Маграт

Риииииииииинг

Мой сон растворился в темноте комнаты, оставив воспоминания, когда меня охватило смятение. Я слышал что-

Риииииииинг

Откуда-то из темноты зазвонил телефон, сопровождаемый тусклым светом экрана телефона. Я потянулась к нему, заметив, насколько влажными стали мои одеяла. Я обссался?

Риииииииинг

Сам? Я схватила телефон с тумбочки, не желая снова слышать пронзительный звук, и поднесла его к уху. Сделав это, я понял, что это был просто пот, со мной все было в порядке.

Голос прозвучал авторитетным тоном. Коп. "Джек?"

«Говори, кто это и почему ты звонишь в такой час?»

Его слова на короткую секунду оборвались, сменившись помехами: "Я из полицейского управления Маграта, Доминик Томпсон сказал нам, что на вас можно положиться. Нам очень нужна ваша помощь, мы будем платить столько, сколько вы захотите, и вы можете работать сколько угодно часов, мы компенсируем вам соответствующую компенсацию".

Доминик Томпсон? Я не слышал этого имени много лет, и все же, когда оно коснулось моего слухового прохода, я почувствовал, как меня захлестнула волна вины.

"Конечно, я не буду дешевым, я беру дополнительную плату за работу в полиции. Когда я вам там понадоблюсь?" — спросил я, на мгновение удивившись тому, насколько простым был этот ответ. Деньги мотивируют.

"Как можно скорее. Ты можешь уйти сегодня вечером?"

«Конечно, звучит неплохо, офицер». Я отключил звонок и встал с кровати, суставы болели одновременно с головной болью, похмелье уже вступило в силу.

Я собрал небольшую дорожную сумку с одеждой на три дня. Я надену их еще не один раз, если понадобится, могу купить еще. Я схватил ключи и немного аспирина, чтобы подавить стук в голове. Я медленно жевал его, готовясь к предстоящей поездке. В зеркале заднего вида я наблюдал, как мой дом превратился в не более чем деталь.

Спустя десятилетие; пришло время вернуться в Маграт, город, в который я никогда не думал, что снова попаду. Хотя, я думаю, некоторым вещам никогда не суждено было случиться.

–

Дым клубился надо мной, запах впитывался в мою одежду, а смола проникала в мои легкие. Я вспомнил события прошлой ночи, когда еще раз затянулся сигаретой, никотин текла по моему телу, помогая облегчить мой стресс. Я выдохнул, дым вырвался из моего рта, как дымоход, цепляясь за воздух под уличным фонарем наверху, отбрасывая тени танцующих усиков вверх по стене многоквартирного дома и через сцену, которая лежала передо мной.

На вид ей было под сорок, ее крашеные каштановые волосы развевались по земле под ней, словно таяли на земле, смешиваясь с кровью, струившейся из ее разбитого черепа. Жаль, но по полноте ее щек и контуру губ я понял, что когда-то она была красивой. В ее удостоверении личности указано, что ее глаза голубые, но ее труп отказался это рассказать: верхняя половина ее головы вогнута внутрь, как будто пытается коснуться ее нижней челюсти.

Фрагменты черепа усеяли землю вокруг ее тела, смешиваясь с серым веществом и артериальной кровью, покрывавшей землю внизу. Я еще раз затянулся сигаретой, дым прошел через мое горло и в легкие, отчаянно пытаясь меня убить. Не в этот раз. Выдох снова выдул дым из моего тела, белое облако на мгновение задержалось в воздухе, прежде чем рассеяться в воздухе вокруг меня. Я бросил использованную сигарету на землю, растерев ее ногой и внимательно глядя на труп женщины.

Ее ноги были сломаны под неудобным углом, как будто она пыталась бежать в противоположных направлениях одновременно. Джинсы, которые она носила, выглядели растянутыми, ткань натягивалась и скручивалась, чтобы соответствовать тому положению, в котором сейчас находились ее ноги. Ее руки были заправлены под спину, из-за чего ее спина слегка выгибалась, как будто она делала частичный мостик, сохраняя контакт только с плечами и ягодицами. Ее голубая рубашка теперь местами окрасилась в красный цвет — следы борьбы.

«Трахни меня, Джек, как ты думаешь, что с ней случилось?»

Голос принадлежал заместителю офицера Доминику Томпсону. Он был моим давним другом и именно он подтолкнул меня к работе частным детективом, когда мы были моложе. Он всегда считал, что я смогу работать более эффективно без всей бюрократической волокиты. Конечно, кое-что еще было, но, будучи конфиденциальным, я мог позволить себе некоторые вольности.

К несчастью для нашей дружбы, я ушел вскоре после двенадцатого класса, оставив все и всех позади. Мои старые друзья стали далекими воспоминаниями. Хотя иногда я задаюсь вопросом, не его ли влияние побудило меня в конечном итоге стать тем, кем, по его словам, я должен был стать. Прошло чуть больше десяти лет с той ночи, когда я ушел, когда мне позвонили с просьбой о помощи по этому делу, и я не мог не задаться вопросом, будет ли он все еще злить меня.

«Сколько это значит, Дом?»

«Восемь исчезновений, три убийства».

"Вы думаете, это всего лишь один человек? И каковы сроки?"

Он пошаркал, словно смутившись: «Не знаем, и — э-э — две недели».

«Трахни меня, Джек» было правым. Я продолжал смотреть на изломанное тело девушки, осматривая место происшествия, пытаясь увидеть что-нибудь, кроме ее искалеченного трупа, что выглядело подозрительно. Мне было жаль подростка, который нашел ее по дороге домой от дома друга. Он был слегка пьян и позвонил, как только вернулся домой, после чего несколько других тоже видели ее тело.

Я подошел к ближайшему крейсеру и достал из багажника белую льняную простыню. Когда он развернулся, издав небольшой скрипучий звук, несколько других офицеров посмотрели на меня. Я мрачно кивнул, прежде чем накрыть тело простыней, скрывая его из виду, как будто защищая Бога от зверств человека. Детектив, ведущий это дело, подошел ко мне, опустив глаза от уменьшившейся гордости.

— О чем ты думаешь, Льюис? Он назвал меня по фамилии, формальность.

Я сделал паузу, формулируя свои мысли в связное предложение. "Глядя на нее, можно увидеть, что шла борьба. Это видно по крови на ее одежде. Ее ноги выглядят вывихнутыми, если не сломанными, как и ее руки. Это должно быть сделано с помощью оружия значительного веса и кого-то значительной силы. Повреждение ее головы, вероятно, было нанесено в последнюю очередь, я предполагаю, что тот, кто это сделал, хотел причинить им сильную боль. Преступник, вероятно, использовал какую-то кувалду, чтобы нанести все эти повреждения, однако форма ран говорит об обратном. Вскрытие будет необходимо для дальнейшее расследование. Утром я начну расспрашивать местных жителей, были ли они свидетелями чего-нибудь, посмотрим, смогу ли я составить профиль».

— Ты думаешь, она не прыгнула? — спросил детектив Хэнсон, бросив на меня вопросительный взгляд.

"Она не могла прыгнуть, что позволило бы ей сломать обе ноги, обе руки и проломить верхнюю часть черепа. Разве что наковальня последовала за ней вниз. Нет, я подозреваю, что здесь была замешана нечестная игра".

Он пожал плечами, приподняв угол одеяла и отшатнувшись при виде тела.

— У нас есть имя?

Я вытащил ее удостоверение личности, прочитал его и ответил ему: "Элизабет Уайлдбрук, тридцать семь лет, сто пять фунтов, рост пять футов четыре дюйма. По крайней мере, так написано в ее лицензии".

Пока детектив Хэнсон ходил по месту происшествия, глядя на брызги крови, я вытащил еще одну сигарету, закусил ее конец и поджег, и сладкое облегчение от никотина пробежало по моим легким. Мой разум прокручивал сценарии, все время возвращаясь к непредумышленному убийству. Мне нужно будет просмотреть другие файлы, посмотреть, есть ли связь между этим и другими убийствами. Это означало убедить Доминика позволить мне просмотреть материалы текущего расследования. Я выдохнул; дым клубился, когда я помахал Доминику рукой.

Доминик приблизился, когда оставшийся дым покинул мои легкие; это будет долгая ночь.

—

Несколько часов спустя, когда тело забрали и уборщики закончили стирать кровь, мы с Домиником оказались в небольшом полицейском баре в нескольких кварталах к югу от моего жилого комплекса. Это был один из немногих оставшихся в городе баров, где можно было свободно курить, пока пьешь. С момента прибытия на место происшествия я выпил полпачки. Пока пена оседала на полпинты пива, сидя на вершине «Гиннесса», я смотрел на Дома, который, казалось, значительно постарел за день.

Выпив несколько напитков, я решил спросить: «Дом, ты сказал, что она была номером десять, что случилось с остальными девятью?»

"Послушай, Джек, я не хочу говорить о работе. Я ценю твою помощь в этом расследовании, но я не хочу говорить о работе вне работы. Это единственное, что сохраняло меня в здравом уме все эти годы. Я принесу тебе файлы, ты сам увидишь, что случилось с остальными". Когда он поймал мой пустой взгляд; — он сухо усмехнулся. — Это то, что ты собирался спросить, верно?

Мне удалось жалобно пробормотать «в конце концов», когда я сделал еще один глоток напитка.

Вместо этого мы поговорили; Прошло совсем немного времени, прежде чем мы погрузились в личные дела. Доминик рассказал о новом доме, который он получил, о своей жене. Похоже, он действительно сделал что-то для себя. Он спросил, встречаюсь ли я еще с ней… Эммой. Должно быть, на пути между ним и мной пробежал униженный взгляд, потому что, как только он спросил, он резко вздохнул, как будто желая отказаться от вопроса. Я торжественно объяснил, что мы расстались несколько месяцев назад, ну, «расставание» — забавное слово для этого. Слово «раскол» предполагает, что разговор состоялся, и завершение было в некоторой степени разделено обоюдно. Нет, однажды я вернулся домой после работы над делом богатого банкира, который предполагал, что его жена ему изменяет. Она была с садовником, мальчиком у бассейна, почтальоном, черт возьми, даже с продавцом пиццы. На тот момент ей был всего лишь один прелюбодейный поступок, чтобы стать полноценной порноактрисой. Но, увы, я вернулся домой после дня, наполненного наблюдением и фотографированием его жены, стучащей сапогами по пустому дому. Я не имею в виду, что она взяла свою одежду и ушла, пропало буквально все: и мебель, и мои вещи, и ее вещи. Все было безупречно, если не считать небольшого количества пыли, осевшей в углу. Доминик наблюдал за мной; его глаза были полны беспокойства, когда я допила стакан Гиннесса и жестом попросила бармена принести мне еще.

Я опустила голову на руки, тепло напитка пузырилось на поверхности моего лица, и я чуть не заплакала заключительными словами: "Все мои успехи в качестве следователя, а я так и не смог найти ее Дом. Я даже не знаю, как она это сделала".

Он протянул руку через стол, его твердая, но нежная рука легла на мое предплечье, этого ободряющего жеста было достаточно, чтобы подавить желание тут же сломаться. Доминик, похоже, по-прежнему оставался мне очень хорошим другом.

–

Огонь дружбы был вновь разожжен жестом и превратился в ревущий огонь в дыму алкоголя той ночью. Мы рассказывали старые истории о более легких временах и хвастались рассказами обо всех женщинах, с которыми спали за эти годы — значительно преувеличенными, как и большинство мужчин. Подошло время закрытия, и мы, спотыкаясь, вышли из бара, наше дыхание наверняка выдавало вещество, текущее по нашим венам, опьяняющее нас до глубины души. Наш смех эхом разносился по улице, отражаясь от высоких зданий, стоящих по обе стороны. Не подозревая о том, насколько вскоре изменится наша жизнь, мы пошли по улице, и наш смех в конце концов превратился в шепот в ночи.

–

Я проснулся от сигнала будильника на моем мобильном телефоне, сигнализирующего о начале нового дня, вызывая простреливающие боли в моем обезвоженном мозгу. Я неуверенно поднялся на шатких ногах, алкоголь явно присутствовал в моем теле. Я трясущимся взглядом оглядел окружающую обстановку: красивую гостиную, оливково-зеленый диван, на котором я только недавно лежал, большой телевизор с плоским экраном и журнальный столик из деревенского дуба. Я должен быть в доме Доминика. Сидя на диване, я протерла глаза, пытаясь протрезветь. Я почти полностью успокоился, когда позади меня раздался удивлённый женский голос. Слегка вздрогнув, головная боль, сопровождавшая похмелье, прорвалась на периферию.

Повернувшись, я взял ее внутрь; меня захлестнула волна ностальгии. Ее звали Шеннон, и в детстве она была членом нашей группы. Ее ярко-рыжие волосы свободно свисали через плечо, взлохмаченные после ночного сна. На ней была красная мужская пижама в клетку, хотя на ее стройном миниатюрном теле она больше напоминала платье. Ностальгия сменилась кратковременным угасанием похоти, быстро сменившейся стыдом от осознания того, что она, должно быть, жена Доминика.

Мой голос прозвучал хрипло и смущенно: «Эй, Шеннон».

Она нежно улыбнулась, ее слова были мягкими и обнимали «Привет, Джек».

Мы стояли так несколько мгновений, не в силах найти нужные слова, чтобы сказать друг другу после двадцати с лишним лет, которые мы провели в разлуке. Я никогда не думал, что снова встречусь с ней лицом к лицу. Интересно, знал ли Доминик об истории между нами. Ее изумрудные глаза сверкали в лучах утреннего солнца, льющегося сквозь соседнее окно, и смягчались, когда она рассматривала меня. Должно быть, после вчерашней выпивки я выглядел как беспорядок. Несмотря на это, она застала меня врасплох.

— Ты хорошо выглядишь, Джек. Ее нежная улыбка на мгновение игриво дернулась, прежде чем полностью исчезнуть.

— Э-э… прошло много времени. Боже, ты такой неловкий. Идиот.

Ее улыбка вернулась, но уже более мрачным тоном, как будто в глубине ее разума пронеслось осознание. «Да, да, было»

От дальнейшей неловкости я был избавлен, когда мы услышали шаги Дома с крыши над нами, приближающегося к лестнице, ведущей в угол комнаты. Через несколько мгновений мы увидели, как его ноги появились наверху. Нести его тело вниз по лестнице на первый этаж, где мы стояли. Выглядел он примерно так же плохо, как и я: глаза красные и опухшие, волосы взъерошены, а пижамная рубашка неправильно застегнута. Он болезненно улыбнулся, махнув рукой в ​​знак приветствия, прошел через открытое пространство на кухню, достал бутылку обезболивающего и нажал на кофемашину. Осознав, что мы не можем нормально поговорить, мы с Шеннон последовали нашему примеру.

Мы пересекли пространство и подошли к стойке, где стояли три барных стула, обращенные к кухонной стойке. Таймер на микроволновке показывал 7:00 утра. Доминик бросил тост в тостер, надавив на рычаг и вытащив маргарин. Пока мы собрались в тишине, кофемашина приготовила эликсир, непрерывно издавая звуковой сигнал, заканчивая приготовление кофе. Дом подал мне две упаковки Адвила и чашку кофе, застенчиво улыбаясь при этом. Я милостиво принял их, положил в рот и облил обжигающей жидкостью.

Я извинился, когда допил, вышел на крыльцо и закурил. Мир вокруг меня ошеломил, когда знакомые объятия сигареты овладели мной, поднимая мне настроение, когда я размышлял о предыдущем дне и медленно возвращался к работе. Запах смешивался с запахом дождя предыдущей ночи, смешиваясь и формируясь в сером небе над головой. Я сделал еще несколько больших затяжек, выпуская дым в виде маленьких колец и облаков, отдавая дань уважения дням своего детства, когда я лежал и смотрел, как они пересекают небо. Когда дым закончился, я потушил его, оставив окурок медленно тлеть на дорожке.

Когда я вошел в их дом, я услышал слова, доносившиеся из кухни, где они стояли; посреди разговора.

Слова Доминика проносились медленно и мрачно; «…оставив его, Шан, он вернулся домой ни с чем».

Беспокойство отразилось в словах Шеннон, когда она ответила: «Это ужасно, когда?»

«Он сказал мне, что это произошло несколько месяцев назад».

«А потом он узнает о нас, что еще хуже».

В голосе Доминика прозвучала небольшая доля беспокойства: «Что ты имеешь в виду?»

Итак, он не знал. "Я имею в виду, пережить такой ужасный разрыв, прийти домой и узнать, что двое его самых близких друзей поженились? Это должно быть тяжело для него, Дом, ты не думаешь?"

Беспокойство исчезло в его голосе, сменившись ноткой печали: «Да, дорогая, я знаю. Ты думаешь…»

Его слова оборвались, когда я вошел в комнату, печаль, отразившаяся в морщинах на моем лице, должно быть, была достаточным доказательством того, что я слышал их разговор. Поняв это, Шеннон быстро подошла ко мне, крепко обняв меня, ее голос дрожал, когда она объясняла, как ей жаль, что это случилось со мной. Я был удивлен ее эмоциональным жестом, хотя ее слова остались без внимания, когда я почувствовал запах ее волос и ощущение ее тела рядом со своим.

После серии извинений, принесенных Домиником и Шеннон, мы ушли с неспокойным животом. Хотя было неясно, было ли это результатом употребления алкоголя или опасений по поводу того, к чему может привести это расследование.

—

По дороге на вокзал мы остановились у универсального магазина Фергюсона; Знакомая витрина магазина выглядела старой и совсем не такой, какой я ее помнил в детстве. Линза детства была удалена из моих глаз, вместо нее была установлена ​​критическая линза, заменяющая безразличный взгляд, который у меня когда-то был. На окнах были разводы, равнодушная рука вытерла стекло, оставив на поверхности следы мыла и грязи, портя прекрасный вид внутри. Подойдя к двери с металлической рамой, я обратил внимание на состояние кирпичей; потеряв свою ярко-красную окраску, солнце выцветало, а годы беспощадно протекали.

Я был удивлен, увидев, что кассир, работающий с кассой, был тем же самым, что и много лет назад, — мистер Фергюсон. Он улыбнулся, когда увидел, как я вхожу, его яркие глаза отражали эмоции, написанные его устами. Секундное колебание, прежде чем его улыбка стала причудливой, очевидно, обдумывая, как ему следует обратиться ко мне.

«Ну, здравствуй, Джеки», глаза старика выражали всю ту привязанность, которую они проявляли, когда я был ребенком, собирая то же самое приветствие, которое он одаривал меня, когда я был моложе, и навещал его почти каждый день.

