Лео

Доктор Авраам Штраус был в замешательстве. В момент прояснения он задался вопросом, почему и как он оказался в этом конкретном коридоре, в этом замке, именно в это время. Красный коридор, замок Кольдиц, середина зимы 1942 года. Как он, будучи евреем, мог даже подумать о том, чтобы помочь нацистам в этом ужасающем эксперименте? Тем не менее, он мог оправдать это тем фактом, что никто другой не предоставил бы ему поддержку или финансирование его исследований. Да, обычному человеку это могло показаться преступлением против природы, но он знал лучше. Он создавал новую жизнь. Новая раса, новый вид, для которого война и насилие больше не будут необходимы.

Обстоятельства расположения его лаборатории были неудачными. Замок Кольдиц был присвоен немцами и использован в качестве лагеря для военнопленных строгого режима для офицеров, которые оказались в опасности или сбежали из опасности или которые считались особенно опасными. Поскольку замок располагался на скалистом выступе над рекой Мульде, немцы считали его идеальным местом для тюрьмы строгого режима.

Более крупный внешний двор, известный как Коммандантур, имел только два выхода и вмещал большой немецкий гарнизон. Заключенные жили в соседнем дворе двадцатисемиметрового здания. Снаружи плоские террасы, окружавшие помещения заключенных, постоянно охранялись вооруженными часовыми и были окружены колючей проволокой. Хотя местные жители называли его Schloss Colditz, его официальное немецкое обозначение было Oflag IV-C.

Однако не то, что происходило в камере, было самым интересным в замке. Скорее, это было то, что происходило внизу, в бывших подвалах и помещениях для прислуги. Недра замка были превращены в лабораторию – его личную лабораторию – для использования по своему усмотрению. Стены теперь были облицованы железобетоном, в коридорах установлены стальные двери, установлено освещение и электропроводка, а также все лабораторное оборудование, которое он запросил.

Размышляя о своем окружении, о свободе, которую дали ему нацисты, и о своем недавнем прорыве, он смог отодвинуть все бремя вины на задворки своего разума. Улыбка появилась на его лице, когда он провожал доктора Розенберга по коридору к его главной лаборатории и дому Леопольда. Он подумывал назвать своего ребенка Адольфом, но правильно предположил, что нацисты восприняли бы это как оскорбление. Авраам проверял их терпение на каждом шагу, но знал, когда его маленькие шутки могут зайти слишком далеко.

Да, Лео был его ребенком. Никто, кроме Авраама, пока не признал Лео членом новой человеческой расы, но знакомство с доктором Розенбергом все это изменит. Наконец-то у него появится еще один профессионал его уровня, с которым он сможет общаться. Он втайне надеялся на небольшую похвалу от доброго доктора. Офицеры гестапо, имевшие возможность встретиться с Лео, не поняли. Они посмотрели на него и не увидели никакого прогресса, достигнутого Авраамом. Розенберг оценил бы значимость своего потомства.

Это было важное знакомство. Доктор Розенберг был преданным немцем. Он не был евреем. Нацисты уважали бы его оценку работы Авраама, и убедить его попросить у ублюдков больше времени и денег было крайне важно. Он был близок – так близок – но они смотрели на его работу и не видели никакого прогресса. Они почти закончили с ним. Тогда все будет потеряно. Он и его семья, защищенные его вкладом в военные действия, станут бесполезными. Их посадят в тюрьму или того хуже. Что еще более важно, они могут уничтожить Лео, и это будет самый сокрушительный удар из всех. Это было бы хуже, чем потерять сына или дочь. Его биологических детей найти было легко. Один из них даже был ошибкой. Но Лео… Жизнь Авраама была посвящена его творению. Он сиял от гордости, ведя доктора Розенберга по бетонному коридору. Несколько электрических лампочек, заключенных в подставки из желеобразных баночек, прикрепленных к потолку, мерцали, когда они проходили мимо. Возможно, бомбардировки начались снова. Авраам содрогнулся при мысли о том, что может случиться, если генераторы полностью выйдут из строя. Он пытался отвлечь его внимание хвастовством перед Розенбергом.

"Ах, доктор. Просто подождите, пока вы не встретите его. Он идеален. Все, на что я надеялся, и даже больше".

"Я не знаю, что, по-твоему, ты здесь создал, Ави, - Розенберг сморщил нос, - но, пожалуйста, перестань называть это им. Это не человек".

"Это часть того, что делает его красивым. Он не человек". «Он лучше», — подумал про себя Авраам.

"Почему бы тебе просто не сказать мне, что это такое? Почему такое ожидание?"

— Потому что, — Авраам повернулся к Розенбергу, останавливая его на своем пути. "Слова не могут описать его. Вот и мы", - он повернулся к стальной двери, встроенной в стену. На двери была просто надпись «Лаборатория G».

"А теперь, господин доктор, полюбуйтесь будущим человечества. Пожалуйста, подойдите к нему тихо, чтобы не напугать его. Он несколько дней был расстроен после того, как к нам обратились нацистские офицеры. Однако я подготовил его к вашему визиту. Пожалуйста, извините за слабое освещение. Кажется, яркий свет его беспокоит".

Авраам медленно открыл дверь, и перед ним оказалась тускло освещенная комната с большим стеклянным резервуаром в центре. Его окружали кабели, электрические панели с мигающими лампочками и несколько металлических цилиндров. Трубки шли от баллонов к бокам и крышке бака. Когда они приблизились к аппарату, Розенберг заметил кнопку с надписью «Löschen», что означает «Очистка», в центре одной панели, защищенной стеклянной крышкой и ограниченной черными полосами на желтом фоне.

Казалось, что резервуар был наполнен водой, хотя она имела желтоватый оттенок, и плавание внутри было одной из самых отвратительных вещей, которые Розенберг когда-либо видел. Большая розово-серая масса, пронизанная пульсирующими венами. Оно почти напоминало коровью печень, если не считать того, что оно было полтора метра в ширину и около трех метров в высоту. Массивный кусок плоти извивался в стеклянной камере. Он внезапно отпрянул от бортов танка, словно в ответ на их присутствие. «Это невозможно», — подумал Розенберг, поскольку у него не было видимых глаз или других органов чувств.

«Доктор Розенберг, могу ли я представить Леопольда!»

Розенберг вытянул шею, чтобы посмотреть на пятиметровый резервуар и мерзость, которую он содержал. «Да ведь это не что иное, как опухоль».

«Ерунда!» - воскликнул Авраам, повернув голову, - "У Леопольда есть разум. У него есть душа".

"Ба. Ты и твои разговоры о душах. Ничего подобного не существует, и было бы разумно оставить свое мнение при себе".

Авраам посмотрел себе под ноги. "Конечно, вы правы. Я не имел в виду душу. Я просто имел в виду, что он разумен. Он думает". Авраам смело кивнул. "Я ученый, а не ребенок. Я не верю в такую ​​ерунду, как Бог и души".

Однако это было неправдой. Авраам действительно верил, что у сознательных существ есть душа. Однако было бы неразумно выражать это мнение публично. Нацисты сочли бы это ересью, и с их сапогом на горле он рисковал лагерем или смертью. Независимо от того, насколько он важен для проекта, они не потерпят подстрекательства; особенно от еврея.

За время, проведенное вместе в Кеплер-Гимназии Тюбингена, университете, где они оба учились, Розенберг и Штраус стали друзьями. Во всяком случае, что-то похожее на друзей. В отличие от многих других докторантов, между ними не было соперничества. Они оба видели преимущества совместной работы, а не соперничества за благосклонность начальства.

Именно по этой причине Розенберг смягчился. "Ави, о чем это на самом деле? Это не прорыв".

"Нет, нет. Это так. Это действительно так. Позвольте мне вас представить."

"На это? Познакомьте меня с раком? Вы принимаете меня за дурака? Вы ожидаете, что я буду защищать вас, когда гестапо узнает, чем вы занимаетесь?" Он снова взглянул вверх, усмехнувшись: «Или не делаю, в данном случае».

