомнить потом, но от чего меня тошнило от ужаса и изумления, пока я слушал. Но, в конце концов, мне удалось увести его в сравнительно безопасную палатку и, запыхавшись и ругаясь, швырнуть его на матрац, где я держал его, пока припадок не прошел.

Я думаю, внезапность, с которой все это произошло и он успокоился, совпавшая с столь же резким прекращением гудения и топота снаружи, - я думаю, это была едва ли не самая странная часть всего дела. Ибо он только что открыл глаза и повернул ко мне свое усталое лицо так, что рассвет бросил на него бледный свет через дверной проем, и сказал, во всем мире, как испуганный ребенок:

"Моя жизнь, старик, - это моя жизнь, которую я тебе обязан. Но все равно теперь все кончено. У нас нашли жертву!"

Затем он откинулся на одеяла и заснул буквально у меня на глазах. Он просто рухнул и снова начал храпеть так здорово, как будто ничего не произошло и он никогда не пытался принести свою жизнь в жертву, утонув. И когда солнечный свет разбудил его три часа спустя — часы непрерывного бдения для меня — мне стало настолько ясно, что он абсолютно ничего не помнит из того, что он пытался сделать, что я счел разумным промолчать и не задавать опасных вопросов.

Он проснулся естественно и легко, как я уже сказал, когда солнце стояло уже высоко в безветренном жарком небе, и тотчас же встал и принялся разводить огонь для завтрака. Я с тревогой следовал за ним во время купания, но он не пытался нырнуть, а лишь наклонил голову и сделал какое-то замечание по поводу необычайной холодности воды.

«Река наконец-то падает, — сказал он, — и я этому рад».

— Гудение тоже прекратилось, — сказал я.

Он спокойно посмотрел на меня со своим обычным выражением лица. Очевидно, он помнил все, кроме собственной попытки самоубийства.

«Все остановилось, — сказал он, — потому что…»

Он колебался. Но я знал, что в его голове была какая-то ссылка на то замечание, которое он сделал перед тем, как потерять сознание, и я был полон решимости это знать.

— Потому что «Они нашли еще одну жертву»? — сказал я, вынуждая себя рассмеяться.

"Точно, - ответил он, - именно! Я чувствую себя настолько уверенным в этом, как будто... как будто... я имею в виду, что я снова чувствую себя в полной безопасности", - закончил он.

Он начал с любопытством оглядываться вокруг. Солнечный свет падал на песок горячими пятнами. Ветра не было. Ивы были неподвижны. Он медленно поднялся на ноги.

«Пойдем», сказал он; — Думаю, если поискать, то найдём.

Он побежал, а я последовал за ним. Он держался берега, тыкая палкой среди песчаных заливов, пещер и небольших заводей, а я всегда следовал за ним по пятам.

«Ах!» воскликнул он вскоре: «Ах!»

Тон его голоса каким-то образом вернул мне живое ощущение ужаса последних двадцати четырех часов, и я поспешил присоединиться к нему. Он указывал палкой на большой черный предмет, лежащий наполовину в воде, наполовину на песке. Похоже, его зацепили какие-то искривленные корни ивы, чтобы река не смогла его смыть. За несколько часов до этого место, должно быть, находилось под водой.

«Видишь, — тихо сказал он, — жертву, которая сделала возможным наш побег!»

И когда я заглянул через его плечо, я увидел, что его палка опирается на тело мужчины. Он перевернул его. Это был труп крестьянина, а лицо было спрятано в песке. Очевидно, этот человек утонул, но несколько часов назад, и его тело, должно быть, было унесено на наш остров где-то около рассвета - в то самое время, когда приступ прошел.

— Знаешь, мы должны достойно похоронить его.

«Полагаю, да», — ответил я. Я невольно вздрогнул, потому что в облике этого бедного утопленника было что-то такое, что заставило меня похолодеть.

Швед резко взглянул на меня с неразборчивым выражением лица и начал карабкаться по берегу. Я последовал за ним более неторопливо. Я заметил, что течение сорвало с тела большую часть одежды, так что шея и часть груди остались обнаженными.

На полпути мой спутник внезапно остановился и предупреждающе поднял руку; но либо моя нога соскользнула, либо я набрал слишком большую скорость, чтобы быстро остановиться, потому что я врезался в него и отправил его вперед каким-то прыжком, чтобы спастись. Мы вместе повалились на твердый песок, так что наши ноги шлепнулись в воду. И прежде чем что-либо можно было сделать, мы немного тяжело столкнулись с трупом.

Швед издал резкий крик. И я отпрыгнул назад, как будто меня подстрелили.

В тот момент, когда мы коснулись тела, над его поверхностью поднялся громкий звук жужжания — звук нескольких гудений — который прошел с огромным волнением, как будто крылатые существа в воздухе вокруг нас, и исчез вверх в небо, становясь все слабее и слабее, пока, наконец, не прекратились вдали. Это было точно так, как если бы мы потревожили за работой каких-то живых, но невидимых существ.

Мой спутник схватил меня, и, кажется, я схватил его, но прежде чем кто-либо из нас успел как следует оправиться от неожиданного потрясения, мы увидели, что движение течения перевернуло труп так, что он высвободился из хватки корней ивы. Мгновение спустя он полностью перевернулся, мертвое лицо оказалось вверху и смотрело в небо. Он лежал на берегу основного потока. Еще через мгновение его сметет.

Швед начал его спасать, снова выкрикивая что-то не уловленное про «правильное захоронение», — а потом резко упал на колени на песок и закрыл глаза руками. Я мгновенно оказался рядом с ним.

Я видел то же, что и он.

Ибо как раз в тот момент, когда тело повернулось к течению, лицо и обнаженная грудь повернулись к нам, и ясно было видно, что кожа и плоть были изрезаны небольшими впадинами, красивой формы и точно такими же по форме и виду, как и песчаные воронки, которые мы находили по всему острову.

«Их знак!» Я услышал, как мой спутник пробормотал себе под нос. «Их ужасная метка!»

И когда я снова перевел взгляд с его призрачного лица на реку, течение сделало свое дело, и тело унесло в середину реки и уже было вне нашей досягаемости и почти вне поля зрения, переворачиваясь на волнах, как выдра.