Доминик, Шеннон, я и другие наши друзья всегда катались на велосипедах по окрестностям, когда мы были молоды и наслаждались детской свободой. Мы ехали по главной улице, чтобы добраться до Фергюсона. Теплый воздух проходил через наши легкие, снабжая наши тела кислородом, пока мы мчались по улице за замороженными десертами и газировкой. Иногда, если мистер Фергюсон был в хорошем настроении – а так было в большинстве случаев – мы получали бесплатную конфету. Я слегка улыбнулся приятным воспоминаниям о детстве.

«Привет, мистер Фергюсон, как ваши дела?»

Его улыбка немного померкла, очевидно, оскорбленная монотонным тоном моего голоса, когда я отвечал, моя улыбка не отражалась в моих глазах. Он просто пожал плечами и начал говорить, но его прервали, когда я повернулась и пошла к аптечному отделу. Я слышал тихие извинения Дома, когда он вошел в магазин позади меня. Я не обратил на него внимания, схватил бутылку настойки и ибупрофена и направился обратно к стойке. Когда я подошел, Дом и мистер Фергюсон прервали свой разговор, их глаза с любопытством скользнули по моему лицу, как будто проверяя, слышу ли я их разговор.

"Что ты задумал, Джек? Дом сказал мне, что ты теперь важная шишка частного сыщика"

Я сухо усмехнулся; Большая часть моих ранних работ связана с рассказами старых богатых мужчин, чьи жены-супермодели задавались вопросом, почему они не верны; Мне потребовались годы, чтобы научиться помогать в реальных делах. Моя репутация заработала благодаря скорости и тщательности моей следственной работы, но это также помогло узнать человека, который проводил в своем поместье множество полицейских благотворительных мероприятий. Теперь я могу сказать, что за эти годы я повидал немало мест преступлений, передвигаясь из города в город, путешествуя, чтобы помочь в расследовании странных дел и ужасающих убийств, достаточных для того, чтобы привести в бешенство любой город. Однако я всегда обнаруживал, что после работы над большим делом я всегда возвращаюсь к тому уровню, на котором началась моя работа; обратно к изменяющим женам и ворующим соседям. В одну из таких ночей Эмма исчезла.

Я ничего об этом не сказал мистеру Фергюсону, вместо этого пожал плечами: «Я обойдусь».

Он засмеялся, шутя о скромности и скромности. Кончики его пальцев скользнули по старому кассовому аппарату, когда он вносил мои товары. Он взглянул на число, наклонив очки для чтения, чтобы лучше рассмотреть небольшой цифровой дисплей. Через несколько минут я вручил ему двадцатку и велел оставить сдачу себе — небольшую отплату старику, который скрасил мое детство.

—

Не прошло и пяти минут, как мы подъехали к станции, моя машина заглохла, когда мы остановились на улице. Дом бросил на меня любопытный взгляд, явно смущенный шумом, который издавал мой двигатель. Я пожал плечами и переключил коробку передач на парковку, дав старушке отдохнуть, пока мы разошлись по делам. Мы вошли в участок, и воздух был наполнен ароматами кофе, бумаги и старого здания; запах бюрократии. Я улыбнулась, счастливая, что перестала работать в полиции.

Мы подошли к стойке регистрации, где сидела женщина-офицер. На ее бейджике было написано «Смитсон», и, глядя на нее, она казалась знакомой. Я узнал в ней образ маленькой девочки, который наполнил мои мысли, когда я увидел эту женщину передо мной. Ее светлые волнистые волосы были коротко подстрижены, а плечи были шире, чем я помнил, из-за увеличения мышечной массы. Несмотря на то, что я узнал ее, мне потребовалось несколько мгновений, чтобы ее имя встало на место в моем мозгу, и еще больше времени, чтобы оно достигло моего языка.

Пораженный, я произнес ее имя вслух: «Дарла?»

В детстве Дарла была очень миниатюрной и робкой девочкой, она никогда особо не разговаривала на уроках, за исключением тех случаев, когда ее вызывали. У нее не было друзей, и, похоже, она никогда в них не нуждалась, она держалась особняком, сколько я себя помню, и когда я ушел, я больше никогда о ней не думал. Я почувствовал укол вины, вспомнив, как она сидела рядом со мной почти в каждом классе, от детского сада до двенадцатого класса.

Ее глаза расширились, когда она поняла, кто я: "Я думала, что это ты, как ты поживаешь, Джек? Я не видела тебя с тех пор, черт возьми, с тех пор, как ты ушел. Ты впервые вернулась? Прошло восемь, девять лет?"

Мой голос стал тише, когда я вспомнил ту ночь, когда ушел. «Десять лет, и да… я впервые вернулся».

Я взял себя в руки, не зная, какие еще воспоминания она может вызвать, но, к счастью, она просто весело улыбнулась: «С возвращением!»

Я улыбнулся в ответ, испытывая облегчение от того, что она больше не упомянула о той ночи, когда я ушел. Однако, не желая вести светскую беседу, я повернулся к Дому и спросил, можем ли мы сейчас пойти посмотреть файлы. Он игриво закатил глаза и жестом показал мне следовать за ним, что я и сделал.

Кабинет представлял собой маленькое, тесное и тускло освещенное помещение. Я подошел к столу и сбросил куртку, положив ее на спинку стоявшего перед ней офисного стула, выжидающе глядя на Доминика. Он повернулся и ушел, вернувшись через несколько мгновений с коробкой для документов.

Я недоверчиво посмотрел на Дома: "Правда? Немного старой школы, тебе не кажется? Что дальше, ты собираешься сказать мне, что остальные файлы - все микрофиши?"

Он усмехнулся, а затем подавил смех: «Я знаю, это не так современно, как те области, в которых вы привыкли работать, но мы все еще предпочитаем здесь старые способы ручки и бумаги».

«У тебя есть какая-нибудь грифельная доска, чтобы я мог написать о дедушке?»

Он покачал головой, улыбаясь. Потом повернулся и пошел прочь. Оставив меня с коробкой для документов, сверху и по бокам было написано «УБИЙСТВА 2015 ГОДА». Я закатил глаза, осознав, что в этой коробке лежат все дела о городских убийствах.

Я снял крышку, тихо посмеиваясь, глядя на две широкие и одну тонкую папки внутри коробки. Совокупность убийств, произошедших здесь, сократилась до трех, лежащих в этом ящике. Все в течение двух недель. Недаром предполагалось, что все они связаны. Я протянул руку и вытащил первый файл.

Первой смертью стал второкурсник средней школы по имени Ной Брэкман, он был одаренным футболистом. Его родители были настолько убеждены, что он станет профессионалом, что недавно решили переехать в более крупный город с более высоким уровнем скаутов, когда весна закончилась и школу закрыли. Он так и не увидел лета, его жизнь оборвалась так, словно власти потушили лесной пожар. Ему было всего 15. Родители нашли его в спальне. Должно быть, их сердца разбились, когда они увидели своего вундеркинда в таком состоянии. С тех пор их поместили под стражу, где их пять раз в неделю посещает психолог. Фотографии были… тревожными, если не сказать больше. И вскрытие выявило то, чего не было на фотографиях.

В отличие от Элизабет, не было никакой возможности принять это за самоубийство. Тело Ноя было в идеальном состоянии, если исключить тот факт, что у него отсутствовало лицо. Его лицо было вырезано, оставив мышцы и сухожилия внизу на месте, как будто это было сделано с хирургической точностью. Его глаза даже остались в орбитах. При первом осмотре места преступления детектив не смог определить, где оказалась кожа его лица. В своем первоначальном отчете он даже написал: «Остается неясным, что стало с лицом жертвы, на данный момент мы предполагаем, что убийство использовало его с какой-то целью».

Лишь после результатов вскрытия их предположение оказалось ложным. Лицо Ноя все время было с ним; это было всего на пару дюймов ниже его пищевода. Ной, как оказалось, умер, подавившись собственным лицом. Это огорчило не только коронера, но и множество полицейских, дислоцированных в городе. Фактически, всем им было рекомендовано пройти консультацию после завершения расследования.

Судебно-медицинская экспертиза установила, что на месте преступления также не было никаких органических веществ. Кто бы ни убил Ноя, он не только хорошо владел ножом, но и прекрасно осознавал, насколько мало нужно полиции, чтобы выяснить, кто был преступником. Они хорошо замели следы, не оставив после себя ни малейшего кусочка кожи или слюны. Они были профессионалами.

Я потратил еще час на чтение другой информации в файле, такой как доход семьи, знакомые, соседи, друзья, где они работали, где Ной ходил в школу, куда они переезжали, были ли у Ноя враги. Судя по описанию, которое дали его родители, он казался очень любимым человеком, полиция даже не стала настаивать на этом. Я вздохнула, разочарование заставило мою грудь сжаться, смешавшись с нарастающим беспокойством. Я вытащил блокнот и записал: «Поговорить с одноклассниками Ноя».

Я отложил папку и встал, пробираясь сквозь стопки папок обратно к двери. Я оглянулся в поисках Дома и нигде его не увидел. С этими словами я вышел на улицу покурить, минуя Дарлу на выходе.

–

–

Мое беспокойство улеглось, когда я вытащил сигарету из пачки, знакомое ощущение плотно завернутой бумаги успокоило мои нервы. Я порылся в кармане в поисках зажигалки. Я вытащил его, зажал сигарету губами и зажег зажигалку. Другой рукой я защищал его от ветра, но когда ветер оказался неумолимым, я отошел к боковой стороне здания; использую стену как барьер, чтобы защитить себя. У меня потекли слюнки от предвкушения, когда я снова попыталась зажечь дым. На этот раз мои усилия были вознаграждены.

Здесь было тише, поскольку шум, доносившийся с оживленной дороги, был значительно менее слышен. Я едва успел выдохнуть дым, как почувствовал, как меня слегка дернули за подол рубашки. Я обернулся и удивился, увидев девочку не старше пяти лет, стоящую прямо позади меня, ее пронзительные светло-голубые глаза пристально смотрели в мои.

Вздрогнув, я взял ребенка. Ее миниатюрная фигура была запачкана; грязь обрызгала ее лицо, руки и ночную рубашку. Который тоже был порван в нескольких местах. Ее ноги были босыми, с обнаженными ногтями, покрытыми грибком, и множественными рваными ранами, несомненно, от ходьбы по гравию; ее ноги были слишком нежными, и камни прорвали бы ее кожу, как бумага. Больше всего меня застали врасплох ее глаза, светло-голубые, казалось, светились, нет, горели интенсивностью, гиперосознание не отражалось в ее оборванной фигуре. Она посмотрела мне в душу, и я почувствовал, как весь жар покинул мое тело. Я вспомнил, как впервые встретил ее.

—

Я работал над своим первым крупным делом — исчезновением пропавшей дочери какого-то крупного банкира всего через несколько дней после ее пятилетия. Все улики указывали на похищение. Стекло из окна ее спальни валялось на полу разбитое, мебель перевернута, как будто она пыталась уйти, а одинокий пучок ее коротких светлых волос изящно уютно устроился на подушке.

Я осматривал довольно подозрительный переулок, когда заметил ее – розовая вспышка, исчезающая за краем здания, исчезающая из поля зрения. Я следовал за ней, лишь мельком увидев ее, всегда поворачивая за следующий угол, всегда слишком далеко, чтобы меня можно было увидеть.

Наконец я догнал ее у помятой металлической двери, поверхность которой была покрыта грязью и запущенностью, что свидетельствовало о ее возрасте и намерениях. Оно было там, чтобы не пускать нас. Тогда она посмотрела на меня так же, как смотрела сейчас, ее глаза были напряженными и смелыми.

Она сказала: "Ты найдешь меня там, Джек. Но на этом все не заканчивается, спроси моего отца о моем дне рождения". Через несколько мгновений после того, как она сказала это, она рассеялась, как дым, отлетевший от костра, став частью воздуха и улетучив.

Сообщение было загадочным, и я стоял там пару минут, думая, что теряю его, что, возможно, на меня действует давление всего этого. Я потянулся к двери; ручка примерно легла в мою ладонь, когда я начал ее поворачивать. Удивительно, но дверь оказалась незапертой, и меня почти мгновенно поразил запах. Что-то было мертво, и это было уже давно. Я включил фонарик, стремясь найти источник запаха, и больше всего надеялся, что привидение было фикцией, выдумкой моего напряженного разума. Надеясь, что передо мной лежит не тело маленького ребенка, а животное, застрявшее за металлическим входом и умирающее от голода.

Мне не давали таких вольностей. Когда мой фонарик осветил иностранную комнату, в поле зрения появился объект моего беспокойства. Передо мной на земле лежал грязный ребенок. Ее розовая ночная рубашка вся в грязи и копоти, ноги босы, а волосы прилипли к голове, превратившись в месиво запекшейся крови. Я сдержал смесь слез и рвоты, когда увидел ее, мои эмоции бушевали по швам моего существования. Это был не первый раз, когда я сталкивался с жестокостью человечества, но это определенно было тяжелее всего.

Я вытащил телефон и позвонил в полицию, они прибыли через несколько минут, за ними следовали машины скорой помощи и пожарные машины, все стремились спасти невиновность, в которой они были уверены, что она была потеряна. Девушка была мертва, предположительно, несколько дней назад. Они не смогли ее спасти.

В последующие дни я встретился с ее отцом, который выглядел недостаточно грустным. В его глазах за крокодиловыми слезами отражалась победа, а в позе не было скорби, а только облегчение. Стоя там, оценивая его нелепый плач, я вспомнил, что сказал мне ребенок, спрашивая отца о моем дне рождения. Итак, я это сделал.

Его плач почти сразу утих, когда его глаза заострились, и он присмотрелся ко мне. Не зная, что это значит, я нажал сильнее: «Что случилось в ее день рождения?»

Он начал дрожать, его глаза слезились (заметьте, не фальшивыми слезами), и он посмотрел мне прямо в глаза. «Я просто скучал по своей жене, и…» у меня свело желудок, и мне пришлось сдерживать желчь, которая поднималась к горлу. Он намекал на то, что я о нем думал?

Короче говоря, да. Он изнасиловал и убил свою дочь в ночь ее дня рождения, а на следующий день избавился от ее тела. Я быстро позвонил и сообщил о своих выводах полиции. Они любезно налетели и позаботились обо всем остальном. Он получил пожизненное заключение и был отправлен в тюрьму строгого режима вместе с одними из самых подлых ублюдков, когда-либо ходивших по земле. Он продержался там всего несколько недель, прежде чем его нашли повешенным в камере с надписью «ДИДДЛЕР», вырезанной на его голой груди. Даже преступники не проявляют доброты к тем, кто причиняет вред детям. Это было все же лучше, чем то, что я бы сделал, если бы у меня был шанс сразиться с ним.

Когда мои мечты превратились в кошмары; подпитываемый слабостью моих собственных действий по предотвращению таких ужасных преступлений, я обратился к бутылке. Это обеспечило мне одиночество. Алкоголь сделал сон без сновидений и принес долгожданный покой в ​​нарастающую волну хаоса вокруг меня.

Даже с алкоголем девушка появлялась, окутанная грязью и всегда настойчивая. Хотя я и не был суеверным человеком, я пришел к выводу, что она — нечто большее, чем просто плод моего воображения. Нет, она была настолько реальной, насколько это возможно. Она приносила с собой предупреждения, инструкции и порой даже локации. Фактически, несколько раз это помогало мне спасти пресловутый день. Никогда она не оставалась бы дольше, чем нужно, чтобы донести свое послание, независимо от послания; Я всегда уходил с чувством беспокойства.

И вот она снова предстала передо мной, как делала это много раз за эти годы. Это было как если бы она была предзнаменованием грядущих плохих событий, расследования, которое должно пойти по маршруту, которого никто не ожидал. Она пришла как предупреждение, как шанс собраться с силами против этого проклятого мира или вообще сбежать из него.

–

Я трясущимися руками попыталась снизить тон своего голоса и начала говорить: «Эй, это ты, ты…»

Она прервала меня, мрачный тон отразился в ее глазах: "Здесь присутствует злонамеренное присутствие, Джек. Иди домой, здесь нет ничего, что не попыталось бы разрушить само твое существо. Дорога, по которой ты идешь, не приведет ни к чему, кроме страданий".

Я нерешительно улыбнулся: "Ты знаешь, что я не могу этого сделать. Но я не думаю, что на этот раз ты скажешь мне, что меня ждет, не так ли?"

Она просто торжественно покачала головой, превратившись в пар, а ее тело рассеялось в воздухе. Это никогда не переставало застать меня врасплох. Когда тепло вернулось, по моему телу побежали мурашки. Я услышал, как Дом позвал меня по имени откуда-то позади меня, и еще раз затянулся сигаретой, прежде чем обернуться. Страх подкрадывался вместе с беспокойством, и я выдохнул, когда край стресса снова прошел.

Я посмотрел на него, уловив в его голосе малейшую настойчивость, когда он говорил: «Ты нашел что-нибудь, Джек?»

"Пока нет, но есть несколько вещей, над которыми мне придется еще поработать. С... э-э... все в порядке, Дом?"

Он перевел взгляд на что-то вне поля зрения, а затем снова на меня, его голос дрожал, когда он сказал: "Э-э-э, Джек. Давай просто вернемся внутрь, я хочу закончить это дело как можно скорее".

–

Я вернулся в картотеку, стряхнув с себя чувство беспокойства, и снял куртку. Оно существенно потускнело, когда я снова просмотрел материалы дела, их содержимое беспорядочно торчало из их дома в Маниле; предупреждение о колючем содержимом внутри. Как ребенок, мне хотелось увидеть все кусочки и медленно собрать мозаику, даже если при этом пришлось пораниться. Таким образом, я снова отдался исследовательскому процессу.

–

Второй жертвой стала молодая женщина лет двадцати по имени Вероника Стиллвелл. И все же… ну, да, да, ей определенно нехорошо. Ее травмы были интересными, фотография показывает то, что подтвердило вскрытие. Она была убита тупой травмой; ее раны были значительно менее серьезными, чем у Элизабет, она была покрыта пролежнями, но ее тело не было искалечено. Кроме того, вокруг ее шеи обвивалось фиолетовое кольцо, хотя и не в форме руки. Нет, по форме он больше напоминал веревку, как будто ее повесили перед убийством.