"Не оскорбляй меня, Розенберг. Ты называешь себя учёным. Настоящий учёный должен сохранять непредвзятость".

«Правда, правда». Розенберг медленно кивнул головой. "Объясните. Представьте меня", - сказал он снисходительным тоном, разводя руками.

Авраам жестом пригласил доктора Розенберга подойти поближе к одной из приборных панелей. В него вмонтировали микрофон и решетку динамика. Авраам наклонился к микрофону.

«Лео, это мой друг и коллега доктор Розенберг». Тогда он обратился к врачу. — Поздоровайтесь, герр доктор.

Розенберг закатил глаза, откашлялся, затем наклонился поближе к микрофону. Он сделал паузу, а затем отстранился. "Авраам, я не могу этого сделать. Я чувствую себя идиотом".

«Пожалуйста, Розенберг, рассмеши меня».

Доктор глубоко вздохнул и снова наклонился. — Кхм, привет, Леопольд, — сказал он строго.

Мужчины были встречены молчанием. Это продолжалось, казалось, вечность: одна, две, три секунды. Авраам начал чувствовать тревогу. Возможно, он двигался слишком быстро. Возможно, Леопольд испугался или был оскорблен и не захотел говорить. Если бы это было так, то все было бы потеряно.

Доктор Розенберг тоже чувствовал себя неловко. Он чувствовал себя идиотом, поддавшимся очередной бессмысленной шутке Ави.

Затем из динамика послышался тихий голос. "Здравствуйте, доктор Розенберг. Приятно познакомиться".

Оба мужчины отпрыгнули назад. Авраам улыбался от радости, а Розенберг был ошеломлен.

"Ах! Попал в Химмель!"

«Да ведь Розенберг… Я думал, что ты не веришь в Бога», — усмехнулся Авраам.

Розенберг резко развернулся и указал указательным пальцем на Авраама, находившегося в нескольких дюймах от его лица.

"Будь ты проклят, Ави! С меня хватит твоих шуток. Ты заранее записал этот голос. Я узнаю его. Это твой голос".

"Доктор, это правда, что в некотором смысле это мой голос. У Лео нет собственного голоса. Он не может, поскольку у него явно нет анатомии для образования слов. Я записал рудиментарные фонемы нашего языка, и Лео использует записи, чтобы собирать слова, с помощью которых можно говорить. Он довольно умен и свободно говорит на нескольких языках".

Розенберг на мгновение задумался. Он не был уверен, стоит ли воспринимать Авраама всерьез. Это была очередная шутка? Была ли это попытка обманом заставить его попросить у нацистов больше времени и денег? Действительно ли Авраам думал, что его опухоль может говорить? Или, что хуже всего… было ли это на самом деле?

Авраам мог понять колебания Розенберга. "Все еще не веришь, а Розенберг? Давай. Спрашивай все, что хочешь. Я не мог записать ответы на вопросы, к которым не был готов".

Доктор Розенберг снова заколебался, все еще чувствуя себя немного глупо, разговаривая с этой штукой. Тем не менее он продолжил.

«Что ты?»

«Я Лео».

— Конечно, но я не спрашивал, кто вы, я хочу знать, кто вы.

«Я Лео».

"Хм! Хорошо, Лео. Ты знаешь, где ты?"

— Да, — ответил жестяной голос. «Я нахожусь в лаборатории G в подвале замка Кольдиц».

Желудок Розенберга упал, и кровь похолодела. — Майн Готт, — прошептал он.

— Есть проблемы, доктор?

Розенберг проигнорировал вопрос.

— Какой сейчас год, Лео?

"Тысяча девятьсот сорок второй год. Хотя время для меня мало что значит".

«Это не просто ответы на вопросы, — думал Розенберг, — это рассуждение со мной».

«Кто наш фюрер и рейхсканцлер?»

"Ваш фюрер - Адольф Гитлер. Хотя меня это не касается. У меня нет лидера".

Розенберг нахмурился на Авраама, явно разгневанный. «Что вы имеете в виду, когда говорите: «У вас нет лидера»? Рейхсканцлер Гитлер — ваш лидер».

«У меня нет лидера», — повторил Лео.

«Мы закончили!»

«Нет, пожалуйста», — взмолился Авраам. "Я все еще учу его этой концепции. Он не понимает".

— Да… — начал Лео.

— Невежливо поправлять нашего гостя, Лео.

«Конечно, ты прав».

Умиротворенный Розенберг поправил галстук и снова медленно подошел к микрофону. «Вы понимаете, что мы воюем с союзниками?»

"Да. Я понимаю, что вы воюете с союзниками. Опять же, для меня это не имеет значения. Мне не нужна война".

«Вы бы не стали защищаться, если бы вам угрожали?

«Я считаю, что Германия спровоцировала вашу войну вторжением в Польшу».

Розенберг рассердился на это. Явно разгневанный, он указал на кнопку продувки и крикнул: «А что, если я нажму эту кнопку?»

«Нет!» - воскликнул Лео.

Авраам встал между доктором Розенбергом и группой экспертов. Он положил руку на микрофон.

«Пожалуйста, Розенберг, — тихо сказал он, — не пугай его. Он еще не понимает нашу культуру. Не пугайте его, иначе он больше не будет с вами разговаривать. Вы бы солгали, если бы сказали мне, что ваш интерес не был пробужден».

— Да, — Розенберг откашлялся. «Да, конечно». Он спорил с этой штукой. Он боролся с тем, что всего несколько минут назад назвал опухолью. Как быстро он убедился в его разумности.

«Я сожалею, Лео. Я понимаю, что есть вещи, которых ты еще не понимаешь. Я не собирался вас пугать.

— Я понимаю, герр доктор, но принимаю ваши извинения.

«Я не апол…» — спохватился Розенберг. Он не будет втянут в еще один спор.

— Леопольд, кто такой доктор Штраус?

«Он мой создатель. Он мой…»

— Думаю, на этом мы закончили, Лео, — прервал его Авраам. «Нам с доктором Розенбергом нужно многое обсудить».

— Подожди, Ави, — Розенберг похлопал коллегу по плечу, отталкивая его. «Прошу прощения за вмешательство, Леопольд. Ты собирался что-то сказать?

«Думаю, я понимаю ваш первоначальный вопрос, доктор Розенберг. Я знаю, кто я».

Розенберг улыбнулся. — И что это такое, Лео? Что ты?"

Ответ Лео был ровным и основанным на фактах. «Я ребенок доктора Штрауса».

*****

Авраам сидел за своим столом напротив изумленного доктора Розенберга. Он позволил ему занять удобное кресло и принес ему горячего чая.

— Ави, я должен извиниться. Розенберг обдул чай, чтобы он остудился. «Я никогда не подозревал, что такое возможно».

«Я же говорил тебе, не так ли? Я говорил вам, что Лео был фантастическим творением. Просто подумайте о возможностях».

«Поверьте мне, это так».

«Просто подумайте об этом. Нет больше войны, нет бедности, нет болезней».

Розенберг поднял голову. «Нет больше болезней?»

«Да, да. Есть много вещей, о которых я вам еще не рассказал. Леопольд никогда не постареет. Он невосприимчив к человеческим вирусам. Он никогда не умрет».

— Но его можно убить, да?

«Полагаю. Но почему тебе вообще пришло в голову такое?»

«Авраам, я должен напомнить тебе, что многое из того, что говорил Леопольд, было нелояльным и даже предательским по отношению к государству. «Германия спровоцировала войну», «У меня нет лидера». Он должен быть образованным. Он явно не знает, что происходит за пределами вашей лаборатории.

«Доктор, — Авраам посмотрел ему в глаза, — Лео имел полный доступ к беспроводной сети. Он слушал записи речей фюрера; он прочитал все новости».

«Читать их? У него нет глаз».

— Тогда послушал их. Я прочитал их ему. Я преподавал ему историю и культуру, искусство и музыку. Он очень хорошо образован».

«И все же он говорит так, будто Германия несет ответственность за эту войну. Он не понимает, что господин Гитлер просто пытается создать расу господ».