Поговорив с ее родителями, офицеры выяснили, что недавно ее приняли в университет Лиги Айви на полную академическую стипендию. Она была в восторге, публиковала сообщения на нескольких сайтах в социальных сетях, а также говорила почти всем, с кем поговорит лично. Ее родители сказали, что она сияла, как будто все ее мечты вот-вот сбудутся. Однако по какой-то причине офицер больше никого не допросил, оставив это родителям. Я полезла в нагрудный карман и достала блокнот, страницы тихо шуршали, пока я записывал: «Друзья Вероники, школа и родители».

Я пролистал оставшиеся страницы, не найдя в ней ничего интересного. Похоже, она работала в цветочном магазине на рыночной площади. Она копила деньги, чтобы купить собственное жилье, когда узнала, что ее наконец приняли. Похоже, ее многообещающее будущее тоже было разрушено. Моя ручка нацарапала на тонком разлинованном листе блокнота: «Ревность?»

–

Это имеет смысл. Я пролистал другие файлы, сопоставляя описания пропавших без вести лиц с гипотетическим образом действий, который я выстроил. У меня внутри все сжалось: каждый из пропавших без вести человек был уважаемым членом общества с очень многообещающим будущим. Я быстро записал в блокнот адреса двух жертв убийств. Мне нужно было выяснить, что происходит в этом городе.

Голос маленькой девочки эхом прозвучал в моей голове, когда я составил мысленную карту: «Дорога, по которой вы идете, не приведет ни к чему, кроме страданий».

Я знаю, малыш. Так всегда бывает.

Я встал и снял пальто со спинки стула. Пришло время получить ответы.

—

Я стоял возле дома Ноя Брэкмана; блокнот в одной руке, кофе в другой. Поездка прошла без происшествий и относительно короткой. Одно из преимуществ маленьких городов – переезд из одного конца в другой занимает пять минут. А если вам хочется приключений, вы можете проехать все дороги за полдня. Чего нельзя сказать о городах.

Ноги шаг за шагом несли меня по тщательно ухоженной тропе. Хотя движение было простым, мысли, проносившиеся в моей голове, были совсем не такими. Ибо, когда я приблизился к двери, мой разум уже обдумывал десятки причин, мотивов и методов кражи жизни жертв, как это произошло с убийством. Предполагая, что есть только один. Хотя я вел себя уверенно, в тот момент я был совсем не таким. Моим самым сильным мотиватором все время была ревность, и хотя это была очень бесполезная и уродливая эмоция, она очень редко перерастала в убийство. Не говоря уже о трёх убийствах и восьми похищениях. Нет, должна была быть другая причина.

Итак, я постучал в дверь дома Брэкманов. Три твердых удара были громкими, но не пугающими; после нескольких минут ожидания я услышал шарканье. Вход распахнулся медленным, но целенаправленным движением, и я увидел стоящего там побежденного мужчину с опущенными от стыда и печали глазами.

Я взял его к себе, пытаясь собрать любую информацию, которую мог мне дать его отряд. Не похоже, чтобы он выходил из дома целую неделю. Его домашний халат и пижама были в пятнах пота и бог знает чего еще. Я улыбнулась, на которую не ответили взаимностью, однако он просто продолжал не отрывать глаз от пола.

Он не поднял глаз и сказал тихим голосом: «Привет, могу я вам помочь?»

Я сочувственно улыбнулся: "Привет, меня зовут Джек Льюис. Я частный детектив, работающий в полиции Маграта. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?.. О Ное?"

Он выглядел немного удивленным, но улыбнулся: «Конечно, заходите, я пью чай».

— О нет, я не мог, ты не…

Он поднял руку, перебивая меня: "Мне не обязательно, но я хочу. Здесь тихо, мне не помешала бы компания".

Должно быть, в моих глазах промелькнул озадаченный взгляд, потому что, когда он встретился с ними, я не увидел ничего, кроме бездонных луж печали, запечатленных глубоко внутри. Я хотел спросить его, что случилось, но ничего не вышло. Я был сбит с толку глубиной печали этого человека. Итак, он свернул к дому и начал шаркать ногами. Я последовал за ним в его дом, стремясь получить столь необходимые ответы по этому запутанному делу.

Дом отражал его внешний вид, по меньшей мере, неухоженный и грязный. Коробки из-под пиццы были сложены на тарелках, в диване была воткнута вилка, а на полу валялось несколько зеленых масс. Из кухни послышался пронзительный визг – наверняка чайник. Мистер Брэкман вошел на кухню, а я не последовал за ним, так как боялся того, что могу почуять или обнаружить в этой комнате, если захочу войти.

Я обратил внимание на свое окружение. Было два стула; одинаковые зеленые кресла для ленивых мальчиков, повернутые под углом примерно в сорок пять градусов друг к другу, к маленькому ламповому телевизору, стоявшему на небольшом складном столике под телевизор. Между стульями стоял небольшой столик, заваленный высокой кучей использованных салфеток. Между стульями и телевизором стоял небольшой журнальный столик. Он выглядел потертым от времени и пренебрежения, хотя его поверхность была закрыта коробками из-под пиццы. Парочка из них упала со стола на пол. Затем я посмотрел на пол и заметил плесневелую зелень, растекающуюся из-под стула мистера Брэкмана, как будто под ним что-то умерло.

Воздух был затхлым и задерживался в моих легких, когда я дышал. В нос ударил запах разложения и гниения. Под этим были тонны экскрементов, от которых отвернулась бы даже свинья. Я понял, что этот человек потерян после потери сына, как будто свет его мира лишился остатков энергии. Мне было жаль его, потому что эту дорогу я мог бы пройти много раз за эти годы. Я с нетерпением ждал мистера Брэкмана, не желая проводить здесь больше времени, чем необходимо.

Через несколько минут он вернулся с одной грязной кружкой и одной на удивление чистой. Когда он подошел, я поймала себя на том, что смотрю на кружки, надеясь, что возьму чистую, а не грязную. К счастью, я это сделал. Я прочистил горло, готовясь к нашему разговору, жаждал ответов и продвигал это дело дальше. Мне не хотелось оставаться в Маграте дольше, чем необходимо. Я включил запись на маленьком карманном магнитофоне и поставил его на стол.

Мне никогда не нравилось делать заметки, пока кто-то разговаривал со мной, без необходимости. У меня не было такой точки зрения до тех пор, пока я впервые не пошел на терапию. Терапевт отказывалась откладывать блокнот, пока я говорил, и часто мне казалось, что мне нужно приостановить то, что я говорю, чтобы она могла догнать меня. Я нашел этот опыт таким покровительственным. Таким образом, я носил с собой магнитофон (хотя теперь вместо настоящей ленты использовались только SIM-карты на 64 ГБ) и просто расшифровывал запись позже.

Это позволило мне не только убедиться, что я все правильно услышал и участвовать в разговоре, но также позволило мне иметь физические доказательства того, что они сказали, если дело когда-либо дойдет до суда.

Я устроился в кресле и начал: «Итак, мистер Брэкман…»

"Пожалуйста, зовите меня просто Эд. Вам нужна семья, чтобы считать себя мистером". слезы навернулись у него на глазах, но утихли, когда он снова обрел контроль над своими эмоциями.

Я подождал еще немного, прежде чем спросить: «Итак, Эд, что ты можешь рассказать мне о своем сыне?»

Эд начал дрожащим голосом: "Ной... был замечательным ребенком. Он никогда не делал ничего, что могло бы разочаровать меня или жену. Фактически, он делал все возможное во всех аспектах жизни, чтобы заставить нас гордиться. Он был лучшим сыном, о котором мог мечтать отец. Он дал нам надежду на будущее, вы знаете. Видите ли, моя жена и я, - он замолчал, - мы не были лучшими родителями, не могли обеспечить ту жизнь, которую, по нашему мнению, он заслуживал. Он всегда хотел получить «высшее образование», но мы не могли себе этого позволить, поэтому, когда он показал себя многообещающим футболистом, нам обязательно нужно было найти способ получить ему стипендию, играя в университете. Мы собирались переехать, и все теперь казалось прекрасным.

Слезы потекли по его лицу, капая с щетинистого подбородка на домашний халат, добавляя темные пятна рядом с пятнами, усеивавшими ткань. Это был сломленный человек, который сосредоточил свою жизнь на семье. Я хотел спросить о его жене, почему ее нет на фотографии, куда она ушла. Но когда он начал успокаиваться и вытирать слезы с лица, я понял, что пока не могу этого сделать. Я пришел за ответами о его сыне, и это было приоритетом.

Я протянула руку и схватила кружку, крепко обхватив пальцами керамическую ручку. Когда теплая жидкость потекла мне в горло, Эд схватил использованную салфетку из кучи на боковом столике рядом с ним. Я старалась не вздрагивать, когда он открыл его и снова воспользовался им, а затем вытер им глаза. Я поставила кружку, а он схватил еще одну.

Я подождал, пока он перестанет сморкаться. «Его убили пару недель назад, и я, несомненно, уверен, что вы в курсе». Он кивнул мне: «Извини, Эд, не мог бы ты сказать «да» на запись?»

Его глаза слегка расширились, когда он посмотрел на диктофон, как будто он не видел, как я положил его туда. «Извините, да, Ноя убили несколько недель назад».

Я кивнул ему и еще раз продолжил: "Были ли у него близкие друзья, знакомые или кто-то еще, кто мог бы сделать это с ним из ревности? Вел ли он себя странно перед своей безвременной кончиной?"

Он собрался с мыслями на несколько секунд: "Его основной группой друзей был маленький крысоподобный мальчик по имени Роберт, и был еще один на другом конце размерного спектра по имени Ларкин. Они были главными, ходили повсюду вместе. Была еще парочка, с которой он тусовался, одного звали Захария - как говорит Зак. Последней была девочка, я не знаю ее имени, но они называли ее Трикс? Но с буквой Х. Как хлопья". Он сделал паузу, затем вспомнил другой вопрос, который я задал. "Он не вел себя странно. Просто в последнее время он был сильно сосредоточен на школе, оставался допоздна и учился в школе даже после того, как она закончилась. Даже в те дни, когда у него были футбольные тренировки".

— Вы случайно не знаете, где живут эти мальчики?

Он на секунду задумался: "Роберт живет рядом с Ларкиным, они жили там с детства. Они живут в нескольких кварталах к западу отсюда, у вас есть ручка и бумага? Я запишу для вас адрес".

Я протянул ему свой блокнот и ручку, открывая блокнот на новой странице. Он быстро записал адрес, а затем что-то еще. Он вернул его, с тревогой улыбаясь. Я бросила в его сторону вопросительный взгляд, а затем посмотрела на страницу, хотя там был адрес Ларкинса, под ним у меня перехватило дыхание. Это была маленькая фраза, которая вызвала тревогу в моей голове. Нет, потому что пот начал капать на моем лбу, а руки начали дрожать. Я прочитал имя, опубликованное под адресом. Имя владельца дома. Саманта Грейс. Кого-то, кого я не видел с той ночи, как ушел. Почти десять лет назад.

Эд посмотрел на меня с любопытством, задаваясь вопросом, почему я выгляжу так, словно увидел привидение. Я взял себя в руки, подавив свои личные дилеммы в поисках справедливости. Я поблагодарил его за то, что он дал мне это, и встал, извиняясь. Похоже, мне все-таки придется убить нескольких демонов. Я взял диктофон, выключил его и положил в карман.

Когда я надел куртку, Эд подошел ко мне: "Спасибо, что навестил Джека. Было приятно иметь компанию. Здесь так одиноко".

Его вопрос спровоцировал вопрос, который я забыл задать: "Куда пошла твоя жена, Эд? Ты так и не упомянул, почему она ушла".

Выражение его лица побледнело: "Мы оба были в отпуске из-за горя после смерти нашего сына. Я пытался сдержать свои эмоции, чтобы быть рядом с ней, понимаешь. На прошлой неделе она спросила, могу ли я пойти и что-нибудь купить, я даже не помню, что это было сейчас, но, оглядываясь назад, я знаю, что это было что-то безобидное по природе, вроде хлопьев или чего-то в этом роде. В любом случае, когда я пришел домой, ее здесь не было. Вот и все, что принадлежало ей. Все, что принадлежало ей пропала, даже какая-то мебель. Должно быть, она уже давно планировала переехать, как будто к ней приехала команда профессиональных грузчиков и все вывезла. Ее нигде не было.

Я почувствовал, как мое сердце сделало один очень сильный, уверенный удар, прежде чем перелететь в следующий пушистый удар. Эд расплакался, а я повернулась и ушла, не сказав ни слова. Жена Эда исчезла, ушла, как будто она это планировала. Все ее имущество пропало. Никаких показателей перед ее уходом.. Как и у Эммы.

«Дорога, по которой вы идете, не приведет ни к чему, кроме страданий».

Мне нужен был дым. Плохой.

–

Я в спешке покинул дом Эда и пошел обратно на станцию, продолжая курить. К тому времени, как я вернулся, я закончил остаток своего рюкзака и пах, как дымовая фабрика. Мне нужно будет получить больше, и как можно скорее. Эта поездка в Маграт начала пробуждать множество воспоминаний: старые демоны, которых я считал давно мертвыми после потока алкоголя, который я послал, чтобы убить их. Однако алкоголь не убивает демонов. Нет, это их успокаивает, подчиняет и толкает глубже, чем вы могли себе представить, но они поднимутся. Они будут бичевать ваш разум адским пламенем, пока вы не выпьете еще глоток. Тогда они замолчат. Тогда они позволят вам жить в мире и спокойствии. Бездумно спотыкаясь от одного бара к другому.

За эти годы я выпил свою долю алкоголя. Но опять же, у меня тоже есть своя доля демонов.

–

–

Часы проходили с безрассудной самоотдачей, пока я систематизировал заметки и расшифровывал запись, мои пальцы с легкостью растопыривали клавиатуру, пока я слушал, делал паузы и печатал. В периоды написания мой разум часто отвлекался, поскольку обыденную задачу расшифровки можно разбить на очень механические монотонные подмножества действий. Таким образом, пока я печатал, мои мысли обратились к Эмме.

Мы встречались друг с другом в Маграте, когда были еще подростками. Любовь расцвела так же, как когда ты молод и полон гормонов. Нам суждено было вместе построить жизнь, найти себя друг в друге, построить семью, состариться. Когда дни станут длиннее, а наши кости устанут, утомятся и станут хрупкими, я предвидел, как мы будем сидеть на крыльце, пить хорошее вино и говорить о наших достижениях. Рассказываем о том, как мы выжили из жизни маленького города и вместе построили что-то в большом городе.

В тот день, когда я обнаружил дом пустым, мой мир рухнул. Я думал, что она бросила меня по неизвестным причинам. Возможно, она устала от моего рабочего графика, моих отсутствий из-за работы или чего-то еще. Но я часто получал длительные перерывы после работы из-за средней цены, которую я брал с клиентов. Мы никогда не были богатыми, если можно так выразиться, но по мере того, как моя репутация росла, мы, несомненно, приблизились к этому. Теперь, услышав то, что сказал мне Эд Брэкман, я не уверен, сбежала ли она или произошло что-то, чего я не знал.

Я закончил расшифровку записи, когда солнце приблизилось к своей последней четверти на небе. Пылающий шар жара и тепла бросал свой дружелюбный свет на Маграта, и я знал, что что бы ни случилось здесь внизу, по крайней мере, он будет продолжать сиять. Независимо от того, что сказала эта маленькая девочка или нет. А сейчас мне нужно попросить Доминика об одолжении.

Казалось, прошли дни с того утра с кофе, но прошло всего полдня, и когда я подошел к его кабинету, он улыбнулся, отрываясь от документов, которые вяло читал.

Он улыбнулся: «Эй, Джек, как продвигаешься?»

Я честно ответил: "Немного, я разговаривал с отцом Ноя Брэкмана, он упомянул нескольких своих друзей, с которыми стоило бы поговорить. Они в это время года в школе, верно?"

Его улыбка померкла, но он сумел удержать ее: "Да, мы слышали, что ты ушел. И да, так и должно быть, почему?"

"Мне нужно, чтобы вы позвонили в школу завтра утром и сообщили учителям, что я зайду, чтобы допросить их. Мне не нужен ордер, но они могут легко заставить вас, ребята, отстранить меня. Я подумал, что заставить вас сказать им будет иметь первостепенное значение для них, если предположить, что я выше закона". Я сделал паузу и добавил, подмигнув: "Но между нами говоря, это не так. Откуда ты узнал, что я ходил к Эду?"

«Ты забываешь маленькие города, Джек, все говорят, просто здесь они движутся намного быстрее». Он слегка рассмеялся, затем написал заметку в блокноте рядом с собой и вскоре после этого посмотрел на меня. «Как их зовут?»

"Три мальчика, одна девочка. Мальчиков зовут Роберт, Ларкин и Зак. Девочку зовут по прозвищу, хотя я не знаю ее настоящего имени, Трикс".

Он снова посмотрел на меня, пораженный, когда я произнес четвертое имя. "Трикс? Ты уверена?"

Я с любопытством посмотрел на него: «Да, ты ее знаешь?»

"Это моя племянница. Мы можем навестить ее, как только я уйду, если хочешь".

«Конечно, но после этого мне придется еще немного побегать, и мне придется затронуть еще одну потенциальную зацепку».

«Хорошо, это нормально». Он остановился, чтобы посмотреть на часы. «Сейчас 3 часа дня, возвращайся сюда в 4, и мы уйдем».

С этими словами я просто кивнул, а затем вернулся в картотеку, чтобы еще раз просмотреть файлы. Я проверял убийства, поскольку меня для этого призывали, но что-то меня грызло, подталкивало к чему-то, что глодало меня уже несколько месяцев. Мне нужно было просмотреть дела о пропавших без вести людях и узнать, что вообще происходит в Маграте.

–

Картонная коробка для документов за год была в первозданном виде. Углы стали острыми, а края — четкими и безупречными. Я снял его с полки, заметив, что он легче, чем ящик для убийств. На лицевой стороне черным фломастером было написано «Пропавшие без вести», а под ним было «1990-____». Очевидно, они использовали это поле как своего рода поле «все дела», поскольку пустая дата окончания предполагала, что они добавят его, как только поле будет заполнено.

Я снял крышку с ухмылкой, которая появилась на моем лице, когда крышка сначала решительно прижалась к коробке, а затем скользнула вниз с приятной медлительностью. Он приземлился на стол с мягким стуком, и, открыв крышку, я мог видеть содержимое внутри. Там было несколько файлов, все в файлах manilla. Они были аккуратно сложены в одну сторону. Я протянул руку и прочитал имена файлов, удалив восемь последних. Я вернул коробку с бумагами на полку, вернулся вскоре после этого и сел, желая проверить, верна ли моя догадка.