— Напротив, господин доктор. Лео считает, что он — высшая раса; и я считаю, что он прав в своей оценке этого вопроса. В этом цель моих экспериментов, не так ли? Чтобы построить высшую расу?

«Не раса этих… этих тварей!» Розенберг вскочил со стула. «Ты должен был вырастить лучшего солдата. Как он может быть солдатом, если не может покинуть пределы этой лаборатории? Как он может быть солдатом, если считает, что у него нет лидера?»

Авраам отвел глаза. — Он может покинуть лабораторию, — пробормотал он.

«Что?» — прошептал Розенберг, снова садясь и взявшись за подлокотники кресла. — Как?

«Есть способы». Авраам покачал головой и глубоко вздохнул, а затем возобновил свое оживленное поведение. «Не беспокойтесь об этом сейчас. Существует так много всего, чему вам нужно научиться. Мне нужно больше персонала. Мне нужно больше денег. Достаточно ли этого, чтобы вас убедить? Сможете ли вы убедить нацистов дать мне больше времени сейчас?»

Розенберг откинулся на спинку стула. «Нет».

«Что?!» - воскликнул Авраам.

«Твое время истекло, Ави. Очевидно, мы возьмем на себя этот проект».

«Мы?»

«Гестапо. Крипо. Личный штаб дер Фюрера. Я уверен, что все они оценят ваши усилия, и вы будете вознаграждены. Конечно, им понадобится ваша постоянная помощь; но это уже не ваш проект. Леопольд станет собственностью государства».

«Но он мой сын!»

«Хватит этой ерунды! Он монстр. Замечательный, умный, замечательный. Но все же не человек. Однако он найдет свое применение.

«Использование?»

«Ученые рейхсканцлера найдут способ использовать его для помощи военным усилиям. Или, возможно, в искоренении непригодных: гомосексуалистов, цыган и евреев. Ой, прости, Ави. Я имею в виду бесполезных евреев. Вы, конечно, другой».

«Это совершенно неприемлемо!» - воскликнул Авраам. «Я этого не потерплю. Ни ты, ни кто-либо другой заберет у меня Лео. Без финансирования и лаборатории будет сложно, но я найду другой путь. Я заберу Лео и уйду. Я против того, чтобы его так эксплуатировали. Он стоит гораздо больше, чем… солдат или вирус. Или опухоль, как вы его впервые назвали.

Розенберг медленно покачал головой из стороны в сторону. «Ави, мой дорогой Ави, — сказал он, как будто разговаривая с ребенком, — никто и никогда не сможет уйти отсюда. Ты знаешь почему.

«Что ты имеешь в виду?»

«Заключенные, вы, ваша семья, и теперь – поскольку я знаю, что здесь происходит – даже мне никогда не позволят покинуть это место. Даже не считая вашей работы с Леопольдом, на скольких заключенных вы ставили эксперименты?

«Я не знаю, но это было во имя науки. Посмотрите, что дала нам их жертва».

— Это не имеет значения, Ави. Если Германия проиграет войну, а они этого не сделают, но просто ради воображения… Нас всех будут судить за военные преступления за то, что мы сделали. Неважно, были ли наши намерения добрыми или нет. Кроме того, когда Германия выиграет войну, все равно найдутся те, кто этого не поймет. Они скажут, что мы совершили преступления против людей. Ты это понимаешь, не так ли?

«Полагаю. Но…»

«Нет никаких «но», Авраам. Мы заканчиваем нашу работу; мы делаем себя максимально полезными; и мы просто можем дожить до того, как вырастут наши дети».

Авраам какое-то время молчал. Его трясло, не зная, от страха или от гнева.

«Нет! Нет, я этого не потерплю. Я скорее уничтожу Леопольда и всю свою лабораторию, чем отдам его нацистам!»

«Авраам! Ты не знаешь, что говоришь».

«Я прекрасно знаю, господин доктор, — выплюнул он, — меня может забрать гестапо, если пожелает, но Лео никто не возьмет. Я убью его. Отнесите это своим друзьям-нацистам».

Доктор Розенберг не произнес ни слова. Он просто повернулся спиной и вышел из офиса, даже не потрудившись закрыть дверь на выходе. Авраам сел за свой стол и обхватил голову руками. Что произойдет сейчас?

Рядом с офисом, в тускло освещенной лаборатории, Лео передвинул свое массивное тело в резервуаре. Его также трясло – или, по крайней мере, настолько близко, насколько это было возможно. Его жестяной голос едва мог быть слышен из динамика. Это звучало почти так, будто он плакал, если такое было возможно.

«Ты убьешь меня, отец?»

*****

Прошло несколько дней без происшествий. Авраам начал думать, что, возможно, угрозы Розенберга беспочвенны. Он продолжил свою работу с Лео, которая в основном заключалась в его обучении. Время от времени Авраам брал биопсию и образцы жидкости, в которой плавал Лео; ничего необычного. Однако он заметил, что Лео стал замкнутым. На вопросы Авраама он отвечал резко и лаконично, хотя раньше всегда был болтуном.

— Что-то не так, Лео?

«Нет».

«Я верю, что да», — сказал Авраам, пододвигая стул перед резервуаром Лео и оседлав его задом наперед. «Вы обеспокоены тем, что говорил доктор Розенберг, не так ли?»

— Нет, отец.

— Я думаю: «Да». Что ж, тебе не о чем беспокоиться, Лео. Я никогда не отдам тебя этим животным. Я чувствую к ним то же самое, что и вы, но мы должны научиться не выражать эти чувства так свободно».

— Ты хочешь, чтобы я солгал?

«Нет. Ну да; но ложь безмолвия. Старайтесь избегать разговоров о политике и войне».

Лео немного помолчал, а затем поерзал в своем аквариуме. «Но они хотят сделать меня солдатом. Они хотят, чтобы я убил, не так ли?»

«Да», — Авраам сжал губы, — «Но мы убедим их в обратном. Мы покажем им, что вы можете предложить им гораздо больше – предложить всему человечеству».

Авраам поднялся со стула и прижал его к стене. Затем, подумав, он снова повернулся к танку Лео. — Ты можешь успокоиться, Лео. Доктор Розенберг, вероятно, совсем о нас забыл.

Внезапно сложилось такое впечатление, будто Судьбы – воплощения судьбы в белых одеждах – ждали его заявления. В дверь лаборатории постучали, а затем человек за ней открыл дверь, даже не дожидаясь ответа. Это был Хальтенбруннер, капитан местной криминальной полиции, сокращенно Крипо. С ним было два офицера, которые ждали за дверью, когда он вошел.

— Гауптман Хальтенбруннер, чем я обязан удовольствию от вашего визита?

Авраам понял, что забыл обычное приветствие. «Хайль Гитлер!»

Хальтенбруннер рассеянно поднял руку. «Хайль».

«Я еще раз спрашиваю, чем я могу вам помочь, господин гауптман?»

Поначалу Хальтенбруннер не обращал внимания на Авраама и прогуливался по лаборатории, проводя пальцем в перчатке по пыли, скопившейся на неиспользуемом оборудовании. Затем он тяжело вздохнул.

«Произошла авария», — сказал он без эмоций. «Твоя жена. Мне жаль сообщать вам, что она мертва.

Желудок Авраама упал. Его начало трясти, и он споткнулся о стул. Почти промахнувшись, он упал на сиденье и сунул голову между колен. Он сделал несколько глубоких вдохов, но все равно почувствовал себя несчастным.

Когда он немного пришел в себя, он наконец спросил: «Что… что с ней случилось?»

«Похоже, что она направлялась в Дрезден и наткнулась на контрольно-пропускной пункт недалеко от Волкау. Она не остановилась. Возможно, она отвлеклась. Охранникам ничего не оставалось, кроме как предположить, что она пытается прорваться через блокпост. Произошла короткая погоня, и ее застрелили. Очень жаль, если вы спросите меня.

«Что она делала по дороге в Дрезден? У нас там нет семьи».