–

Первый файл принадлежал некой Джине Бретфорд. Она жила со своим партнером по гражданскому праву, хотя они только недавно окончили университет в городе в нескольких сотнях миль к югу и подали в отставку, чтобы вернуться в свой родной город. Хотя Джина родилась и выросла в Маграте, ее партнерша Сьюзен Локсар выросла всего в нескольких кварталах от того места, где они ходили в школу.

Я просмотрел документ с пристальным вниманием. Ищу одну деталь, которая может подтвердить мою догадку. Где, черт возьми, это было? Хотя первая страница касалась биографии персонажа, переданной детективу Хэнсону Сьюзен, вторая страница содержала информацию, которую я искал. В этом заключалась единственная информация, которая могла бы превратить связь между уходом жены Эда и Эммы из простого совпадения в моем сознании в нечто, имеющее существенную ценность. Мои глаза пробежались по формулировке, использованной детективом, и мое сердце начало биться сильнее в груди, когда слова перешли из моих глаз в мой разум. "Исчезновение интересно тем, что все личные вещи Джины исчезли вместе с ней. Я даже пишу это только с должной осмотрительностью, потому что, если бы я писал это, основываясь только на доказательствах, то, по моему мнению, Джина просто ушла от Сьюзен. Возможно, из-за ссоры какого-то любовника или какого-то скандального романа. Хотя мое сердце искренне болит за Сьюзен, я не верю, что это хоть в малейшей степени дело о пропавшем человеке".

Мне пришлось перечитывать эту часть несколько раз. Ибо мой разум не мог постичь намек на то, на что я наткнулся. По моему многолетнему опыту, было обычным делом случайно наткнуться на два или три случая в течение значительного периода времени. Однако мой лоб начал вспотеть, когда я всматривался в оставшиеся файлы, одновременно взволнованно и в ужасе от того, каким может быть их содержимое.

–

Дрожащей рукой я схватил третий файл и с опаской перевернул папку, едва заметив знакомый запах, который имел файл. Эта мысль мелькнула в глубине моего сознания и подтвердилась, когда я прочитал обязательное введение на первой странице. Этот отчет был подготовлен Домиником. Я нахмурился, правда, по неизвестным мне в тот момент причинам. Разве не было правильной формой для офицеров заполнять большинство, если не все, отчетов любого уровня ниже преступления, соответствующего смертной казни? Однако, когда мое лицо напряглось, я понял, что сформировало выражение моего лица. Ревность.

Я внутренне издевалась, мне не за что было ревновать Доминика, у меня был успешный бизнес в большом городе, с огромным количеством клиентов. Меня было достаточно во всех аспектах жизни. Кроме любви, у Доминика есть Шеннон, у тебя есть… Что было у меня? Эмма могла бы оставить меня в покое, доказательства обратного были у меня в руках, мне просто нужно было посмотреть.

Мой взгляд скользнул вниз, мимо имени Дома, на содержимое файла, который теперь был сложен в непреднамеренных тисках, которые я наложил на него. Я нахмурился и смирился с чтением.

–

Второе исчезновение произошло еще на втором курсе, и неудивительно, что он учился в той же школе, что и все остальные жертвы. В конце концов, в городе была только одна средняя школа. Я с жаром проглотил файл, стараясь разглядеть детали и быть максимально объективным. Имя – Шон Петерсон – не имело значения, возраст – 16 – не имело значения, хобби – видеоигры, чтение, программирование – не имело значения. Полагаю, в своем скудном определении объективности я имел в виду просто апатию. Ибо я был апатичен, не для раскрытия дела я в тот момент вдумывался в каждую деталь. Нет, это была жалкая попытка искупить свою вину и те самые факты, с которыми мне придется столкнуться, если мои страхи оправдаются.

Вторая страница снова содержала информацию, которую я искал. Доминик тщательно следил за детской спальней, я должен был отдать ему должное. "В последний раз мать видела Шона тем вечером, когда она уходила на смену в ближайшую больницу. Она работала всю ночь, что дало бы Шону более чем достаточно времени, чтобы собраться и уйти. Однако, насколько она знала, у него не было друзей, у которых был бы автомобиль, достаточно большой, чтобы вместить и его кровать, и его подержанный телевизор с проектором, который она купила ему на день рождения в том году. Она вернулась в пустую комнату. Для нее было типично будить его, когда она возвращалась домой, чтобы он подготовился к Однако, когда она открыла дверь, она обнаружила, что внутри ничего нет. Она немедленно позвонила. После тщательного обыска комнаты я должен сообщить, что в его комнате не было абсолютно ничего, даже малейшего намека на пыль, как будто все следы чего-либо, кроме самой комнаты, полностью исчезли.

Мой рот отвис, и сердцебиение в груди вернулось, из-за чего у меня перехватило дыхание. Я заметил пот, который начал стекать по моей спине до края рубашки. Мой лоб стал скользким, а руки липкими. Когда я начал флексировать, меня охватила абсолютная кульминация вины и страха.

Эмма исчезла почти так же, как исчезли все остальные. Ребенку казалось бы, что забрали только вещи, находящиеся в его комнате, но в детстве кто мы, если не вещи, которые мы хранили в своих комнатах. Однако у взрослых были изъяты личные вещи и все их следы, по-видимому, стерты с лица земли. Когда это осознание охватило меня, я положил папку обратно на стол, последний намек на сомнение решительно сопротивлялся идее, что все это может быть связано.

В последней попытке доказать истинность своих сомнений я поспешно просмотрел оставшиеся шесть документов, кратко просмотрев информацию о жертве и перейдя прямо к части отчета о расследовании места происшествия. Однако мои усилия не были вознаграждены, поскольку в документах были одни и те же подробности об исчезновениях и вещах жертв. Мой мозг разрывался от возможных сценариев, граничащих с безумием, когда я представлял пример за примером возможностей. Однако я не смог прийти к какому-либо выводу о том, кто, почему и даже как были совершены эти похищения. Как исчезли эти люди, были ли они похищены или все они, казалось бы, ушли одним великим одновременно. Я не мог этого объяснить и поэтому оказался в кроличьей норе безумия, пытаясь смириться с исчезновением Эммы.

Как такое могло с ней случиться, если бы мы находились за сотни километров?

Последняя нить надежды появилась в виде знакомого лица, появившегося в дверях. Спасая меня от мыслей, которые грозили поглотить меня и выкопать горе, которое когда-то было направлено на потерю любви всей моей жизни. Доминик Томпсон стоял в дверях с озадаченным выражением лица.

"Знаешь, Джек, ты не очень пунктуален. Я думал, ты встретишь меня в четыре, и мы уедем. Представь мое удивление, когда ты все еще здесь, пятнадцать минут спустя, с головой на руках и выглядишь как сумасшедший. Все в порядке, чувак?"

Я посмотрел на него устало, подсознательно благодарный за своевременное спасение: "Да, давай обсудим это по дороге, я готов идти. Если я проведу здесь еще минуту, клянусь, я сойду с ума".

Я издала слабый смешок, когда Доминик повернулся. Я последовал за ним из темного гнетущего здания на солнечный свет, заливающий улицы расплавленным золотом. В Альберте был осенний вечер, и хотя время было 16:15, солнце уже начало спускаться за западный горизонт. Я остановился на минутку и позволил солнцу осветить своим сияющим теплом мое усталое лицо, закрыв глаза, как будто пытаясь впитать все, что мог.

–

Мы с Домом сидели в моей машине, ее потертые кожаные сиденья были сравнительно мягче, чем кресло, на котором я сидел в архиве. Она ожила, когда я повернул ключ зажигания, нерешительно поскуливая, прежде чем наконец перевернуться. Я потянулся к перчаточному ящику и вытащил одну из множества пачек сигарет, которые я спрятал. Дом бросил на меня любопытный взгляд, его бровь поднялась высоко над обычным местом, как бы говоря, это нормально? Я смущенно рассмеялся, включив передачу и поехав по дороге.

Дым валил из щепки, которую я разбил в открытом окне. Никотин ослабил напряжение, которое подкрадывалось ко мне, когда я затянулся еще раз. Я сдерживал его, как будто мое тело могло впитать еще больше этого вызывающего привыкание лекарства, а не смолы внутри. Когда я отпустил, белое облако рассеялось через окно, унесенное, как забытое воспоминание, медленно уплывая в золотой свет заката.

Я ехал всего три минуты, когда меня охватило чувство смущения. Я посмотрел на Дома, когда останавливал машину. «Э-э, я не знаю, куда мы идем»

Он подавил смех и сказал сквозь сжатые губы: "Мне интересно, когда ты это скажешь. К счастью, мы движемся в правильном направлении. Просто будет следующий поворот налево, затем направо, и тогда мы будем там".

Я осторожно ударил его по руке и выехал на дорогу. — Итак, насчет тех файлов… — Я замолчал.

Его глаза медленно направились ко мне, шире, чем я ожидал, как будто он был удивлен, что я хочу говорить о них: «Джек, я действительно не хочу о них говорить». Он глубоко и хрипло вздохнул: «Но, думаю, я многим тебе обязан». Он посмотрел на часы на приборной панели, затем снова на меня: «Остановись здесь, я дам тебе 15 минут, затем мы поедем».

Я покопался в уме, пытаясь найти наиболее связный способ связать воедино свои искаженные мысли и подвести итоги дневного исследования: "Дом, во-первых, об этих убийствах у меня пока ничего нет, и я надеюсь, что твоя племянница сможет пролить некоторый свет на весь сценарий. Хотя, когда я пошел навестить Эда Брэкмана, мне открылось что-то странное. Ты знал, что его жена ушла? Просто холодно, как Эмма"

Дом побледнел, как будто предвкушая следующую цепочку слов, которую я произнесу: «Я понятия не имел, почему?»

Я взял себя в руки, немного поколебавшись, прежде чем выплеснуть слова, которые застряли у меня в горле: "То же самое, что и пропавшие без вести Дом. Точно так же, черт возьми, то же самое, что и Эмма. Ты видел дом ребенка Петерсона, ты видел, что все его вещи пропали, то же самое было и со всеми остальными, то же самое с женой Эда и то же самое с Эммой. Дом, в Маграте происходит что-то важное, и я понятия не имею, что это могло произойти Быть может, все, что происходит, является результатом… — Я поперхнулась, не желая копаться в своем прошлом. Но я должен был, прямо здесь, прямо сейчас, нужно было сказать, по крайней мере, "причина, по которой я ушел. Дом, я думаю, что происходит какая-то странная херня, и все это может быть связано с той чертовой ночью, когда я ушел".

Его лицо помрачнело, когда затяжные лучи солнечного света проникли через мое лобовое стекло, и теперь пройдут минуты, прежде чем он спустится по своей последней дуге в небе. Дом сглотнул, но ничего не сказал, он делал то же самое, что и мы в детстве, и впервые с тех пор, как я вернулся, я увидел испуганного маленького мальчика, с которым подружился в детском саду. Однако взгляд был мимолетным, поскольку он снова взял свои эмоции под контроль.

Наконец он открыл рот и начал говорить: "Джек, я в ужасе от этого проклятого дела. Спроси Шеннон, я провожу каждую ночь без сна, за исключением тех случаев, когда засыпаю пьяным. Мы не можем собрать никакой информации, не можем собрать ее воедино и не объяснить. Весь отдел на грани, я не знаю, зачем ты пришел, но я рад, что ты это сделал, если кто-то и может решить эту проблему, так это ты".

Что-то застало меня врасплох: «Что значит, ты не знаешь, зачем я пришел?»

Он выглядел озадаченным: "Что вы имеете в виду? Мы получили электронное письмо от кого-то очень высокопоставленного, в котором говорилось, что мы должны ожидать вашего прибытия, чтобы помочь с проблемой, с которой мы столкнулись. Что вы выразили беспокойство за свой родной город и хотели помочь, чем могли".

Настала моя очередь озадачиться: "Дом, вчера вечером мне позвонили и попросили прийти и помочь. Они сказали, что ты дал мне рекомендацию, сказал, что я нужен, и что они заплатят в два раза больше моей ставки".

Дом выглядел совершенно озадаченным: «Кто тебе звонил?»

«Его имя вырезано, как раз когда он это говорил, я даже не удосужился спросить, он звучал серьезно».

Он поймал меня испуганным взглядом и полез в карман, чтобы вытащить телефон. Я, в свою очередь, вытащил свой, зная, что мне нужно ему показать. Он нахмурился, в тот же момент, когда я открыл журнал вызовов, меня охватила паника, поскольку я не мог найти то, что искал.

«Звонка здесь нет, клянусь, мне звонили».

Дом тупо посмотрел на свой телефон: «Электронного письма здесь тоже нет».

Последовавший за этим разговор можно было охарактеризовать только как граничащее с безумием, поскольку мы оба разговаривали друг с другом и с самими собой. Мы начали задавать вопросы себе и друг другу, ругаясь, что же случилось, что свело нас вместе. Нет слов, чтобы описать уровень паники, охватившей мое тело в тот момент, поскольку, когда я тупо смотрю на историю звонков на своем телефоне, не видя ни одного входящего звонка за последние несколько недель, мое тело начало трястись до глубины души.

Дом еще раз взглянул на меня: «Здесь происходит что-то неладное, я думаю, расследование дела может дать ответ».

С этими словами я включил передачу и провел нас оставшийся квартал до дома Трикс, где, возможно, можно будет дать еще один ключ к разгадке того, какое бедствие постигло город Маграт. Где можно найти ответы и исправить умы. Однако, когда мы двинулись по выцветшей асфальтированной дороге на менее посещаемую дорогу, мои мысли задержались на словах, которые висели на периферии моего сознания в течение последних нескольких часов.

«Дорога, по которой вы идете, не приведет ни к чему, кроме страданий».

–

–

В тот вечер мы приехали к дому Трикс вскоре после 17:00. Солнце осветило землю последними лучами, опускаясь за гребень горизонта, погружая мир во тьму. Я выскользнул из-за руля и потянулся. Я сосредоточился на расслаблении мышц, когда наклонился, стремясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме той умопомрачительной темы, которую мы с Домом обсуждали по дороге. Судя по всему, Дом также хотел избежать этой темы, признавая, что это имеет первостепенное значение для принятия безумия.

Дом жестом пригласил меня следовать за ним. Я встал в очередь за ним, когда мы поднялись по кирпичным ступеням к тому месту, которое было для него знакомым, но для меня — чужеродным ландшафтом. Когда стресс начал нарастать, мне захотелось выкурить сигарету. У меня изо рта потекла слюна при мысли о знакомом ощущении фильтра, зажатого между губами, о сладком выделении никотина, когда он снова попал в мой кровоток. Хотя в тот момент мое стремление было невозможно утолить.

Он повернулся ко мне, отрицая: "Итак, Трикси обычно дома одна. Впрочем, не о чем беспокоиться, мой брат - профессор права в университете, а ее мама работает много часов в больнице. В результате здесь много простоев, поэтому я навещаю ее, когда могу. Просто знайте, она может впасть в волнение, когда упоминается Ной, она тяжело пережила его кончину". Он сделал паузу: "Они встречались, когда его убили, это ее абсолютно уничтожило. Хотя она поправляется, я не думаю, что упоминание его имени пойдет ей на пользу".

Дом подошел к двери и нажал маленькую белую кнопку, разнесся по всему дому оглушительный звон. Улыбка появилась на его неуверенных губах, когда мы услышали первые звуки чьих-то шаркающих движений на другой стороне. Дверь распахнулась, и к нему бросилась девушка не старше шестнадцати лет, заключив его в медвежьи объятия.

«Дядя Дом!» — воскликнула она, и ее бледное лицо расплылось в широкой улыбке.

Он улыбнулся, обняв ее, и на мгновение я перестал видеть Дом, с которым вырос много лет назад на одиноких улицах Маграта. Я увидел лицо человека, который имел то, чего я желал, в его жизни было много любви, переполняющее преддверие сострадания к своей семье, которое, несомненно, способствовало тому, что Шеннон влюбилась в него. На мгновение, пусть и короткое, по моему телу пробежала боль ревности, за которой последовало огромное чувство вины. Когда я смотрел на Дома, мои мысли переместились в опасную сферу «а что, если». Что, если бы я никогда не уходил, что, если бы мы с Эммой никогда не встретились? Могло ли все сложиться иначе?

Я слегка покачал головой, словно пытаясь вытряхнуть свернувшиеся внутри мысли. Когда я, наконец, снова смог здраво мыслить, я поднял глаза и увидел, что Дом и Трикс наконец разорвали объятия. Дом посмотрел сюда ласковыми глазами отца и жестом пригласил меня подойти поближе.

"Трикс, это мой старый друг, с которым я вырос. Его зовут Джек". Он сделал паузу, чтобы дать ей возможность осмотреть меня с ног до головы. — Джек, это моя племянница Трикс.

Я протянул руку: "Приятно познакомиться, Трикс. Полагаю, ты знаешь, почему я здесь".

Она взглянула на Дома, затем снова на меня, ухмыляясь: "Ну, если многочисленные рассказы дяди Дома о тебе правдивы, то ты настоящий детектив. Я думаю, ты здесь, чтобы исправить всю ту хрень, на которую все закрывают глаза в этом городе".

Я посмотрел на Дома, чье лицо приобрело легкий оттенок алого: «Она мне нравится».

–

Мы прошли в гостиную, и я не мог не провести сравнение с домом Эда, который был в тот день. Судя по всему, его брат неплохо себя зарекомендовал за годы, прошедшие после моего отъезда. Хотя снаружи дом ничем не отличался от остальных, было очевидно, что внутри была проведена серьезная реконструкция. Лакированный паркетный пол простирался над открытым концептуальным пространством. Прихожая, где мы стояли, была немного ниже деревянного пола, несомненно, для того, чтобы вода, принесенная любым посетителем, не попала на дорогой пол, покрывавший весь видимый дом.

Вдоль одной стены стоял камин, дымоход был сделан из причудливо сложенных камней, между которыми текла грифельно-черная затирка. Стены были увешаны фотографиями семьи на праздниках, в компании друзей и в важные моменты. Под крышей хранилось много любви, и я поймал себя на том, что улыбаюсь, оглядываясь вокруг, воспринимая все это. Я посмотрел на два серых дивана, обращенных друг к другу, как будто подстегивая разговор. Между ними стоял большой журнальный столик, сделанный из большого, обработанного куска коряги, отшлифованного и обработанного таким образом, чтобы на его поверхность можно было разместить стеклянную столешницу. Дальше располагался обеденный стол и дальше сама кухня.