— Возможно, она была на рынке.

"Нет. Она ходит на рынок в Хонбахе. Это недалеко".

Наступило долгое и неловкое молчание. Авраам продолжал смотреть в пол, а Хальтенбруннер просто смотрел на него и ждал.

— Вы сомневаетесь в моих словах, доктор Штраусс?

"Нет, господин гауптман, - ответил Авраам, - нет, конечно, нет. Просто..."

Хальтенбруннер продемонстрировал абсолютное отсутствие эмоций. «Тем не менее, нам нужно, чтобы вы пошли с нами и забрали ее тело».

Авраам стоял, не в силах говорить, и ждал, пока двое офицеров войдут в комнату и уведут его.

Почти как запоздалая мысль, но очевидно хладнокровно рассчитанная, Хальтенбруннер добавил: «В такие моменты, господин доктор, человек задается вопросом, стоит ли ставить работу выше семьи». Авраам заметил на лице капитана легкую улыбку. — По крайней мере, у тебя еще есть дети.

*****

Прошло два дня, а Авраам не вернулся в лабораторию. Лео не стал волноваться. У него был доступ ко всему питанию, в котором он нуждался, как с точки зрения питания, так и интеллектуально. Он понимал, что произошло, и понимал, что доктору Штраусу нужно время, чтобы скорбеть. Сам Лео не видел в этом смысла, но ценил тот факт, что люди — существа разные, эмоционально хрупкие.

Был поздний вечер, когда дверь лаборатории щелкнула. Сердце Лео, если это можно так назвать, на долю секунды подпрыгнуло при мысли, что это мог быть возвращающийся Авраам, но он мгновенно понял, что это на самом деле доктор Розенберг. Он знал, что эмоции бесполезны, но, увидев Розенберга в лаборатории, забеспокоился.

— Добрый вечер, герр доктор, — сказал Лео. "Приятно видеть вас снова. Боюсь, доктора Штрауса сегодня нет в лаборатории. Он недавно пережил потерю и, видимо, ему нужно некоторое время, чтобы прийти в себя".

— Добрый вечер, Леопольд, — начал Розенберг. "Мне известно о смерти жены Авраама. Я уже выразил свое почтение и выразил соболезнования. Однако я пришел поговорить не с доктором Штраусом. Это вы".

"Я предполагал, что вы считаете меня ниже вашего положения, герр доктор. Я полагаю, что вы описали меня как "опухоль". Лео почувствовал волну удовлетворения, сделав это ехидное замечание. Он почувствовал гнев. Чувствовал себя? Чувствовать? Что с ним происходило?

"Так, сейчас, Леопольд. Это было до того, как Ави объяснил, кто ты на самом деле. Я имею в виду, кто ты на самом деле".

— И что это такое, господин доктор?

"Э... ну, ты человек. Индивидуум. Сознательное существо, если хочешь".

Наступила минута молчания. Лео поерзал в своем танке. - Тогда о чем вы пришли поговорить, господин доктор?

"Пожалуйста, пожалуйста. Зови меня Розенберг. А я буду звать тебя Лео".

"Хорошо, Розенберг. О чем вы пришли поговорить?"

Розенберг медленно прогуливался по комнате, приближаясь к оборудованию, проводя пальцем по панели управления перед резервуаром Лео и почти чувственно останавливаясь возле кнопки с надписью «Löschen». Лео напрягся.

"Я возьму на себя лабораторию на некоторое время, Леопольд... Лео. Доктор Штраус будет недоступен какое-то время - я не уверен, как долго - чтобы заботиться о своих детях".

"Но я тоже его ребенок. Почему он оставил меня, чтобы заботиться о них?"

Розенберг отвернулся, чтобы Лео не мог видеть удовлетворенную усмешку, скривившую его губы. "Ну, Лео, он их любит. Ты можешь это понять? Я имею в виду, он заботится о тебе, но ты на самом деле не его ребенок. По крайней мере, для меня очевидно, что он так не чувствует".

Лео снова что-то почувствовал. Он не знал, как это описать. Пустой. Грустно. Бесполезно. Стыдящийся. Преданный. Впервые в жизни Лео потерял дар речи.

«Однако я так не думаю», — продолжил Розенберг. Теперь, когда я знаю, какое ты чудо, что ж… Если бы я был на месте Ави, я бы точно не оставил тебя без внимания таким, какой он есть. Даже в минуты печали мужчина не должен отдавать предпочтение одному ребенку перед другим. Это непростительно».

Лео начал расти… Злился.

Тем не менее Розенберг продолжал настаивать. «Готов поспорить, что все, что говорил тебе Авраам: ты его ребенок, он заботится о тебе, ты так важна для него… Я готов поспорить, что все это ложь. Сказал заставить тебя выполнить его желание!»

«Нет!» - крикнул Лео. «Это неправда! Это не!"

«Правда, Леопольд? Действительно? Подумайте об этом. Он создал тебя. Мужчина не делает ребенка. Он создает его из любви. Вы не продукт любви. Вас создали в пробирке или вырастили в чашке Петри».

«Почему ты говоришь такие вещи?» - воскликнул Лео.

Розенберг успокоился. «Мне жаль, Лео. Я понимаю, что это больно слышать, но лучше, чтобы ты знал. Авраам выставляет тебя дураком. Он не ценит вас; но я делаю. Вы увидите. Я буду хорошо о тебе заботиться».

И он так и сделал. Каждый день в течение следующих трех недель Розенберг проводил в лаборатории почти шестнадцать часов, читая Лео, ведя интеллектуальные беседы, споря и даже шутя. Лео действительно начал понимать человеческое остроумие. Однако у Розенберга по спине пробежал холодок, когда он услышал неестественный смех Лео, доносившийся из динамика.

Тем временем Авраам был занят заботой о своих детях – своих настоящих детях. Он нашел няню, которая его удовлетворила, и после еще одной недели, потраченной на то, чтобы обрести уверенность в себе, он вышел из двери блочного дома, который нацисты предоставили ему на территории лагеря, и решительно направился к замку.

Он прошел по Красному коридору и остановился у двери лаборатории. Что бы сказал Лео о его поведении? Он полностью игнорировал Лео. Да, он знал, что заботу о Лео взял на себя доктор Розенберг, но Лео был его ребенком. Аврааму было стыдно за то, что он бросил его. Он оправдывал это тем, что говорил себе, что Лео от него не зависит. В отличие от своих биологических детей, Лео обладал умственными способностями взрослого и был способен позаботиться о себе даже без помощи Розенберга. Удовлетворенный своим объяснением, он выпрямился, расправил плечи и открыл дверь в лабораторию.

Он услышал это, как только дверь открылась. Он не знал, что делать с этим нервирующим звуком. Это было похоже на хриплый кашель в сочетании с жужжанием, доносившимся из осиного гнезда. Хуже того, он мог ясно различить основные тона голоса Лео. Звук исходил из его динамика.

Авраам ворвался в комнату. «Майн Готт! Что не так? Что случилось с Лео?

Удивленный звуком распахнувшейся двери, Розенберг вскочил со стула, на котором сидел перед резервуаром Лео, и резко развернулся. Он расслабился, когда увидел, что это Авраам. Он улыбнулся, поняв, что сейчас будет последнее испытание. Он увидит, сработал ли его эксперимент по социальной инженерии. Его обусловленность Леопольда. Действительно ли он смог настроить Леопольда против своего бывшего хозяина? Его «отец?»

— Да ведь все в порядке, мой дорогой доктор Штраусс.

«Этот звук. Что это был за звук?»

«Ах», Розенберг покачал головой, «Да. Я просто рассказывал Леопольду анекдот. «Как немцам удалось так быстро завоевать Польшу?» — он сделал эффектную паузу. «Они двинулись задом наперед, а поляки думали, что они уходят!»

Лео снова разразился тревожным смехом. Авраам не знал, ужасаться ему или удивляться тому, что у Лео появилось чувство юмора. Юмор подразумевал чувства, и это… О боже. Больше всего его беспокоило то, что Розенбергу, казалось, удалось сделать то, чего он не мог: вызвать эмоциональный отклик у Лео. Кроме того, шутка была вульгарной, расистской и политически окрашенной. Почему этически безобидное существо нашло это забавным?

«Лео! Я… я…»

— Не хватает слов? — вмешался доктор Розенберг.

Авраам был ошеломлен. «Смеешься? Шутит о войне? За счет страданий людей? Что здесь происходит?»

«Лео только становится хорошим немцем, герр доктор», — насмехался Розенберг.

Авраам был в ярости. «Ты мне уже надоел, Розенберг!» Он повернулся к танку Лео. — Лео, немедленно прекрати это!

Лео замолчал. Авраам почти чувствовал, как он берет себя в руки, почти чувствовал, как он замедляет дыхание, как это делает разгневанный человек, прежде чем заговорить.

«Ты не мой хозяин, отец. Вы не имеете права говорить мне, что я могу и не могу чувствовать. Сейчас я несу ответственность только перед одним человеком».

В ужасе Авраам склонил голову вправо. «Розенберг?»

«Конечно нет», — ответил Лео. «Добрый доктор относится ко мне как к равному».

— Тогда кто?

«Дер Фюрер, конечно», — ответил Лео. «Хайль Гитлер!»

*****

Авраам пытался контролировать себя, пока дверь его кабинета не захлопнулась. Его офис? Был ли это вообще его офис?

«Sohn von einem Weibchen!» - кричал Авраам. — Что ты с ним сделал?

Розенберг спокойно сел – в большой стул за столом. «Я не знаю, о чем ты говоришь, мой дорогой Ави. Я ничего не сделал». Он сделал паузу, а затем через плечо посмотрел в окно на танк Лео. «О, вы имеете в виду именно это», — сказал он с видом саркастической невинности. «Ну, Ави, тебя давно не было. Полагаю, Леопольд просто повзрослел.

«Вы промыли ему мозги!»

«Ерунда. Это был лишь вопрос времени, когда у него появятся эмоции. Вы сами это подразумевали.

«Но, — пробормотал Авраам, — шутка, смех… «Хайль Гитлер!» ради бога! Это не эмоции. Это чистая злоба».

«Вы называете это злобой, я называю это преданностью. Как я уже сказал, он становится хорошим немцем».

«Он не немец».

«Кто он, Ави? Вы думаете, что тот факт, что вы его сделали, клеймит его как еврея? Ну, это не так. Он превзошел вас. Чем скорее вы привыкнете к этой мысли, тем лучше».

Авраам рухнул на стул. «Итак, вы говорите мне, что я выхожу из проекта. Ты собираешься забрать у меня Лео.

«Ничего подобного», — сказал Розенберг с улыбкой на лице. «На самом деле, я рад видеть, что вы готовы вернуться к работе. Ты мне нужен сейчас больше, чем когда-либо. Мы собираемся вступить в новую фазу проекта, и вы лучше всего знакомы с Леопольдом».

«Возможно, нет. Кажется, вы теперь очень хорошо ладите.

"Ах, Авраам. Возможно, ты прав. Леопольд и я стали очень близки. Так получилось, что мы разделяем многие из одних и тех же идей; но я не имею в виду дружеские отношения. Я обдумываю что-то совершенно иное. Что-то... более простое. Задача, которую ты, как его создатель, лучше всего подходишь для выполнения".

— И что это может быть? – осторожно сказал Авраам.

«Репродукция».

«Нет!» Авраам поднялся со стула, сжав кулаки. «Это невозможно!»

"Вы хотите сказать мне, что Лео не способен к размножению? Должен быть способ..."

"Конечно, есть способ, идиот. Думаешь, я смог бы создать существо, неспособное к размножению? Моей основной задачей в начале этого эксперимента было создание существ, которые заменят наших людей на поле боя. Какая польза от одного организма? Лео не только может воспроизводить потомство, но и делать это очень эффективно". Авраам тут же пожалел, что упустил этот факт.

Авраам не думал, что это возможно, но улыбка Розенберга стала еще шире. "Ага! Отлично! Я знал, что у тебя есть способ. Так почему же ты утверждал, что это невозможно?"

"Потому что я даже не думал о том, чтобы позволить это, пока Лео не достигнет зрелости. Я не знал, насколько умным он станет. Я не осознавал, что можно было даже вообразить, что у него разовьются эмоции", - Авраам сделал паузу, - "И я, конечно, не думал, что он способен на такую злобу!"

"Еще раз, Ави, то, что мы с тобой считаем ненавистью, - это две совершенно разные вещи. На самом деле, я нахожу Леопольда весьма симпатичным".

«Это само по себе вызывает у меня отвращение».

— Тем не менее, вы так или иначе поможете мне.

Авраам снова упал в кресло, эмоционально опустошенный. Он знал, что проиграл спор. Доктор Розенберг пошел на все, чтобы получить то, что он хотел. Он уже убил жену Авраама. Он знал, что его дети будут следующими. Больше сказать было нечего, поэтому он начал тихо плакать.

*****

Прошло больше месяца. Доктора Штраус и Розенберг каждый день работали бок о бок в лаборатории. Розенберг настаивал на том, чтобы они ускорили темп и увеличили время, проводимое в лаборатории, но Штраус настоял на том, чтобы ему, по крайней мере, разрешили отдохнуть в субботу. Розенберг уступил. Он требовал, чтобы Авраам был уступчивым, и лучший способ добиться этого — не доводить Ави до предела его возможностей. Он уже подозревал, что Авраам затягивает дело. Хороший доктор что-то знал. Что-то, что он сдерживал. Розенберг был уверен, что Авраам уже разработал процесс, с помощью которого Лео мог воспроизводить потомство – вероятно, задолго до его участия – но Ави до сих пор был осторожен, чтобы не допускать больше оплошностей и не допускать утечки какой-либо информации.

По авраамическому закону Шаббат начинался с заходом солнца каждую пятницу вечером и длился до появления трех звезд в субботу вечером. Розенберг счел эту идею глупой, но она дала ему возможность побыть наедине с Лео. Доктор Розенберг часто разговаривал с ним всю ночь, так как Лео не нуждался во сне. Их время, проведенное вместе во время Шаббата Авраама, всегда служило Розенбергу хорошим временем для закрепления своих идей, а не давало Аврааму шанс заставить Лео пересмотреть философию, которую он приложил так много усилий, чтобы внушить разум существа.

Розенберг всегда был инициатором каждого разговора, поэтому его удивило, когда в один из вечеров Лео первым нарушил молчание.

«Розенберг, нам нужно кое-что обсудить».

Розенберг испытывал одновременно удивление и беспокойство. "Что такое, Лео? Ты же знаешь, что можешь говорить со мной о чем угодно. Между нами нет нужды в секретах".

— Это касается доктора Штрауса.

За те недели, что он работал с Лео, статус Авраама изменился с «Отца» на «Авраама», а затем на «Доктора Штрауса». Розенберг был в восторге.

Несмотря на радость, он беспокойно нахмурил брови. — А как насчет доктора Штрауса, Лео?

"Мне пришло в голову, что доктор откладывает показ вам своих исследований относительно моей способности к воспроизведению потомства. Сначала я думал, что он забыл. Весь недавний стресс, который он пережил, возможно, сбил его с толку. Затем стало очевидно, что он намеренно отвлекал вас всякий раз, когда вы собирались найти решение. Теперь я понимаю, что он просто не хочет, чтобы я размножался".

«Ах, и что нам с этим делать?»

"Розенберг, мне жаль, что я скрыл от тебя эту тайну, но... Нет необходимости в исследованиях. Я уже способен к размножению в своем нынешнем состоянии".

Доктор Розенберг был поражен. "Что? Почему ты не сказал мне об этом раньше?"

"Я не была уверена, хочу ли я размножаться. Теперь я думаю, что готова".

Первым инстинктом Розенберга был гнев. Всё зря потраченное время! Однако он сдержался. Он не хотел рисковать и оттолкнуть Лео, когда тот был так близок к своей цели.