Хотя я стоял там, тупо улыбаясь дизайну интерьера, Дом потратил мало времени. Рядом со мной он сбросил туфли и сделал единственный шаг на твердую древесину. Я последовал его примеру и вытянул ноги, вынимая их из обуви.

–

Мы сидели на диванах лицом друг к другу: Трикс на одном, Дом и я на другом. Она улыбнулась, когда Дом и она рассказывали историю о какой-то шутке, которую он устроил над Домом несколько лет назад. Я не обращал на это особого внимания, вместо этого я работал над тем, как можно было бы поставить вопросы, которые все время крутились у меня в голове. Надеясь, что она сможет согласовать то, что сказал мне Эд, а также указать другое направление для поиска ответа на весь этот случай.

Когда разговор сменился эхом смеха, к которому я без особого энтузиазма присоединился, я понял, что пришло время задавать вопросы. Дай ей перестать смеяться, прежде чем ты уйдешь и вызовешь болезненные воспоминания, ты, апатичный засранец.

Когда ее смех прекратился и она вытерла радостную слезу с глаз, я начал: «Трикс, теперь ты знаешь, почему твой дядя привел меня сюда, не так ли?» Я сделал паузу достаточно долго, чтобы она кивнула: «Хорошо, что ты можешь рассказать мне о Ное?»

Ее глаза прояснились, несмотря на навернувшиеся слезы: "Он был потрясающим. Мы встретились молодыми, как и большинство людей в этом проклятом городе, и мы стали лучшими друзьями. Он действительно укрепил нашу группу, как лидер. Он будет вести нас через все наши приключения; времена, когда мы отправлялись в лес, ходили в походы, строили снежные крепости..." ее глаза метнулись к Дому, "выпивая. Наши жизни были полны, потому что он был в них. Это было почти как будто он был тем маленьким шариком света, который вы притягивали Да, можно почти сказать, что если бы он был светом, то я наверняка был бы мотыльком.

«Я даже не осознавала, что влюбляюсь в него, пока не началась старшая школа, и к тому времени я была таким сорванцом, что даже не думала, что могу испытывать такие чувства». Она усмехнулась: «Думаю, эти вещи тебя как бы подкрадывают, да? В любом случае, однажды он сказал мне, что разделяет эти чувства, и я был в восторге, начал думать о будущем с ним и все такое… понимаешь? Около месяца назад он рассказал мне, что его родители собирались переехать, а поскольку он был одаренным ребенком, они хотели максимально увеличить его шансы на получение футбольной стипендии. Я сказал ему, что перееду с ним, ну, знаешь, уговорю отца и все такое. В глубине души я был убит горем, просто невозможно это выразить, у меня было такое чувство, будто мой мир был вырван с корнем. Но сейчас все это не имеет значения, потому что он… потому что он мертв.

Она начала плакать. Хотя это произошло не сразу. Это начало медленно проявляться в ее речи, проявляясь в виде мелких шишек в голосе. Ее горло сжималось от горя, и когда она закончила свое последнее предложение, ее слова стали непонятными. Слезы медленно превратились в крики, и эти крики превратились в то, что она изо всех сил рыдала в свои руки. Я не настаивал, хотя она лишь подтвердила, что сын Эда был порядочным мальчиком, на данный момент этого было достаточно. По крайней мере, пока она не перестала плакать.

–

Я молча сидел, а Дом встал и подошел к ней, крепко обняв. Она схватила его, ее крики были заглушены его униформой. Он положил свою голову на ее голову и закрыл глаза, проливая слезы. Его рука гладила ее по спине, пока они сидели там, и в конце концов ее крики стали немного шире.

Когда он утешал ее, я понял, что она еще ребенок. Ребенок, чей мир вращался вокруг жизни, которую она строила на уроках со своими одноклассниками. Это только усиливалось жизнью в маленьком городке, и хотя она начала взрослеть, сфера ее жизни ограничивалась шестнадцатью годами, которые она провела здесь. Конечно, она много путешествовала и увидела гораздо больше мира, чем большинство людей ее возраста, но все это было через призму ограниченности, которую имели туристы. Ей еще предстоит не спать по ночам, размышляя о своей роли в мире, ставя под сомнение слабость своих действий в этом мире. У нее еще не было экзистенциальных кризисов, которые формируют большую часть вашей взрослой жизни, потому что, в конце концов, она была еще ребенком. Я торжественно посмотрел на трагедию, постигшую ее жизнь, и проклял равнодушного бога, который позволил этому случиться с ней. Когда я поднял глаза, она перестала плакать.

Дом отстранился, и она изо всех сил старалась вытереть лицо, но слезы просто стекали по знакомым каналам, словно желая освободиться от ее тела. Она что-то сказала Дому шепотом, и он торжественно посмотрел на меня.

«Эй, Джек, больше никаких вопросов о нем, ладно? Не сегодня, она не готова.

Я сочувственно кивнул, надеясь, что завтра результаты допроса Зака и Ларкина будут лучше. Вместо вопросов я перевел разговор в более радостный тон.

Я рассказал Трикс истории о ее дяде и о махинациях, которые мы вытворяли. Как мы устроили ад в Маграте, когда были детьми, причинив боль нашим учителям и родителям. И хотя нас часто заставали поздно, когда мы звонили в дверь уже после комендантского часа, мы могли подойти к любому дому и быть принятыми с распростертыми объятиями, с гостеприимством, не имеющим себе равных в любом другом захолустном городке. Я рассказал ей о ночных городских играх в салки, в которые мы играли с другими детьми, используя фонарики, чтобы осветить нашу добычу, если бы мы были ею. Я передал воспоминания об исследованиях лесов и о том, как мы строили постройки в этих лесах из завалов, засоряющих леса, и улыбался, когда она сказала мне, что некоторые из них все еще стоят.

Когда мы ушли, она улыбалась. Ее глаза расширились от удивления, ловя каждое мое слово, когда я рассказывал ей о времени, которого никогда не существовало при ее жизни. Время тишины и покоя в этом городе. Время, которое рухнуло в ту роковую ночь, почти десять лет назад.

–

Я подъехал к дому Дома и посмотрел на маленькие цифровые часы на приборной панели. Было написано 20:15. Мы пробыли у Трикс больше трех часов, а мне все еще нужно было есть. Я решил прихватить что-нибудь по дороге, чтобы заселиться в мотель. Однако, когда Дом вылезал из сиденья рядом со мной, он остановился и повернулся назад.

— Эй, тебе нужно место, где остановиться?

Я пожал плечами: «Я планирую просто поселиться в мотеле дальше по улице, почему?»

Он сделал жест рукой, как будто стирая слова, прежде чем они ударили его: «Ничего из этого, ты можешь остаться с нами, у нас есть гостевая спальня, так что тебе не нужно спать на диване. Я уверен, что Шеннон оставила нам достаточно еды. Ни один мой друг не ночует в этом мотеле, ты шутишь, это место, наверное, даже не убиралось с тех пор, как мы были детьми».

Мы обменялись смехом, и я заметил, как приятно смеяться. Однако, когда я принял приглашение Дома, в моей голове задержалась мысль, которая пробудила подавленные воспоминания и чувство вины, которое их сопровождало. Размышляя об этой мысли, я подсознательно полез в карман куртки и вытащил содержащуюся внутри пачку сигарет. Черт, мне нужен чертов дым.

–

Прохладный воздух холодил мои руки, когда я вдыхал в легкие желанный табак. Я позволил дыму выйти изо рта, позволяя ветру унести его, когда никотин начал творить в моем сознании долгожданное волшебство. Я позволил себе выдохнуть, когда стресс начал отходить в глубины моего сознания, а тревога перестала быть на переднем плане. Я наблюдал, как клубы дыма поднимались под уличными фонарями и были видны только там, где касался свет. Я сделал еще одну затяжку, закрыв глаза, когда дым снова наполнил мои легкие. Когда я открыл их, я не удивился, увидев знакомое лицо, смотрящее на меня из тени.

Она торжественно улыбнулась, хотя ее глаза были такими же напряженными, как и в тот день. Ее грязные ноги были едва видны в теплом свете уличного фонаря, и я почувствовал, как у меня сжалось в груди. Она никогда не приносила хороших новостей, и хотя я никогда не видел ее дважды за день, я знал, что в этом случае все по-другому.

Маленькая девочка внимательно посмотрела на меня, когда я задал свой первый вопрос: «Я на правильном пути?»

Она кивнула, затем опустила глаза: «Это последний раз, когда я смогу предстать перед тобой, Джек, этот путь, это путешествие, в котором ты идешь, хотя оно и наполнит тебя горем, страданием и агонией, ты обретешь некоторое спокойствие. Вы найдете ответы, хотя не все из них будут теми, которые, как вам казалось, вам нужно знать. Завтра будет другой день, день, когда вам придется встретиться со своими демонами и преодолеть препятствие, которое удерживало вас от Маграта все эти годы. Только когда вы сможете противостоять этому, вы сможете развеять темную тучу, нависшую над этим городом».

Я стоял там, размышляя над смыслом ее слов; пытаясь понять и расшифровать ее предупреждение. Один вопрос задержался у меня в голове, хотя я знал, что она не даст прямого ответа, его все равно нужно было задать.

Я взмолился: «Куда все это ведет? Можете ли вы хотя бы помочь мне там?

Она посмотрела на меня, ее глаза потеряли часть той интенсивности, которую они держали до этого: «Дорога приведет туда, где она начиналась, Джек, где зажегся огонь вины и распахнулись врата в ночь слез».

Закончив предложение, она закрыла глаза. Когда она начала растворяться во тьме ночи, я мог бы поклясться, что увидел слезу, катящуюся по ее маленькой и нежной щеке. Я оставался неподвижным в течение нескольких мгновений, впервые осознав пот, вызванный страхом перед ее последствиями. Казалось, что для раскрытия этого дела мне придется выкопать старые скелеты, вскрыть старые раны и убить демонов, задержавшихся в прошлом.

Я закрыл глаза, когда страх снова овладел моим телом, и я стоял там, содрогаясь холодным осенним вечером.

–

Некоторое время спустя, когда мои нервы угасли и пот со лба высох, я оказался на кухне Дома. Он стоял у стойки и подавал что-то похожее на блюдо из картофельного пюре и курицы. Когда я вошел, его глаза метнулись на меня, и он подал мне знак подойти, протягивая мне тарелку, когда я приблизился.

— Шеннон тоже приготовила для тебя достаточно еды, она, должно быть, решила, что ты останешься здесь.

Я протянула руку и взяла у него тарелку, поблагодарив его и наполнив свою тарелку. Мой желудок громко заурчал, когда я положила на тарелку большую куриную грудку. Забавно, я даже не осознавал, что голоден.

Мы с Домом сидели за столом и ели в тишине, погружаясь в глубины своих мыслей. Не желая снова проваливаться в кроличью нору, как в этом случае, я решил сосредоточиться на отдельных аспектах еды, лежащей передо мной. Хотя еда была довольно обычной, она была восхитительной, нетрудно было сказать, что даже спустя все эти годы Шеннон все еще глубоко заботилась о своей готовке. С любопытством я посмотрел на Дома.

— Итак, когда вы с Шеннон поженились?

Он нежно улыбнулся, словно вспоминая события дня их свадьбы: «Ну, вскоре после того, как ты ушел, мы стали проводить больше времени вместе. Она была в очень эмоциональном состоянии, и я был рядом с ней и как плечо, на котором можно поплакать, и как близкий друг, которому можно было довериться. Шли месяцы, и мы начали встречаться, а затем, в конце концов, я сделал предложение. Я никогда не был более счастливым человеком».

Я улыбнулась в ответ, хотя это казалось вынужденным. Конечно, я была рада за Дома, но в каком-то смысле мне кажется, что ревность к прошлым отношениям никогда не уходит. Оно задерживается на периферии вашего сознания, своего рода запоздалая мысль, основанная на кислых эмоциях и горечи. Как ты смеешь быть счастливее с кем-то, кроме меня?

Улыбка Дома задержалась, когда он вернулся к еде, и какое-то время мы оставались такими. Мы оба устали от работы и боимся того, что нас ждет завтра. Невысказанное беспокойство между нами, казалось, почти исчезло в этот момент, и спустя долгое время после того, как мы закончили есть и пожелали друг другу спокойной ночи; Я поймал себя на желании, хотя и не в первый раз, чтобы все могло быть иначе. Если бы только мой отец не был тем человеком, которым он был, или не разрушил город так, как он это сделал.

Пока мои мысли задержались в прошлом, я покопался в чемодане и вытащил бутылку виски, которую взял с собой в поездку. Я откупорила бутылку и поднесла бутылку к губам, позволяя содержимому обжечь язык и спуститься по горлу. Жар быстро распространился по моему телу и разуму, вскоре мысли о смерти и разложении покинули мою голову. Мысли о том, что должно было произойти, исчезли, сменившись – хотя бы на мгновение – кайфом от алкоголя. Я улыбался, лежа на запасной кровати, когда тьма окутала мое пьяное тело и погрузила меня в сон без сновидений и беспокойства.

Хотя я уверен, что всю ночь мне снились сны, я их точно не помнил. Поскольку назначенное мне самостоятельно лекарство подействовало волшебно, я обнаружил, что унесен в царство сна без сновидений. Где просто не проявились заботы о прошлом, окруженном демонами, монстрами и миром, в котором уничтожил мой отец. И хотя после всех этих лет бегства от своих грехов – бегства и от грехов моего прошлого – алкоголь послужил катализатором апатии, захлестнувшей мое существование. Хотя дом обосновался вокруг меня, а мое бессознательное тело осталось таким, темные мысли никогда не покидают меня. Потому что вы можете похоронить их, спрятать, притвориться, что их не существует, притвориться, что вы никогда не причиняли зла людям, которых любили, но когда пыль осядет и вы предстанете перед своим создателем, вам придется встретиться с ними лицом к лицу. Потому что, хотя вы, возможно, в какой-то тщетной попытке искали покаяния за грехи прошлого, если вы отказываетесь признать, отказываетесь исправлять и отказываетесь признать, ваши внутренние демоны будут расти, они будут гноиться и в конечном итоге разорвут вас на части.

Поэтому, пока я лежал без сознания, в темном сне без сновидений, мысль все еще задерживается в уголках моего разума, волнообразная, пульсирующая, смешиваясь с спящими демонами прошлых лет. Тыкает и подталкивает его на поверхность, и я знаю, что он всегда будет там. Ибо, когда я сажусь, просыпаюсь глубокой ночью; по мере того, как затуманенная мечта продолжает растворяться в неведении моего пьяного оцепенения, я знаю в глубине души, что сожаления никогда не исчезнут. И снова появляется страх; мое сердце неудержимо бьется в глубине груди, и эта мысль возникает снова.

Как бы я мог встретиться с ними лицом к лицу, если бы они знали правду?

–

–

Запах кофе наполнил воздух, когда звук моего будильника прорвал завесу сна на второй день. Я неохотно перевернулся на кровати, чувствуя себя снова лишенным укромного сна, который давал мне бодрствующий мир. Я бродил в темноте, пытаясь найти тусклый свет, исходящий от экрана телефона; Мне хотелось выключить этот пронзительный звук, который вызывал боль в моем похмельном мозгу. Вздох сорвался с моего рта, когда я нашел опору и приговорил ее к молчанию.

Все еще частично пьяный, я свесил ноги с кровати, сел и протер глаза. Шатаясь, я поднялась на ноги, надела футболку и спортивные штаны и направилась на кухню. Я подошел ближе и услышал голоса, доносящиеся изнутри. Дом и Шеннон были в середине разговора, и хотя я знал, что подслушивать было бы невежливо, я оставался скрытым от глаз, пока они продолжали.

«… но, Шан, почему ты не расскажешь мне, что произошло в ту ночь, когда он ушел? Я знаю, что что-то произошло, его дом не сгорел просто так, он не ушел просто так, и Эмма не исчезла просто так. Шан, в этом городе слишком долго происходит что-то чертовски, и я думаю, что, возможно, ты знаешь, что стало причиной этого.

Сдавленный вздох вырвался из уст Шеннон, как будто слова поразили ее: «Откуда это исходит от Доминика? С какой стати я должен знать, что произошло? Почему бы тебе просто не спросить его?»

Разочарование росло в голосе Доминика: «Я не могу спросить его, ты знаешь, что с ним произойдет, если заставить его пережить это заново? Он уже одной ногой в могиле, Шан, не думаю, что он уже много лет ложился спать без соуса, который мог бы помочь. У него есть проблемы, я не хочу их усугублять».

В моей груди зажегся небольшой огонь по мере того, как гнев рос. Возможно, он считал себя заботливым другом, но мои проблемы были моими собственными, мне не нужно было его мнение о том, как я проживаю свою жизнь. Ярость кипела, кипела под поверхностью моей кожи, пока я готовился выйти и встретиться с ним лицом к лицу. Но звук из другой комнаты остановил меня на полпути.

Это началось с серии странных повторяющихся выдохов, и мне потребовалось время, чтобы осознать, что происходит. Доминик плакал, меня охватило сочувствие, а гнев быстро угас. Он не осуждал меня, нет, он глубоко заботился обо мне. Он не хотел подвергать меня каким бы то ни было мучениям, заставляющим меня заново переживать прошлое. Нет, то, что он сказал, он сказал не со злобой в сердце, а состраданием. Мои плечи опустились, когда меня охватило осознание. Прости, что сомневался в тебе, Дом.

Я вышла из коридора, в котором пряталась. Шеннон стояла позади Дома, обхватив его руками, пока он рыдал за кухонным столом, подперев голову руками. Ее глаза резко открылись, когда я подошел, они выдали выражение ужаса, заключенное в них, как бы говоря: «Черт, сколько ты слышал?»

Я мягко улыбнулась ей и жестом предложила ей отойти от Дома. Она нахмурилась, но тем не менее отступила назад, любопытство взяло верх над состраданием. Добравшись до них, я легко положил руку Дому на плечо. Его рыдания утихли, и он посмотрел на меня. Я был на мгновение застигнут врасплох.