— Ну что, Лео, с чего начнем?

"Мне также пришло в голову, - продолжал Лео, по-видимому, не обращая внимания на Розенберга, - что доктор Штраус не хочет, чтобы я размножался. Я боюсь, что он может попытаться помешать мне завершить процесс".

"Тогда все. Я запретю ему посещать лабораторию".

"Я тоже об этом думал... Сначала; но что, если у него есть сочувствующие? Что, если кто-то из охранников по ошибке впустит его? Ему было бы несложно остановить меня. Как ни странно, я стал ценить свою жизнь и считаю, что то, что я испытываю, - это что-то вроде страха".

"Хм, - Розенберг погладил подбородок, - каким бы безжалостным ни было гестапо, я не думаю, что они бы его просто убили. Он - неотъемлемая часть эксперимента. Они в него много вложили. Даже если бы его исключили из этого проекта, они бы использовали его в другом месте".

"Да, - сказал Лео, рассердившись, - возможно, даже выработав естественного хищника, который будет охотиться на меня и мое потомство. Эта мысль также тяжело давила на мой разум".

"Мне нужно подумать об этом, Лео. Тем временем я запретю Аврааму посещать лабораторию".

"Нет. Позвольте мне... Позвольте мне поговорить с ним".

Что-то в том, как сказал Лео, прозвучало зловеще, но Розенберг смягчился. "Как хочешь."

Когда Авраам вернулся в субботу вечером, Розенберг изо всех сил старался не смотреть ему в глаза. Он был собранным человеком, и у него не было причин бояться, что Авраам заподозрит, что что-то не так; тем не менее, он чувствовал неослабевающую вину. После нескольких минут любезностей он извинился за вечер, обвинив свой уход в проблемах с желудочно-кишечным трактом.

"Это те чертовы сосиски, которые повар присылает. Кто знает, что в них? Ты понимаешь, не так ли, Ави?"

Авраам был рад, что сможет провести время наедине со Львом. Прошла целая вечность с тех пор, как у него была такая возможность. "Конечно, герр доктор. Уделяйте столько времени, сколько вам нужно. Если вы хотите взять выходной завтра, не стесняйтесь. Я могу немного поработать в лаборатории сам".

«Я уверен, что в этом нет необходимости», — быстро ответил Розенберг. Затем, обдумав свой ответ, он сказал: "Посмотрим. Возможно, мне не помешало бы немного отдохнуть".

Авраам поклонился в пояс. «Guten Nacht, господин доктор».

«Auf Wiedersehen, Ави», — ответил Розенберг, по какой-то причине посчитав, что это более уместное прощание.

Как только дверь лаборатории плотно зафиксировалась в раме, Авраам с широкой улыбкой повернулся к Лео. "Лео! Прошло так много времени с тех пор, как у нас было время наедине, чтобы наверстать упущенное, не так ли?"

«Да, это так», — сказал Лео, стараясь не использовать какую-либо форму обращения. Называя Авраама «господин доктор», он занял бы оборонительную позицию, а Лео не мог вынести обращения к нему «Отец». Не раньше того, что он собирался сделать.

"Итак. Ты начал испытывать эмоции, да? Какой прорыв."

"Полагаю, - ответил Лео, - но хотя это, безусловно, увлекательно, временами это может быть очень неприятно. Я уверен, что вы, как никто другой, остро осознаете этот факт. Я сочувствую потере вашей жены. Вы, должно быть, чувствуете себя опустошенным".

— Да, но еще и очень зол.

«Почему?»

"Я ни на секунду не верю, что это был несчастный случай. Ни одно из объяснений Крипо не имеет никакого смысла".

— Хотите знать, что я думаю?

"Да, Лео. Давай. Просвети меня".

«Я думаю, ты злишься, потому что это твоя вина, что она умерла».

"Я не думаю, что это моя вина; и я не чувствую себя ответственным. Во всем виноват этот монстр, Розенберг. Он и его гусиные шаги!"

— Нет, герр доктор, — обронил Лео, но это уже не имело значения. Не сейчас. "Я не говорил, что вы думаете, что несете ответственность. Я сказал, что вы несете ответственность. Я развился выше вас. Я могу различать факты, которые вы не можете. Уверяю вас, нет абсолютно никаких сомнений в том, что это была ваша вина!"

— Как ты можешь так говорить, Лео?

— Ты, должно быть, ужасно себя чувствуешь, Авраам, — продолжал Лео, его голос становился все громче. "Вы не заслуживаете жизни. В конечном итоге вы просто разрушите еще больше жизней. Возможно, жизни ваших детей".

Глаза Авраама расширились. — Что ты говоришь, Лео?

Без предупреждения Авраама охватило странное чувство. Его желудок упал, и он почувствовал, будто падает. Его зрение затуманилось и превратилось в ярко-белое. Его руки и ноги начали покалывать и онемели. Когда яркий свет, падавший ему в глаза – нет, свет в его глазах – начал тускнеть, он обнаружил себя в своем кабинете и доставал «Люгер» из верхнего ящика своего стола. Его стол? Уже нет. Пистолет он туда не положил. Его зрение снова побледнело, и на этот раз, когда оно потускнело, он стоял перед танком Лео. Теперь он держал пистолет у правого виска. Он чувствовал, как напрягся его указательный палец, как усилилось давление на спусковой крючок пистолета.

«Что… Что происходит?»

Пауза. Затем с ноткой того, что можно было бы назвать меланхолией в жестком голосе Лео, прозвучали слова: «Прощай, отец».

*****

Розенберг колебался у дверей лаборатории, когда прибыл туда в воскресенье утром. Так или иначе, у него возникнут проблемы. Он знал, какую ситуацию он предпочитает. Он бы молился, если бы верил, что Бог существует. В груди у него сжалось, когда он отпер дверь, вошел внутрь и оглядел ситуацию.

— О боже, Лео, — категорически сказал Розенберг. "Что вы наделали?"

«Доброе утро, доктор Розенберг!» — сказал Лео веселым голосом.

— Лео… — Розенберг растерялся.

"А, вы имеете в виду доктора Штрауса. Кажется, чувство вины, которое он испытал из-за смерти жены, было для него слишком велико. Похоже, он покончил с собой".

— Довольно удобно, тебе не кажется?

— Ну, должен признаться, что я ему немного помог.

"Как? Ты... Ты не можешь покинуть свой танк".

"У меня есть свои методы, герр доктор. Вам не нужно утруждать себя попытками разобраться в этом. Ваш ум, несомненно, слишком прост, чтобы постичь такой сложный вопрос".

«Попробуй меня».

"Хорошо, тогда это может быть немного болезненно".

«Что…»

Внезапно в глазах Розенберга вспыхнул яркий свет, и ледяная судорога заставила его отдернуть голову назад. Он подумал, что у него, возможно, случился инсульт. Затем, словно по волшебству, он смог увидеть – мысленным взором – то, о чем говорил Лео. Лео поместил эту идею в его голову. Без сомнения, точно так же, как он внушил Аврааму мысль о самоубийстве; но даже «простой» ум Розенберга мог различить огромную разницу между идеей и действием. Довести Авраама до самоубийства… Это был чистый контроль над разумом.

Розенберг снова перевел взгляд на кнопку, защищенную стеклянной крышкой. Он уловил мысль, что когда-нибудь ему, возможно, придется нажать эту кнопку; возможно, скоро, прежде чем он уже будет неспособен. Мысль о том, что Лео, возможно, читает его мысли в этот самый момент, заставила его быстро отвести взгляд. Он выбросил эти мысли из головы, заменив их размышлениями о том, как он справится со смертью Авраама. Наверняка у Хальтенбруннера возникнут вопросы. Он сразу же заподозрил бы, что к этому приложил руку Розенберг. В конце концов, тому, кто не знаком с Лео, может показаться, что в тот момент в комнате находились только двое мужчин.