Странно видеть, как человек, которого ты так уважаешь, плачет. Хотя, когда Дом посмотрел на меня, слезы текли по его щекам и подбородку, я почувствовала, как что-то щелкнуло в моем сердце. Ибо уважение порождает что-то ложное в сознании, дегуманизирует людей в глазах уважающих их людей. Это странное противоречие — уважать кого-то, потому что по мере того, как уважение к нему растет, ты начинаешь переставать ассоциировать с ним человеческие черты. В своем уме вы можете создать из них кого-то сильного, решительного, твердого в своих убеждениях, но вы, кажется, забываете, что внутри они сталкиваются с той же борьбой, что и вы. В тот момент я увидел Дома не как закоренелого полицейского с твердым уважением к сообществу, чья жизнь была идеальной и вызывала только положительные эмоции, а как человека, стоящего перед дилеммой. Он сочувствовал моей боли, ставил эмоции других на первое место, ставя себя на их место. Он знал, что мое прошлое было трагичным, но, хотя он и хотел ответов, он не стал давить на меня, опасаясь, что это может вызвать неблагоприятную реакцию в моей психике.

Моя рука осталась на его плече, и между нами возникло понимание: «Я тебе все расскажу, но не сейчас, Дом. Сегодня вечером, после работы, мы пойдем в бар, выпьем немного пива, и я расскажу тебе историю о моем отце, о вещах, которые он забрал из этого города, и о вещах, которые он забрал у меня. Я расскажу тебе о той ночи, когда я ушел, о той ночи, когда я поджег свой дом и сбежал с Эммой.

Он кивнул и слабо улыбнулся: «Звучит хорошо, Джек, все, что тебе нужно».

Пытаясь поднять настроение, я издал неуверенный смешок: «Что мне нужно, так это чертов душ, от меня пахнет задницей».

Он рассмеялся преувеличенным, но искренним смехом. Тот смех, который появляется, когда кому-то отчаянно нужно что-то, что-то, за что можно уцепиться, кроме мыслей, порхающих в его голове. Когда он успокоился, он отправил меня в душ.

Я был, мягко говоря, благодарен. Ибо только под потоком горячей воды тревога наконец растаяла, и мое сердце замедлилось. Я никогда никому не рассказывал о том, что на самом деле произошло той ночью, хотя мне нужно было много алкоголя, чтобы пережить это.

–

Мы сидели возле средней школы Фэрмаунт в «Хонде Цивик» Дома. Хотя он позвонил детям, чтобы поговорить с детьми от моего имени, он решил присоединиться к нам, поскольку вчера перед отъездом завершил работу над документами. Я неловко поерзал на своем месте. Я нервничал, мне хотелось сдвинуть дело с мертвой точки, мне нужны были ответы, и больше всего на свете мне хотелось выбраться из этой клаустрофобной машины и разобраться в этом деле.

Дом, должно быть, понял мое предвкушение, когда оглянулся: "Еще несколько минут, Джек, а потом мы пойдем внутрь и подождем детей в офисе. Почему бы тебе не покурить или что-нибудь еще, пока мы ждем?"

Я нахмурился, возможно, именно поэтому я так волновался, я не курил почти одиннадцать часов. Я не мог вспомнить, когда это происходило в последний раз. Обычно я съедал по крайней мере пачку в день, всегда одну перед сном, одну или две на ночь, если просыпался с тягой, и первое, когда просыпался. Тем не менее, казалось, что мое отвлечение перевесило мою зависимость прошлой ночью, и теперь я находился в процессе абстиненции. Я кивнул Дому и вышел из машины, нащупывая в кармане пачку сигарет.

Осенний воздух атаковал меня, когда я вложил фильтр в губы, уже успокоенный одним этим жестом. Павлов наверняка знал о человеческой обусловленности. После нескольких попыток конец загорелся, и я начал вдыхать знакомый дым глубоко в легкие. Никотин растекся по моему телу, и я почувствовал, как мои мышцы расслабляются, когда я сделал еще одну затяжку. Хотя они могут убить меня на днях, они определенно помогли снять напряжение в таких стрессовых случаях, как этот.

Сделав еще одну затяжку, я понял, что сигарета превратилась в один тлеющий окурок. Почему не другой? Я полез обратно в карман и вытащил еще один, на этот раз наслаждаясь каждым глубоким вдохом и ощущением дыма, наполняющего мою грудь. Я выдохнул и наблюдал, как дым поднимался вверх и прочь, освобождаясь от цепей этого города. Я тебе завидую.

Мои мысли о свободе и дыме прервал громкий школьный звонок. Я наклонился и посмотрел на Дома, который просто кивнул и вылез из машины. Я бросил оставшуюся сигарету на землю и наступил на нее, а затем последовал за Домиником к угнетающему кирпичному зданию, которое лежало перед нами.

–

Трое мальчиков сидели напротив нас в маленьком конференц-зале, их глаза были широко раскрыты, а поза нервная. Я изучал каждого из них, пока они сидели там, на их коже начали образовываться струйки пота. Я внутренне рассмеялся, заметив, что они подсознательно организовались по относительному размеру. Роберт, самый маленький, был ближе всего к двери. При росте 5 футов 4 дюйма и колоссальном весе 95 фунтов меня не удивило, почему Эд Хар назвал его крысиным. Его лицо, хотя и запечатленное страхом, все же выглядело озорным, я ему не завидовал, его наверняка обвиняли бы в чем-то «необъяснимом» на любом из его занятий.

Рядом с ним сидел Захария, или Зак, как он предпочитал, чтобы его называли. Это был шестнадцатилетний парень среднего телосложения, хорошо приходящий в тело. Хотя его рост составлял 6 футов 10 дюймов, казалось, что он покрыт тонким и поджарым слоем мышц. Судя по его внешности и тому факту, что он выглядел менее напуганным, чем другие, я решил, что он спортсмен. Доминирующим на поле, но не на вершине, был бы его несчастный друг Ной. Его глаза были сосредоточены на столе, но челюсть была сжата. Закончив осматривать его, я перевел взгляд на гору рядом с ним.

Гору звали Ларкин, ошеломляющий рост 6 футов 5 дюймов с солидной смешанной массой мышц и жира. Его голубые глаза быстро метались между Домом и мной. Из них троих он больше всего боялся, больше всего беспокоился о том, зачем они здесь и есть ли у них проблемы. Если кто-то что-то и знает, так это он.

Я вытащил диктофон: «Ребята, вы знаете, что это такое?» Они в унисон кивнули: «Хорошо, я собираюсь записать наш разговор для личного пользования, вы согласны на запись?» Последовала еще одна серия кивков, я нажал на запись и положил ее на стол.

Не желая выделять его, я начал: "Привет, ребята, меня зовут Джек Льюис, я частный детектив. Меня наняло полицейское управление вашего города для расследования недавних исчезновений и смертей. Мне сказали, что вы друзья Ноя, и поэтому у меня есть к вам несколько вопросов".

Комната изменилась так, как я этого не ожидал. Вместо того, чтобы тревога рассеялась, когда они поняли, что у них нет проблем, тревога усилилась. Их глаза расширились, но никто из них не произнес ни слова. Зак поднял глаза от того места, где смотрел, и встретился со мной взглядом.

Следующим заговорил Дом: «Так вот, у вас, ребята, нет никаких проблем, если бы они были, мы бы не встретили вас здесь, мы просто хотим знать, что вы знаете, Джек?»

"Да, первый вопрос. Был ли у Ноя кто-нибудь, кто желал бы ему зла? Какие-нибудь враги, соперники, учителя и т. д., о ком вы только можете подумать?"

Мальчики переглянулись, и неудивительно, что именно Зак сказал: «Нет, сэр, мы никого не знаем».

По существу, прямолинейно, не предоставил никакой информации, которая не ответила бы на вопрос. Дальше было нечего. Еще. Я полезла в карман и вытащила блокнот, раскрыв его на пустой странице. Я держал его так, чтобы они не видели, что он пустой.

Я сделал вид, что читаю с листа: "Произошло ли что-нибудь перед ночью его безвременной смерти? Что-нибудь, что могло привести к этому?" Они снова переглянулись, и снова Зак ответил по существу, не выдав больше никакой информации.

Я понял, что ничего не добьюсь, пока он сидит в комнате, поэтому решил сменить тактику, неожиданно порадовавшись, что Дом последовал за мной. Я задал им еще несколько рутинных вопросов; кто были их друзьями, видели ли они кого-нибудь подозрительного в последнее время, вел ли Ной себя смешно, но каждый раз отвечал Зак. Мне стало ясно, что они надеются, что он станет их новым лидером вместо Ноя.

Прошло достаточно времени, чтобы стало уже не очевидно, что я пытаюсь сделать, и я объявил о следующем этапе интервью: "Хорошо, не могли бы Ларкин и Роберт проследовать за офицером Томпсоном обратно в приемную. Я хотел бы получить показания каждого отдельно". Мальчики посмотрели на Зака, затем на меня. «Все в порядке, это довольно обычное дело, верно, офицер?»

Дом только кивнул и встал, оба мальчика последовали его примеру. Выводя их из комнаты, он остановился в дверном проеме, бросил на меня любопытный взгляд и закрыл за собой дверь.

–

Поведение Зака изменилось через несколько секунд, страх отразился на его чертах, когда пришло осознание того, что ему не обязательно выглядеть сильным перед друзьями. Он вытер пот со лба, и под его подмышками образовались темные пятна. Я наблюдал, как он делал все возможное, чтобы избежать зрительного контакта, но в конце концов он остановился и встретился со мной взглядом. Я вздохнул и расслабился в кресле, еще раз напоминая себе, что разговариваю с ребенком, который был на похоронах одного из своих ближайших друзей.

Я снял неловкое напряжение, которое начало формироваться в комнате: "Итак, Зак, можешь ли ты рассказать мне о каждом времени, которое ты провел с Ноем за несколько недель до его кончины? Это не обязательно должно быть что-то, что, по твоему мнению, я счел бы важным, просто все, что произошло. Абсолютно все может быть важным".

Он на мгновение пристально посмотрел на меня, затем стыдливо отвел взгляд: "Да, конечно. Хм, за неделю до его смерти все стало странным. Мы пошли на вечеринку вместе. Трикс, Ной, Робби, Ларкин и я. Сначала мы не хотели тебе говорить, потому что, ну, мы не хотим, чтобы наши родители знали. Можешь ли ты не дать им знать?"

Мне пришлось заставить себя не улыбнуться. Хотя их друг умер, их мир все еще вращался вокруг событий, происходящих в их домах. Из ответа Зака ​​мне стало очевидно, что для него мнение его родителей о нем было чем-то, что он высоко ценил.

Используя эти знания в своих целях, я улыбнулся: «Знаешь, я не полицейский, поэтому все, что ты мне скажешь, не должно вернуться к твоим родителям».

Он заметно расслабился, часть страха исчезла с его лица. Он воспользовался моментом, чтобы прийти в себя, и начал рассказывать о том вечере, когда они пошли на вечеринку.

–

Зак и его друзья всю последнюю неделю были в восторге от этой вечеринки, говоря о ней почти на каждой перемене между уроками и во время каждого обеда. Они подробно переписывались по этому поводу и даже обсуждали некоторые планы насчет того, чем они могли бы заняться вместе после этого. Я улыбнулась, с любовью вспоминая свою первую школьную вечеринку, предвкушение, которое, казалось, охватило меня. Это была смесь волнения и нервозности. Вкушать запретный плод только для того, чтобы задаться вопросом, почему его потом скрыли от тебя. Пока Зак рассказывал об их разговорах, я обнаружил, что мои мысли блуждают по тем чувствам, этим моментам, а затем и по ночам, которые я провел в последующие годы. Ходил по барам и пил, пока боль не утихла.

Я заставил себя сосредоточиться, благодарный за магнитофон, который стоял на столе, и сделал мысленную пометку послушать его позже. Зак упомянул, что когда приближалась пятница, они решили провести со своими родителями тщательно продуманный маневр «с ночевкой». Родителей Трикс не было в городе, поэтому после завершения вечеринок они все переночевали в ее доме. Хотя мальчики говорили своим родителям, что они были в доме одного из других, и так далее. У них не было ничего необычного в ночевках, поэтому их родители даже не сомневались в этом.

Когда в пятницу вечером школа закончилась, Зак, Роберт, Ларкин, Ной и Трикс пошли к Трикс, где провели следующие четыре часа, готовясь к вечеринке. Они смеялись и рассказывали истории из своей юности, прошлых случаев, когда им удалось сбежать, и обо всех различных правах прохода, которым они подверглись как группа. Для них этот день стал важной вехой в их группе. Это был их первый раз, когда они употребляли алкоголь вне дома, и они были в восторге. Я с любовью вспоминал, как алкоголь впервые коснулся моих губ, казалось, это было так давно, в пределах этого города. Было странно видеть, как следующее поколение совершает те же движения, что когда-то проделал я сам. Я улыбнулась и продолжила слушать.

«Вечеринка», о которой наконец упомянул Зак, проходила в одном из домов младшего, молодого человека по имени Кори Спелдинг. Кори и Зак не всегда сходились во взглядах, но они знали друг друга с начальной школы, как и все остальные, кто прожил в этом городе всю свою жизнь. Кори пригласил Ноя, а также, как следствие, Зака ​​и остальную часть группы Ноя.

Они добрались туда вскоре после восьми, пройдя расстояние от дома Трикс до Кориса за двадцать минут. Когда они приехали, дом был полон, и с заднего двора можно было услышать музыку, доносившуюся вокруг дома. Они гуляли вокруг и видели костер, пьющих подростков и другие праздники, сопровождавшие школьную вечеринку.

Зак объяснил, что в самой группе не было ничего примечательного, Ной и Трикс смешались с некоторыми, но в остальном остальная часть группы осталась в виде настенных цветов. Между частями своей истории он добавил, что Трикс и Ной предполагали, что никто не знал, что они были предметом, хотя это было очевидно, когда они были вместе. Он усмехнулся, но затем продолжил рассказ.

"Э-э, я думаю, мы уехали вскоре после одиннадцати. Я думаю, мы все просто устали и хотели спать, поэтому мы вернулись к Трикс, а затем легли спать. Это почти все, что нужно. На следующей неделе больше ничего не произошло, сэр. Ной был немного отстраненным, но он не выглядел чем-то недовольным, разве что не тусовался с нами после школы. Он просто говорил, что был слишком занят или что-то в этом роде". Он повернул голову, отказываясь встретиться со мной взглядом.

Я был ошеломлен тем, как он резко закончил историю; как будто в ту ночь больше ничего не произошло. Хотя, посмотрев ему в глаза, я увидел, что он был напуган, как будто рассказ о вечеринке заставил его задуматься о чем-то, что он подавлял до этого момента. Что бы ни напугало его, для Зака ​​это было страшнее всего, что я мог бы с ним сделать. Больше никакой информации я от него получить не мог. Поэтому я поблагодарил его за уделенное время и отправил из конференц-зала. Возможно, остальные дадут больше информации о том, что произошло на той вечеринке.

–

Роберт был следующим, кто вошел в комнату. Его глаза нервно бегали по комнате, как будто стены были покрыты глазами, которые грозили осудить его за любое его действие. Его дискомфорт оказался заразительным, и несколько раз я сам с тревогой смотрел на стены.

Он опустился в кресло и посмотрел на меня через стол. Один на один я смог заметить темные круги под его глазами. Он не спал. Он выглядел ужасно усталым, но даже без колец под глазами это было видно. Его плечи опустились, а тело, казалось, наклонялось с каждым мгновением.

Я нарушил молчание. — Роберт не спал?

Его глаза метнулись к моим и расширились, как будто он заставлял себя бодрствовать: "Нет, сэр, я... э-э... я не могу. Мне снятся кошмары, сэр. Они ужасны, я едва могу спать пять минут, не говоря уже о целой ночи". Когда он говорил, его голова слегка опустилась, но он снова поднял ее. Он балансировал на грани бессознательного состояния. Я не смогу допросить его, не так. Хотя мне все еще нужны были ответы на то, что произошло после той вечеринки.

Мой голос прозвучал более дрожащим, чем ожидалось, как будто я боялся получить ответ: «Роберт, Зак рассказал мне о вечеринке, но мне нужно знать, куда вы все пошли?»

Его глаза широко распахнулись, и он внезапно стал очень настороженным: "Нет, нет, нет. Я не могу, нет. Не ходи туда, если тебе не нужно. Нет, нет! Тебе не следует, не ходи, не надо. Если ты пойдешь туда, ты окажешься, как и все остальные. Мы тоже направляемся туда, ты знаешь. Это произойдет со всеми нами, мои мечты, они говорят мне это, они показали мне, куда увезли остальных. Я не могу. Огонь всё поглотил, но не поглотил, не уничтожил. Лицо Его расплавилось, он остаётся, остаётся».

Я нахмурился, внезапно очень беспокоясь о здоровье мальчика, я встал и обошел стол, чтобы пойти и утешить его, поскольку его речь превратилась в жалкие рыдания, смешанные с искаженными бессвязными пустяками. Однако, когда я добрался до него, он внезапно замолчал, и его голова ударилась о белую поверхность стола перед ним. Я сменил курс и распахнул дверь, крича в офис, чтобы вызвать школьную медсестру или скорую помощь.

Забавно, что в моменты сильного стресса уровень детализации проходит через глаз и глубоко в мозг. В тот момент я увидел, как цветы на столе администратора медленно увядают, их некогда пронзительно-желтые лепестки теперь бледнеют от старости. Я видел, как компьютер администратора открыл ее профиль в Facebook, она была на странице для матерей-одиночек. Я видел, как цифровые часы изменились с 08:23 на 08:24. Я видел, как на лице Дома появилось растерянность, а на лице администратора появилось беспокойство. Однако больше всего меня поразило одинаковое выражение страха, которое отпечаталось на лицах Зака ​​и Ларкина, когда они сидели бок о бок на старых зеленых пластиковых стульях. Их руки крепко сжимали бока, а костяшки пальцев побелели от накопившегося внутри напряжения.

–

Вскоре прибыли медики и подготовили мальчика к доставке в больницу. Врач скорой помощи, с которым я разговаривал, постановил, что Роберт просто переутомился, спонтанная потеря сознания, вызванная недостатком сна. Я был уверен, что доктор постановит то же самое, хотя, судя по выражениям лиц других мальчиков, я решил, что они все еще знают что-то, чего не знал я.

Пока парамедики выносили Роберта из застеленного линолеумом коридора, я повернулась к Ларкину, который заставил себя встать посреди ситуации. «Мне сейчас не нужны никакие причудливые объяснения, ты можешь сказать мне, когда захочешь, я дам тебе свою визитку». Я протянул ему свою визитку, и он взял ее, прежде чем посмотреть на меня. «Позвони мне, когда захочешь поговорить, все, что мне сейчас нужно, это место, куда ты ходил в ночь на вечеринку Кори Спелдинга?»

Его глаза расширились, когда его снова охватил страх, его голос прозвучал неровным и пронизанным страхом: «Мы пошли в старый дом Льюиса, тот самый дом с привидениями, который сгорел почти десять лет назад».

–

–

Мы с Домом сидели за столом в картотеке участка. Наши мысли задержались на событиях, произошедших в школе, и на последнем заявлении Ларкина, когда Роберта выносили парамедики. Его глаза были напряженными, беспокойство просачивалось сквозь его обычный нежный взгляд, когда он смотрел на меня. Он знал так же хорошо, как и я, что нужно было сказать. И именно там, в гнетущих стенах полицейского участка – где бюрократическая атмосфера давила на наши плечи – я рассказал Доминику историю, которую он никогда раньше не слышал. Тот, который был погребен за слоями тайн и бюрократии, глубоко укоренен в истории этого города, хотя и скрыт от масс. История любви и коррупции, история о молодом человеке и его отце и ночи, когда город Маграт изменится навсегда.

–

–

Меня всегда интриговал страх. Сердце останавливается, колени трясутся, холодный пот обволакивает тело и мешает всем мыслительным процессам. Первобытные инстинкты борьбы или бегства текут по вашим венам, обостряя только одну мысль и притупляя все остальные. Выживать. Этот инстинкт, хотя и используется сейчас меньше, чем во времена наших племенных предков, сохраняется и по сей день. Это привело к тому, что люди, которые в противном случае были «непригодны» пробежать милю, с легкостью пробежали ее, матери стали отрывать машины от младенцев, и произошли невероятные акты самообороны. Все эти действия позволяют вашему разуму отвлечься от страха. Они обеспечивают канал для его изгнания и позволяют вам снова ясно мыслить. Не было никаких инстинктивных действий, которые могли бы заглушить страх, пробежавший по моему телу в ночь на 20 октября 2005 года, в ночь, когда я бежал из Маграта, поджав хвост, когда позади меня ревел огонь.

–

Зима в том году наступила рано, и к 5 октября белая симфония снежинок усеяла небо, словно падающие кусочки хлопка. Территория была покрыта снегом, большие сугробы стояли как ограждения по обочинам дорог, а на лужайках жильцов громоздились высокие горы, и хотя приближался канун Дня всех святых, они решили подвесить цветные фонари на карнизах и установить рождественские елки в своих гостиных. В этом году наступила осень, и Маграт превратился в зимнюю страну чудес.

Стоя снаружи, я любовался мерцанием уличных фонарей на фоне снежинок; мир был спокоен, и улица тиха. На дороге не было ни машин, ни пешеходов на тротуаре, и я чувствовал, как улыбка расползается по моему лицу. На мгновение все казалось в порядке. Мрачная природа моей домашней жизни казалась далеким воспоминанием, когда я повернулся и пошел вверх по лестнице к дому Эммы.

Она приветствовала меня у двери, ее сияющая улыбка проводила меня: «Эй, ты, ты заблудился?»

Я усмехнулся и притянул ее к себе, чтобы обнять. Я крепко прижал ее к себе на мгновение, как будто боялся, что малейшее ослабление заставит ее исчезнуть. Через несколько минут она разорвала объятия и отстранилась, в ее глазах появилось беспокойство.

С дрожащим вздохом из нее вырвались слова: "Что случилось, детка? Это случилось снова?"

Я нерешительно улыбнулась, когда слезы начали медленно стекать по моей жгучей щеке. Холод проник внутрь, охлаждая текущую жидкость. Тишина посягала на нас, наполняя воздух вокруг и фиктивное пространство, выросшее между нами. Я поднесла руку к плечу и коснулась места, которое несколько часов назад начало болеть. Не только кожа, но и сама душа болела. Боль, которую может нанести только тот, кто обладает властью, любовью и защитой. Когда лунный свет лился на мое тело, я уже не в первый раз плакала из-за боли, причиненной моим отцом.

Мое тело содрогнулось, когда рыдания сотрясли мое тело, и Эмма снова заключила меня в свои объятия: "Тихо, Джек, все будет хорошо. Теперь ты у меня, все будет хорошо".

Я отстранился и посмотрел на нее. Ее глаза были полны слез, а на лице начали образовываться небольшие полоски. Это был ритуал, который мы проводили много раз, который сблизил нас, но сделал меня зависимым. В ее руках боль уменьшилась. В ее руках боль была менее сильной, и воспоминания об избиениях моего отца уходили в прошлое и подавлялись до тех пор, пока я не оставался один. Когда ночь молчала и стены говорили. Рассказывая мне ужасные истории о насилии и боли, о том, что он сделал и что он сделает.

Мой голос стал дрожащим, когда я посмотрел в ее сверкающие голубые глаза: "Я покончила со всем этим Эм, покончила. Я не могу так жить. Он навязывает мне все свои недостатки, я ненавижу это. Может быть, я заслуживаю этого, может быть, мне следует принимать побои с улыбкой на лице. Но крики Эм, боже мой, крики, я не могу с этим справиться. Как я могу позволить этому продолжаться, Эм, что-то должно быть сделано. Я завтра сообщу в полицию.

Эмма слабо улыбнулась и кивнула головой. Она ничего не сказала; она знала, что я не ищу подтверждения своих убеждений или сочувствия. Я просто слушал; используя ее как эмоциональный громоотвод, с помощью которого я мог изгнать чувства – стыд, вину, агонию и страх – накапливающиеся внутри меня.

–

Мы вошли в ее дом, оставив холодный воздух снаружи в пользу тепла помещения. Ее родители уже спали, но мы все еще на цыпочках добирались до ее спальни, боясь нарушить тишину, воцарившуюся в маленьком бунгало, которое она называла домом. Мы поднялись по деревянной лестнице, тревога текла по нашим венам, пока мы сделали двадцать ступенек до верхней ступеньки. Хотя мое тело все еще болело от слез, мой разум был сосредоточен на одном действии. Похоть заполнила мой разум; вызванное покачиванием бедер Эммы на ступеньках передо мной.

Когда мы вошли в ее комнату, она повернулась, ее глаза, казалось, пожирали меня, когда она потянулась вперед и сняла мою рубашку с моего тела. Моя кожа сжалась, когда ее ногти задели мою плоть, и я почувствовал, что у меня возникла эрекция. В ответ я снял с нее одежду, теперь полностью очарованный не только ее телом, но и великолепием моей любви к ней.

–

Следующие часы мы провели, занимаясь любовью, обнимая друг друга и сливая души с телами. Наша связь укрепилась в ту ночь, страсть была подстегнута взаимным чувством восхищения и любви друг к другу. Хотя это был не первый раз, когда мы спали друг с другом, это был один из самых страстных, острых и эмоциональных переживаний, которые когда-либо испытывал любой из нас.

Потому что именно в ту ночь, когда мы были в объятиях друг друга, мы позволили себе расцвести, стать единым целым и принять первобытные побуждения, которые давно гноились внутри нас. Вместе мы достигли чего-то большего. Что-то чистое, что-то красивое и что-то, вызывающее единственную мысль. Лежа там, подложив под нее руку, пока она погружалась в сладкое небытие, я размышлял о событиях дня и поклялся не только себе, но и Эмме, что сделаю для нее все. Эта клятва, хотя и невинная по своей природе, вызвала сильную боль для обоих в последующие недели, поскольку без нашего ведома в то время над Магратом нахлынула темная волна, и когда она, наконец, обрушилась, наш мир изменится навсегда.

–

На следующий день я проснулся от солнца, светившего в окно у кровати, и на мгновение события вчерашнего дня и вечера, который мы провели вместе, были почти забыты. И только когда Эмма начала шевелиться, воспоминания, подобно падению домино, начали вставать на свои места.

Она повернулась и послала мне усталую улыбку, в результате которой ее верхняя губа слегка отодвинулась, так что за ударом стал виден малейший намек на ее верхние зубы. Я наклонился вперед и поцеловал ее, закрыв глаза, притянул ее к себе и вдохнул ее запах. Несмотря на то, что ее запах был пропитан потом после вчерашнего праздника, ее аромат вдохнул рай в мои легкие. Я прервала поцелуй, улыбаясь.

Она отстранилась, в ее глазах отразилась усталая улыбка, которая снова появилась на ее лице. — Что такое, мистер?

Мое сердце екнуло, когда я посмотрел ей в глаза, мой разум изо всех сил пытался найти слова, чтобы объяснить, что именно она имела в виду для меня: «Эм, ты — все, что мне нужно».

Она попыталась сказать что-то еще, но получилось неразборчивое бормотание, которое, на мой взгляд, звучало ужасно многозначительно. Хотя она попыталась еще раз, я едва мог это услышать. Видимо, ей этого было достаточно, и она положила голову на подушку и снова уснула. Однако я не спал, смирившись с заявлением, которое сделал накануне вечером на крыльце дома Эммы. Сегодня я расскажу полиции о своем отце, пленниках, которых он держал, и секретах, которые он хранил в нашем большом, устрашающем поместье.

–

Выбраться из «Эммы» не было проблемой: за те несколько месяцев, что мы встречались, я ускользал несколько раз, и с тех пор превратил напряженную деятельность по масштабированию окна ее спальни в науку. Я просто открывал окно и бросался к дереву, которое стояло всего в шести или семи футах от ее окна, хватался за ветку, чтобы удержаться, а затем позволял себе упасть на оставшиеся три или четыре фута на землю внизу. Поскольку ее спальня находилась в задней части дома, мне нужно было только перепрыгнуть через забор в переулок, и я был бы свободен. Хотя из-за снега мне было немного сложнее скрыть мои следы, дерево находилось достаточно близко к задней тропе, так что я мог без труда оторваться от ветки и приземлиться на тропинку.

Нет, проблемой было и всегда будет возвращение домой. Мой отец никогда не работал, и хотя мы жили в большом доме с видом на город, ему это никогда не требовалось. Наша семья помогала строить город, поэтому нам принадлежала значительная часть его недвижимости. Владельцы магазинов будут платить нам ежемесячную сумму арендной платы, и мы позволим им вести свой бизнес. Моя мать работала в местном цветочном магазине, хотя она и утверждала, что это было хобби, я знал, что это было просто для того, чтобы уйти от пьяного угара, в котором всегда находился мой отец.

Я подошел к дому, хотя назвать его домом было бы все равно, что назвать танк обычной машиной. Нет, это был чудовищный дом в южном плантационном стиле, с верандой и мраморными колоннами. Хотя дом был большим, в нем было всего два этажа. Уровень земли и верхний уровень. С верхнего уровня открывается захватывающий вид на весь Маграт. Дом возвышался над городом, как идол, крича о богатстве и важности равнодушной публике.

Когда я ступил по каменной кирпичной дорожке, низко опустив голову, вспоминая действия моего отца, по моему лицу начала течь слеза. Я посмотрела на небо, словно пытаясь сдержать слезы, и заметила, как над головой движется черная туча. Этим утром было холоднее, и я почувствовал, что дрожу, когда наконец добрался до двойных дверей, ведущих в холл дома. Какая абсурдная трата денег.

Войдя, я не удивился, обнаружив, что в доме царит тишина. Мой отец наверняка напился накануне вечером до одури, а моя мать была бы в цветочном магазине, хотя солнце только начало свой путь за облаками наверху. Я начал свой путь по длинному коридору, минуя кабинет по пути в свою комнату.

Мое сердце замерло в груди, когда я увидела отца, стоящего внутри. Он стоял лицом к камину, и хотя он стоял ко мне спиной, я знала, что он остро ощущает мое присутствие. Я осмелилась пошевелиться, когда он начал подносить стакан, который находился в его руке, к губам и допил содержимое.

Он вздохнул, отодвигая стакан от лица: "Что я буду с тобой делать? Мое разочарование в сыне. Где ты был прошлой ночью, Джек? И не смей лгать мне".

Я вздрогнула и почувствовала, как у меня сжалось горло, а во рту пересохло. Вся смелость, дарованная мне ночью с Эммой, исчезла, уступив место всепоглощающему страху узнать, чем закончится этот разговор. Мне придется тщательно подбирать слова, поскольку, хотя любая попытка предотвратить надвигающиеся удары окажется бесполезной, все же будет шанс немного их смягчить.

Язык у меня отяжелел, а голос дрожал: «Я был у Эммы, сэр».

Он с отвращением усмехнулся: "Эта блудница? Разве мы не высшей крови, Джек? Я уже говорил тебе это раньше, мы не можем связывать себя с простым сбродом! Наша семья наблюдала за этим городом с момента его основания, и мы должны поддерживать нашу кровь богатой, чистой от любой общей грязи. Я не буду говорить тебе снова, мне нужно напомнить тебе, что случилось с той другой девушкой, которую ты приводил сюда?"

Я побледнел и погрузился в воспоминания. Они заполонили мою голову, когда отец ослабил и снял ремень. Он атаковал мое зрение, даже когда начал бить меня ремнем. Они сделали меня беззащитным, даже когда он толкнул меня вниз и довел до потери сознания на плюшевом ковре внизу.

«Не облажайся со мной, Джек»

–

Через некоторое время я проснулся в комфортной постели. Хотя это было не первое избиение, которое я получил за эти годы, оно было одним из самых жестоких. Я перевернулся в постели, слезы текли по моему избитому лицу, но смирение текла по моим венам, пришло время сообщить об этом ублюдке.

–

Меньше чем через час я был в полицейском участке и разговаривал с детективом Марком Хэмлоном. Его кишки выпирали ко мне, как опухоль, вторгаясь в пространство между нами и требуя внимания. В старости он выглядел комфортно и, казалось, занимал эту должность до тех пор, пока мог, прежде чем вождь вынудил его уйти в отставку. Я вздрогнула, когда он подошел ко мне, вся его масса покачивалась при каждом шаге.

Мы прошли в отдельную комнату для допросов, где я сел напротив него за металлический стол. Было странно находиться в этой комнате, хотя он выглядел совершенно непринужденно, и я понял, что это, вероятно, его любимая комната во всем здании.

Он внимательно посмотрел на меня и спросил, приподняв бровь: «Итак, вы сказали секретарю, что у вас есть информация обо всех этих пропавших людях?»

Я кивнул: «Да, сэр, я знаю, где они и кто их хранит».

Если он и был удивлен, то на его лице этого не было видно: «Твой папа знает, что ты здесь, Джек?»

Моя кровь похолодела. Он знал, кто я такой, кем был мой отец. Я собиралась открыть рот, когда он поднял жирный толстый палец, останавливая меня. Улыбка расплылась по его лицу, пробежавшему по многочисленным подбородкам, он двинул рукой и вытер слюни, которые начали стекать.

В его словах сквозила снисходительность: "Тебе не следует совать нос в дела своего папы, Джек, он хороший человек. Он не заслуживает того, чтобы какой-то панк пытался испортить его репутацию, ты согласен?"

Я был ошеломлен: этот человек, который поклялся защищать и служить, ставить нужды общества выше своих собственных, защищал моего отца? У меня было такое чувство, будто меня ударили, но не так, как удары отца, а как будто меня ударили прямо в душу. Мой юный ум всегда считал правоохранительную деятельность чем-то непогрешимым, чистым и непреклонным. Никогда в жизни слово «коррупция» не стояло в моем сознании в одном предложении со словом «полицейский». Однако, когда этот мужчина сел напротив меня, на его крупном лице заиграла самодовольная улыбка, кусочки головоломки начали вставать на свои места. Моего отца никто так и не поймал по одной причине.

— Он тебе платит, не так ли?

Улыбка не сходила с лица Хэмлона: "Он делает значительные пожертвования силам и обеспечивает нам всем хорошее и комфортное проживание. В свою очередь, мы иногда закрываем глаза на некоторые из его наиболее гнусных деяний".

Моя кровь кипела; Я встал и ударил руками по столу: "Вы все грязные полицейские! Вы дали клятву соблюдать закон этой страны, вас это не беспокоит?"

Его улыбка исчезла, а лицо покраснело: "Ты не знаешь, как устроен мир, малыш. Ты думаешь, что все состоит из солнечного света и радуги? Ну, это не так, у всего есть чертова цена, и тебе бы хорошо это узнать. Так что садись, твоя невежественная задница, и слушай ты, озаглавленное дерьмо". Я медленно сел, и он продолжил: "Хотел бы я что-нибудь сделать, правда знаю, я знаю, что твой отец делает с тобой, черт возьми, мы все это делаем. Но он владеет этим городом. Каждый клочок земли в этом городе восходит к твоему отцу и его отцу до него. Его слово здесь - закон. Мы ничего не можем сделать. У него есть люди по всему этому проклятому городу, которые ищут его, следят за всеми, особенно за тобой".

Он вздохнул и откинулся на спинку стула. На мгновение я не увидел того гротескного человека, которого видел раньше. Я видел человека, который подписался, чтобы изменить ситуацию, только для того, чтобы система сжевала его и выставила напоказ. Его давно избили, и он ничем не мог мне помочь. Кроме меня, никто ничего не мог сделать. Мне нужно было придумать, что я буду делать, чтобы остановить отца раз и навсегда. Получив все ответы, которые мне были нужны, и будучи не ближе к тому, чтобы увидеть отца за решеткой, я встал и надел куртку. Детектив Хэмлон последовал его примеру.

Когда я вышел из хватки гнетущих стен участка, черные тучи накрыли весь Маграт. Проводив меня, детектив Хэмлон заметил погоде: «Надвигается буря, Джек, лучше быть готовым, когда она придет».

Я кивнул, мой разум был в восторге от сливающихся оттенков серого, сражающихся в небе. Отмечая путь ненастной погоды над городом, который я называл домом в годы становления моей жизни. В тот момент я вышел из своего тела, не обращая внимания на все события, которые привели меня сюда, в этот момент, в этот момент. Я сухо улыбнулся и пошел дальше. Мне нужно будет поговорить с Эммой, она сможет подавить демонов, ведущих войну в моем сознании, и успокоить меня настолько, чтобы я мог здраво мыслить. Потому что в этот момент тучи проносились и над моим разумом, окутывая и искажая мои мысли, образуя единственную цель среди какофонии воспоминаний. Мне нужно было убраться к черту от Маграта.

Когда эта мысль пронеслась у меня в голове, голос Эммы наполнил меня. Ее слова, сказанные утром в постели, прозвучали с потрясающей ясностью: «Джек, давай просто сбежим».

–

Когда я приехал, дом Эммы был пуст. Я знала, что у ее родителей есть планы на этот день: поездка в город за покупками в честь годовщины, рассказала мне Эмма ранее на этой неделе. И все же я полагал, что Эмма была бы дома. Когда я подошел к открытой двери, меня охватило чувство, напоминающее падение камня в живот. Что-то было не так, и через несколько мгновений меня начало одолевать желание точно узнать, что именно.