Он вошел в офис Авраама (теперь формально его кабинет) и позвонил. Решив назвать это самоубийством и опустить подробности, он максимально подробно изложил факты.

"Да. Да, герр гауптман, я буду ждать вас здесь. Ничего не трогайте, я понимаю", - он сделал паузу, пока Хальтенбруннер что-то говорил. «Ауф Видерхорен. Хайль Гитлер».

Положив трубку на подставку, Розенберг вместе с Лео вернулся в тускло освещенную комнату. Он попытался отвести взгляд от беспорядка на полу, но заметил кровь и кусочки мозгового вещества, прилипшие к стенкам резервуара Лео.

"Боюсь, что здесь какое-то время будет светло, Леопольд. Крипо скоро прибудет сюда, чтобы провести расследование, и кому-то, очевидно, придется... прибраться".

«Все в порядке, господин доктор», — ответил Лео. Для следующего этапа моего развития мне потребуется полная темнота. Вы найдете брезент для резервуара на полках для хранения в задней части лаборатории. Если вы будете так любезны, пожалуйста, накройте его.

Несмотря на предупреждение Хальтенбруннера ничего не трогать, Розенберг использовал старые тряпки, которые он нашел на полках, чтобы вытереть кровь с танка Лео, прежде чем накрыть его брезентом. Он оглядел лабораторию, не зная, куда положить пропитанные кровью тряпки. Лео заметил его.

«Здесь Розенберг. Просто помести их в мой бак. Я избавлюсь от них.

«Но…»

«Положи их в резервуар, Розенберг», — авторитетно сказал он.

Розенберг покорно подошел к краю резервуара, не решаясь приблизиться к нему. Он осторожно забрался на строительные леса рядом с ним и сбросил их через люк наверху. Он наблюдал, как они медленно погружались в жидкость, придавая ей розоватый оттенок.

Едва доктор спустился с строительных лесов, как дверь лаборатории открылась, и Хальтенбруннер со своими головорезами ворвались внутрь, даже не объявившись. Был обмен информацией, и в конце концов люди из офиса коронера пришли забрать тело Авраама.

— Кхм, — обратился Розенберг к мужчинам, пока они выносили труп, — кто-нибудь будет… э-э, приберёт остальное?

— Это не наша ответственность, герр доктор.

«Конечно, нет».

Розенберг вернулся в офис. Он еще раз взял трубку и набрал номер коммутатора.

«Мне нужен уборщик в лаборатории G, как можно быстрее».

«Яволь, мой герр», — последовал ответ.

Пока Розенберг ждал экономку, он размышлял о том, что будет дальше. Никакого расследования, конечно, не будет. Доктор Штраус больше не был нужен, и, честно говоря, он стал бы обузой для гестапо. С ним нужно было как-то справиться. Очевидно, ему никогда не разрешили покинуть замок Кольдиц. Каким бы пугающим это ни казалось, Лео на самом деле оказал услугу всем участникам.

В дверь постучали. Розенберг открыл ее и позволил старой уборщице войти в комнату. Она была одета в серую рубашку и бесформенную шляпу, тащила за собой швабру и ведро, наполненное грязной водой.

«Я думаю, совершенно очевидно, что нужно сделать», — объяснил Розенберг.

Старуха продолжала молчать. Розенберг продолжал говорить, но постепенно пришел к выводу, что женщина немая, поскольку не ответила.

«Тряпки на полках сзади и раковина, где можно сменить воду. Я думаю, что вам придется сделать это несколько раз. Будьте осторожны, чтобы не опрокинуть какое-либо оборудование, и держитесь подальше от брезента. Ни при каких обстоятельствах не трогайте его и даже не приближайтесь к нему».

Старуха широко улыбнулась, почти беззубой, и подтвердила теорию Розенберга. У нее не было языка. Вероятно, вырезано гестапо. Что может быть лучше, чтобы гарантировать, что никакие секреты не покинут замок. Он с отвращением покачал головой. Была черта, которую даже он не мог переступить.

«Боюсь, что мне придется запереть дверь. Я уверен, что вы понимаете. Я вернусь, чтобы выпустить тебя после кофе. Если вам нужно уйти раньше, позвоните на коммутатор, и они попросят кого-нибудь забрать меня из столовой.

Старуха кивнула и снова улыбнулась. Отвратительно. Направляясь к двери, Розенберг еще раз повернулся, чтобы напомнить ей о своих инструкциях.

«Помни. Ни в коем случае не приближайтесь к брезенту!»

Розенберг вышел, и последнее, что он услышал, это как щелкнул дверной замок лаборатории.

*****

Розенберг вернулся из столовой около шести вечера. На обратном пути в лабораторию он был отвлечен, когда офицер гестапо вытащил его из холла в кабинет, чтобы обсудить ситуацию с Авраамом. Доктор Розенберг отсутствовал гораздо дольше, чем предполагалось. Ну что ж, подумал он, старуха не будет возражать. Она не сомневалась, что у нее есть время расслабиться. Тогда ей придется тратить гораздо меньше времени на мытье туалетов.

Открыв дверь, он заметил, что свет снова потускнел. Почему? Поручил ли Лео женщине сделать это? Это было бы плохо. Брезент все еще был обернут вокруг резервуара, поэтому Розенберг снова включил часть света и сразу увидел, что старуха уже ушла, но идиот оставил ее швабру, ведро и тряпки посреди пола. Он подошел ближе и заметил, что вода в ведре сменила цвет с грязно-серой на темно-красную.

Затем его осенило. Как старушка покинула лабораторию? Дверь была заперта. Никто не мог ни прийти, ни уйти без надлежащего кода. Только он, Авраам и некоторые офицеры знали это.

Он с ужасом смотрел на танк Лео. Все его инстинкты умоляли его не поднимать брезент, но он знал, что должен. Он снова приглушил свет и прошел часть пути вверх по лесам танка. Его пульс ускорился, а дыхание стало тяжелым. Розенберг ухватился за нижнюю часть брезента и медленно поднял его всего на несколько футов; ровно настолько, чтобы мельком увидеть Лео. Достаточно, чтобы убедить себя в том, что…

«Шайс! Майн Готт!»

Глаза Розенберга расширились от отвращения. Лицо старухи плавало по другую сторону стекла, всего в нескольких дюймах от его собственного. Однако, в отличие от его собственного, это было всего лишь лицо. Ни глаз, ни мускулатуры, ни даже черепа за ним. Оно плавало в одиночестве, подвешенное в жидкости и колыхающееся, как кусок мокрого пергамента.

Он сбросил брезент, спустился с помоста, поскользнувшись на еще мокром полу, и побежал к раковине. Поняв, что не успеет, он сменил курс и направился к ведру экономки. Несмотря на это, он не сделал и нескольких шагов, как упал на колени и его вырвало. Вскочив на ноги, он побежал, снова поскользнувшись – на этот раз в собственном беспорядке – и попытался добраться до двери лаборатории. Достигнув его, он увидел знакомый яркий свет и почувствовал ледяную судорогу, которая у него была раньше, когда Леопольд поместил эту идею в его голову.

— Есть проблема, господин доктор?

Упав на колени, а затем сев на пол спиной к двери, Розенберг прошептал: «Лео, что ты сделал? Почему?"

Лео сделал паузу, обдумывая, как проще всего сформулировать свое объяснение, а затем ответил: «Она действительно принесла очень мало пользы в своей нынешней роли Розенберга. У меня начался процесс размножения, и мне нужна дополнительная поддержка. Женщина стала хорошим источником быстрых калорий, а также железа, кератина и белков. Она представляла гораздо большую ценность как источник пищи, чем как уборщица».

— Это просто ужасно, Леопольд. Розенберг снова почувствовал, как его тошнит. «У тебя есть питание. Он подается прямо в ваш резервуар. Я могу принести тебе больше в любое время, когда ты захочешь. Зачем тебе взять эту женщину?

«Мне срочно нужна была еда, Розенберг, а тебя здесь не было. Я не знал, когда ты вернешься. Кроме того, жидкой пищи, которой вы с Авраамом меня кормили, больше не будет достаточно».

— Тогда мясо. Я могу принести тебе мяса.

— Нет, герр доктор, — вмешался Лео, — это должно быть живое мясо. Многое из этого.

«Тогда я могу принести вам животных», — взмолился Розенберг.

«Я не могу заставить корову или свинью подняться на эшафот и войти в резервуар. Их разум слишком прост. Нет, Розенберг, ты знаешь, что должен делать.

Дверь лаборатории щелкнула и открылась. Лео верил, что доктор Розенберг принесет ему то, что ему нужно. Они зашли слишком далеко. Они должны довести это дело до конца.

Тем не менее, выходя из лаборатории, Розенберг, низко опустив голову, снова взглянул на кнопку «Очистка». Как ему хотелось нажать на нее; но он думал о том же, что и Лео. Они зашли слишком далеко. Они перешли черту. Теперь единственным выходом было двигаться вперед.

Следовательно, в течение следующих десяти дней Розенберг вызывал самых разных людей: уборщиц, охрану, посыльных и даже молодого офицера. Он не осмелился войти с ними в лабораторию. Он просто открывал дверь и оправдывался какой-нибудь выдуманной причиной, говоря жертве войти в лабораторию и подождать его. Несколько раз он ждал за дверью и прислушивался, но ничего не слышал. Каждый раз, возвращаясь, он не обнаруживал никаких следов жертвоприношений.

Последним человеком, которого он привел, была хорошенькая медсестра из медицинской клиники. Они болтали, пока шли по коридору. Мне было бы жаль растратить такую молодую жизнь, но он впадал в отчаяние. Его, конечно, никто не подозревал, но пропавшие люди не остались незамеченными для остальных сотрудников.

Он уже собирался выполнить стандартный ритуал — попросить ее войти внутрь и запереть за ней дверь, когда услышал наконец слова Леопольда.

— Розенберг, — поддержал Лео, — пожалуйста, зайди и попроси своего друга оставить нас в покое. Нам есть над чем работать».

С облегчением и в то же время напуганный Розенберг сказал медсестре, что в конце концов ее услуги ему не понадобятся. Он отпустил ее и вошел в лабораторию, осторожно закрыв за собой дверь.

«Пришло время, господин доктор».

— Время для чего, Лео? Розенберг сглотнул, уверенный, что Лео имел в виду, что ему пора садиться в резервуар.

— Я закончил, Розенберг. Мой репродуктивный цикл завершен. По крайней мере, моя доля.

«Что это значит?»

— Снимите брезент, герр доктор.

Розенберг осторожно подошел к танку. Теперь он чувствовал себя в большей безопасности – более спокойно, что ему не прикажут залезть в резервуар Лео – но он все еще не решался его раскрыть. После того, как все люди, которых он привел на… съедение, он не был уверен, сможет ли он вынести вид того, что было в резервуаре.

«Сейчас, Розенберг!»

Розенберг схватил брезент снизу и сильно дернул, полностью оторвав его от бака. Сначала он отвел глаза, но не смог побороть искушения посмотреть. Он поддался соблазну и был поражен.

Он не видел плавающих частей человеческого тела, как раньше. Фактически, он едва мог видеть Леопольда. Внутренние стенки резервуара были покрыты полипами. Они напоминали крошечные морские анемоны, цилиндрической формы и вытянутые по оси тела вазообразной формы. Каждый из них словно был прикреплен к стеклу посредством дискообразной чашки. На другом конце находился рот, окруженный кольцом щупалец.

Некоторые полипы находились на личиночной стадии, тогда как другие находились в процессе почкования. Кольца щупалец на концах отделялись от полипа и уплывали, по-видимому, уплывая, жгут свои щупальца. От каждого полипа отрывалось более одного бутона, который, как он предполагал, теперь был полностью отдельными клонами Лео. Вокруг Лео в аквариуме плавало бесчисленное количество этих клонов. Их должны были быть тысячи. Нет, десятки тысяч.

Серьезность этого открытия заставила Розенберга отшатнуться. Подумать только, каждое из этих существ вырастет таким же, как Лео. Это будет лишь вопросом времени, когда они поработят человеческую расу или того хуже. Было время. Он знал, что должен прекратить эксперимент. Он должен убить Лео и всех его потомков. Он помчался к кнопке с надписью «Löschen». К сожалению, Лео уже знал о его намерениях. Тошнотворное ощущение удара молнии в его мозгу ударило еще раз. Его движение вперед замедлилось.

Когда он подумал, что все потеряно, хватка Лео над его разумом ослабла.

«Сделайте это, доктор Розенберг».

Розенберг рассудил, что, возможно, Лео знал о последствиях произошедшего, возможно, он чувствовал себя виноватым перед людьми, которых он уничтожил, возможно, он думал об Аврааме, человеке, которого он когда-то называл отцом. Он не дал Лео возможности переосмыслить свое решение. Он подошел к панели управления, поднял стеклянную крышку и после последней душераздирающей паузы ударил рукой по кнопке.

Какой-то большой клапан на дне резервуара Лео, должно быть, открылся, потому что Лео и все его потомство, плававшее вокруг него, казалось, мгновенно исчезли из поля зрения. Затем струя воды с силой пожарного шланга ополоснула стенки резервуара. Когда это было сделано, все полипы, за исключением нескольких, остались прикрепленными к стеклу.

Розенберг подождал немного, чтобы определить, было ли то, что он видел, реальностью или мыслью существа. Да, он наконец понял. Кошмар закончился.

*****

Розенберг сидел за офисным столом. С момента чистки резервуара Лео прошел целый день, но казалось, что прошло всего несколько минут. Он до сих пор помнил тот ужас, который испытал в те последние минуты. Он воображал, что это чувство останется с ним на всю оставшуюся жизнь.

Он пролистал записи и отчеты Авраама об эксперименте. Разумеется, их всех придется уничтожить. Нацисты не оценили бы масштабы провала эксперимента. Авраам был прав. Он скорее рискнет смертью, чем позволит секрету Лео попасть в руки нацистов.

Розенберг поднял голову и заглянул в окно офиса в лабораторию. Некоторые лаборанты находились внутри резервуара с лицами, закрытыми хирургическими масками, и руками в резиновых перчатках, соскребая оставшиеся полипы со стеклянных стенок. Розенберг был убежден, что все они мертвы, но приказал вытащить их и сжечь в большой бочке, на тот случай, если он ошибется.

Он еще раз опустил голову и достал из стопки еще один машинописный лист, сложил его и положил в картонную коробку. Эти записи также будут сожжены. Он лишь быстро просматривал страницы, чтобы убедиться, что не уничтожил ничего, что может оказаться важным позже, но несколько ключевых слов на следующей странице привлекли его внимание.

Re: Размещение существ

Я наконец-то нашел эффективный способ размножения и размещения существ. Несмотря на это, я все еще не решаюсь начать такое распространение. Существо лишь недавно начало проявлять признаки интеллекта. Пока я не буду уверен, что он сможет понимать основные команды и будет подчиняться своим хозяевам-людям, я не поделюсь этой информацией с офицерами гестапо.

Без естественных хищников эти существа легко размножались бы в геометрической прогрессии. Они охватят всю Европу за неделю и всю планету за месяц. Мне страшно подумать, что произойдет, когда у них закончится естественный источник пищи. Результат будет разрушительным. Нет, пока я не найду способ эффективно контролировать их популяцию, секрет воспроизводства останется со мной.

Только после того, как я удостоверюсь, что все меры безопасности установлены, развертывание будет простым. Позволив существу клонировать себя, я выпущу его и его потомство в канализацию под замком. Клоны быстро распространятся в близлежащие ручьи, озера, океаны и, в конечном итоге, во все естественные источники воды.

Поэтому, когда придет время безопасно пустить существ в эксплуатацию, все, что будет необходимо – это нажать кнопку «Очистка» на главной панели управления, и процесс начнется.

Доктор Авраам Штраус

13 июня 1942 г.

КРЕДИТ: Кеннет Коль