Я переступил порог и с ужасом увидел, что дом пуст, в доме вообще ничего не осталось. Вещи ее родителей пропали, и хотя я довольно хорошо ориентировался в доме, мне казалось, что я иду на незнакомую территорию, когда ходил между комнатами.

Затем я заметил тишину. Это было жутко. Хотя на улице было тихо, все равно доносился шум случайных автомобилей или шелест деревьев на ветру. Здесь не было ни звука, просто кто-то полностью убавил громкость мира. Я обнаружил, что у меня гипервентиляция.

Полоса крови побежала вверх по лестнице, ведущей в комнату Эммы этажом выше. Я последовал за ним, и трепет пробежал по моим венам. Я чувствовал, как он ползет по моим мышцам, напрягает различные капилляры, выстилающие мой рот и челюсть, напрягает плечи и проходит через спину. Мне хотелось закричать, но мой рот был зажат проволокой. Войдя в комнату Эммы, я не увидел никаких следов ее вещей. Никаких следов ее присутствия или чего-либо еще в ее комнате. Нет, я увидел единственное слово, написанное на стене темно-красным веществом. «Блудница».

–

Я не помню дорогу от дома Эммы до поместья. Мои воспоминания возвращаются, когда я распахиваю двери абсурдно большого дома, легкие болят, ноги горят. Моя спина, лоб и шея были скользкими от пота. Мне было все равно. Я должен был найти Эмму.

Я побежал по коридорам в поисках хоть малейшего намека на то, куда мой отец мог привести ее. Хотя я упорствовал. Я распахнула двери в неиспользуемые комнаты, перерыла старые шкафы, перевернула мебель в поисках чего-нибудь, что могло бы подсказать мне, куда он ее привел. Где-то в этом богом забытом доме должна была быть тайная комната, и я был полон решимости ее найти.

Я как раз переворачивала родительскую кровать, когда мой взгляд скользнул к их гардеробной. Там, в глубине белого ковра, пряталась единственная алая капелька. По тому, как оно блестело в верхнем свете, я понял, что оно свежее. Именно там я найду свой ответ.

Я бросила матрас и прошла в шкаф, отодвигая одежду и обувь, коробки и шляпы. Когда я передвигала костюмы отца в сторону шкафа, моя рука задела небольшую шишку на стене. С любопытством я отвел руку назад и, конечно же, снова почувствовал это. Я вытянул большой палец и ткнул им в опасную шишку. К моему удивлению, задняя стенка начала сдвигаться, и я слышу жужжание работающих механизмов внутри.

Через несколько мгновений я оказался перед деревянной лестницей, ведущей в мрачные глубины поместья. Веду в подвал, о котором я даже не подозревал. Я ступил на первую ступеньку и поморщился, когда дерево застонало под моим весом, оно утомилось от старости. Как можно незаметнее, я продолжил спускаться по ступенькам, ставя ногу за ногой, слыша стон за стоном, приближаясь к концу. Чем это закончилось, мне еще предстояло выяснить.

–

Лестница вела в большую пустую комнату. Стены были сделаны из бетонных блоков, а потолок был усеян старыми лампочками, освещавшими все вокруг своим желтым сиянием накаливания. Используя слабый свет, я ходил по комнате, стремясь найти хоть какой-нибудь след Эммы и моего отца в глубинах поместья.

Я понял, что был близко, когда услышал слабые всхлипывания, доносящиеся из одной из комнат, соединенных с той, в которой я находился. И пока я пробирался туда, я слышал, как мой отец ругает Эмму, называет «блудницей», «крестьянином» и любыми мерзкими словами, которые он может придумать. Я поискал оружие, но ничего не нашел. Я знал, что есть только один способ положить этому конец.

Я вошел в комнату, стиснув челюсти и рассердившись: "Отец, ты принес в наш дом этого куска обыкновенной свиньи? Ты забыл, что сказал мне сегодня утром?"

Когда я говорил, глаза Эммы расширились, и я увидел по ним, что она не могла поверить в то, что слышала. Ей заткнули рот, а руки крепко связали за спиной. Мой отец, напротив, улыбнулся и посмотрел на меня, его взгляд задержался на синяках, которые он нанес этим утром. Я подошел к нему, заметив злобный клинок, который он держал в правой руке. В левой руке он держал пучок волос Эммы. Его руки были в крови. Его глаза были остекленевшими, красными от опьянения, которое нахлынуло на него.

Запах виски исходил от его невнятных слов: "Ах, Джек, как мило с твоей стороны прийти, мой мальчик. Ты хочешь эту? Она хорошенькая, но даже самую лучшую свинью нужно усыпить. Пришло время положить конец ее несчастной жизни, ты так не думаешь, дитя?"

Я кивнул и выхватил клинок из его протянутой руки, дрожа при этом. Его глаза были зловещими, когда он смотрел, как я приставил лезвие к шее Эммы. Она плакала, слезы лились из ее глаз, стекая по ее бледному лицу и капая на землю под ней. Я закрыл глаза, долго и сильно моргая, делая длинный и глубокий вдох сквозь стиснутые зубы.

Я выдохнул и развернулся, направляя клинок в сторону отца. Он просто схватил меня за руку, как будто ожидал этого: "Ты думаешь, что я чертов идиот, Джек? Ты пахал эту свинью, как поле, и ты ожидаешь, что я поверю, что ты хочешь от нее избавиться? Возьми себя в руки, малыш, у тебя нет яиц".

Он вырвал нож из моей руки и пошел к Эмме, которая упала в суматохе. Она начала в исступлении уползать. Он маниакально смеялся и преследовал ее. Я просто стоял, застыв на месте, обездвиженный тщетностью моей попытки остановить его. И только когда у Эммы выскользнул кляп и она назвала мое имя, я вернулся к действию.

Я побежал и схватил отца, отбросив лезвие прочь, когда мы врезались в бетонную стену. Он взревел от гнева и начал извиваться подо мной, вырываясь из моей хватки, пока мы лежали на земле. Он вскочил на ноги и вместо того, чтобы схватить клинок, потянулся к поясу и одним быстрым движением снял его.

Он насмехался надо мной, когда я поднялся на ноги: «Да ладно, Джеки, ты знаешь этот пояс, ты хочешь его, не так ли?»

Я закричала и бросилась, гнев струился по моим венам, когда я снова схватил его, схватив ремень обеими руками и высвободив его из его тисков. Он посмотрел на меня испуганными глазами, чего я никогда раньше не видел. Я взяла ремень и обернула его вокруг шеи, одним быстрым движением протянув его через защелку. Я начала тянуть его, когда он вцепился в шею, отчаянно пытаясь вырваться на свободу.

И все же я упорствовал и поднялся на ноги, подвешивая его, пока он изо всех сил пытался поставить под себя ноги. Однако его ноги скользили по земле, и он смог стоять. Он задыхался и шипел, но не смог вырваться на свободу. После нескольких часов натягивания кожи он, наконец, замер, его руки ослабли, и он упал на землю. Мой отец был мертв, и я убил его. И хотя все закончилось быстрее, чем я ожидал, эта ночь продолжала преследовать меня каждый раз, когда я закрывал глаза и пытался отдохнуть. Я всегда видел выпученные глаза моего отца, торчащие из его багрового лица.

–

Следующие часы прошли как в тумане, поскольку мой разум оцепенел от травмы, которую я только что перенес. Я смутно помню, как шел по улице с Эммой, направляясь… куда-то, хотя я не был уверен, куда.

Затем послышались звуки плескания, и отчетливый спиртоподобный запах наполнил мой нос: красный цвет, пластиковая ручка и металлическое сопло. Потом мы снова пошли пешком.

Я помню, как шел обратно к дому, затем запах снова наполнил мой нос, на этот раз на мгновение выведя меня из ступора, когда Эмма обеспокоенно посмотрела на меня. — Ты уверена, любовь моя?

Потом мой голос, хотя я не помню, чтобы говорил: "Да, это единственный путь. Этот дом злой, его нужно разрушить".

Она кивнула, и мир стал ярким. Я видел оранжевое отражение снежинок, когда они падали на Маграт. Разгневанные черные тучи исчезли, уступив место гораздо более светлому серому, которое покрыло город белым морем. Снежинки продолжали падать той ночью, даже после того, как мы с Эммой сели в «Мерседес» моего отца. Спустя долгое время после того, как мы начали наше путешествие по дороге, и даже после того, как я выехал на шоссе. Снег пытался, но не смог полностью остановить ревущий огонь, который мы оставили позади, поскольку идол, стоявший над Магратом, сгорел дотла, не оставив ничего, кроме тлеющих углей…

–

–

«… позади».

Глаза Дома оставались прикованными ко мне, словно ища ответ в чертах моего лица. Я опустила голову, утомленная рассказом истории, которая преследовала меня все эти годы. Было приятно рассказать ему об этом, было приятно высказать это и заняться этим, а не оставлять это похороненным, чтобы собирать пыль.

Дом встал, и я удивленно посмотрел на него: «Куда ты идешь?»

Он вздохнул: "Ну, хотя у меня никогда не было Джека, я думаю, мне нужно покурить. Не хочешь присоединиться ко мне?"

Я усмехнулся и встал, счастливый поделиться своей зависимостью с другом. И несколько мгновений спустя, когда мы стояли возле участка, глядя на руины места, которое я когда-то называл своим домом, места, куда мне нужно будет вернуться еще раз, я мог бы поклясться, что увидел темные облака на горизонте.

–

–

Руины охватывали гребень холма. Почерневшие, обугленные останки были разбросаны там, где раньше стоял дом, и хотя некоторые участки остались нетронутыми огнем, стихия забрала их на протяжении многих лет. Поместье Льюиса было захвачено его единственным наследником и разрушено в результате волнения. Я вытерла глаза, глядя на остатки места, которое когда-то называла домом, и слезы были не от печали или жалости. Слёзы были напоминанием о ярости, охватившей меня той ночью. Влажные эмоции, которые пузырились и текли из слезных протоков, мешали говорить, даже если можно было кричать.

Я осторожно протянул руку и погладил почтовый ящик, ненадежно стоявший перед поместьем. Все еще бдителен, несмотря на разрушения, стоящие за ним. Я провел кончиками пальцев по металлическим буквам, прикрепленным к нему, пока Дом подошел ближе к полуразрушенному остову перед нами. Он подошел к тому месту, где был дверной косяк, и опустился на колени. Понаблюдав некоторое время, я присоединился к нему.

— Ты что-нибудь нашел?

Он покачал головой, но оставался молчаливым, стоическим и сдержанным. Я опустился на колени, чтобы поближе рассмотреть, куда он смотрит, хотя то, что я увидел, не было ни ключом к разгадке, ни даже чем-то, что само по себе представляло бы какой-то интерес. Нет, я обнаружил несколько мокрых пятен, разбрызганных у его ног, обозначающих сухую тропу. Дом плакал.

Я положил руку ему на плечо, когда он вытер глаза манжетами: «Что случилось, чувак?»

Он посмотрел на меня, его глаза покраснели: "Я держал это против тебя. Все эти годы я держал тебя, идущего по этому городу, против тебя. Я никогда не имел ни малейшего представления о том, через что ты проходил, через что он провел тебя, Джек. Я ненавидел тебя, ненавидел тебя за то, что ты оставил нас позади, даже не попрощавшись. Когда ты вернулся, я был зол. Злой, что ты мог вернуться, как какая-то крупная шишка, и взять на себя все дело, как будто это было пустяком".

Я ждала, позволяя ему дать выход чувствам, которые он хранил внутри годами. Добро пожаловать в гребаный переулок памяти, Джек, ты, кусок дерьма. Конечно, мне было плохо, но что значит чувствовать себя плохо, оглядываясь назад? Вина. Я чувствовал себя виноватым перед теми, кого оставил позади, за теми, о ком мало думал, сбегая из Маграта. Я спас Эмму, я убил своего отца. Конечно, я был всего лишь ребенком, чей мир перевернулся к своей аксиоме, но по большому счету я все еще был не более чем непослушным засранцем, который бросил своего лучшего друга, даже не попрощавшись и не объяснив себя.

Дом продолжал, его голос дрожал, когда он перешел к сути своих эмоций: "Джек, я кусок дерьма. Невозможно выразить это по-другому, но и ты тоже. Ты мог бы сказать мне, я мог бы помочь. Мы были друзьями, черт возьми, мы были лучшими друзьями, и ты ничего мне не сказал - отказывался от контактов в течение стольких лет, а потом появился ни с того ни с сего. Я думаю, если деньги достаточно хороши, я появлюсь. Что это за мотивация, ты оставил так много позади, ты даже не упомянул тебя, мама, когда рассказывал о той ночи, когда ты ушел. Конечно, ты кратко рассказал о ней, но мне интересно, через сколько дерьма она прошла после твоего ухода. Муж: мертв, сын: пропал, дом: сгорел. Он сделал паузу, переводя дыхание, его лицо приобрело более мрачный тон: «Черт, Джек, извини. Я не имел в виду…»

Я остановил его: "Нет, ты прав, Дом. Я не думал о последствиях своих действий, я был сосредоточен только на себе. Черт, даже сейчас я сосредоточен на себе. Я был ослеплен своим прошлым во всем этом деле. Ты прав, я кусок дерьма. Я гребаный засранец, но я также лучший стрелок в этом городе, чтобы разобраться в этих убийствах". Я встал и протянул ему руку: «Ну и что вы скажете, друзья?»

Он протянул руку и взял меня за руку «до конца».

Вопрос задержался: «Дом, моя мама – она еще здесь?»

Он посмотрел на меня со слезами на глазах: "Да, Джек, в цветочном магазине, все эти годы спустя она все еще управляет им. В этом нет необходимости - она получила деньги твоего отца и страховку жизни - но она все еще там каждый день".

Я кивнул, когда все было кончено; когда демоны успокоятся, я пойду к ней. Начните идти по пути исправления ситуации.

Мы посмотрели на черные облака, которые продолжали двигаться над головой, угрожая обрушиться на нас в надвигающуюся ненастную погоду. Оно принесло с собой угрозу, обещание и предупреждение. Тот, который звучал в моей голове, как будто он застрял на повторе. Боль пронзила мою голову, и я снова услышал ее голос.

«Дорога, по которой вы идете, не приведет ни к чему, кроме страданий».

–

Мы с Домом прочесывали руины, внимательно изучая каждый встреченный кусок подозрительного угля или камня. В какой-то момент я наткнулся на большую впадину в земле и, судя по расположению в контуре того места, где когда-то стояли стены, я сразу понял это. Я стоял на лестнице, которая когда-то вела в подвал, где много лет назад я убил своего отца. Я оглядел поместье и еще раз осмотрел окрестности. На строении удивительно отсутствовали граффити, и я уверен, что это как-то связано с городскими легендами, распространившимися среди детей Маграта. Дом рассказал мне обо всех сомнительных деталях, пока мы обыскивали руины сверху донизу.

–

Дом объяснил, что в годы, прошедшие после моего «яркого отъезда», город изо всех сил пытался восстановиться. Тогда я еще не знал, что поместье стало своего рода памятником наследия Маграта. Он был там, когда город возник, и был там на протяжении всего его существования. Теперь, хотя он и остался идолом, его искалеченный труп лежал на холме; уродливый шрам, напомнивший им о ране, оставленной городом.

Когда я спросил Дома, почему они так и не избавились от руин, он просто пожал плечами и сказал, что именно моя мать опровергла окончательное разрушение. Она утверждала, что он должен остаться там как мрачное напоминание городу о том, какая судьба ждет тиранов. Вместо того, чтобы использовать деньги моего отца для ремонта и восстановления дома, она вложила деньги обратно в город, построив жилые комплексы. Она развернула полицейский участок и устранила коррупцию изнутри. Дом так быстро поднялся по служебной лестнице благодаря тому, что моя мать отстранила от должности большинство его начальников. Она сообщила о коррупции в ФБР, что побудило провести малозаметное федеральное расследование, которое привело к тюремному заключению нескольких высокопоставленных сотрудников полиции.

Когда ее усилия в полиции принесли свои плоды, она обратилась в свой цветочный магазин и присматривала за ним постоянно, раздавая цветы всем, кто входил бесплатно, позволяя Маграту безукоризненно покрыться флорой.

Когда моя мать обратила свой взгляд на город, местные дети обратили свое внимание на поместье. Истории начинались как безобидные, это были просто истории о природе пожара. Такие приятные вещи, как «утечка газа» и «удар молнии», быстро сменились на «сын или мама». Они понятия не имели, насколько близки к истине. Когда эта теория надоела, они обратились к сверхъестественному; предполагая призраков, демонов, даже сатанинский ритуал пошел не так. Последнее он сказал со смехом.

По прошествии нескольких лет одна история укоренилась в легенде, когда старшие дети выросли, оставив историю для следующего поколения детей. Как и в большинстве городских легенд, начало истории было основано на правде, и поэтому каждый ребенок знал, кому принадлежит дом. И все же в их сознании укрепилось, что он был садистом, поклоняющимся дьяволу.

С годами он становился все более и более смелым, тратя все меньше времени на выполнение своих «ритуалов». Эти ритуалы включали в себя человеческие жертвоприношения, кровопролитные оргии и различные другие невыразимые грехи. В конце концов его отвратительные действия привлекли внимание Бога. Бог решил, что в мире нет места для такого злобного существа, и поэтому удалил его с лица земли, превратив особняк в груду пылающих обломков.

–

Хотя эта история меня не впечатлила, она вызвала у меня любопытство, поскольку, когда рождается городская легенда, она порождает не только истории. Это подстегивает что-то еще, что-то слегка противозаконное. Права прохода, такие как тот, который Ной и его группа друзей сделали в ночь на вечеринке Кори.

Я обвел взглядом комод, который когда-то был моим, и посмотрел на Дома: «Не мог бы ты оказать мне услугу?»

Он встретился со мной взглядом: «Конечно, что это?»

«Приведите Трикс сюда, мне нужны объяснения»

Он кивнул и отстегнул телефон от ремня на униформе. Он разблокировал телефон, набрал ее номер и поднес его к уху. Через некоторое время он нахмурился и опустил телефон, проверяя экран, чтобы убедиться, что он набрал правильный номер. Он повторил этот процесс несколько раз, прежде чем снова встретился со мной взглядом.

Слова прозвучали обеспокоенным, дрожащим тоном: «Что-то не так, Джек, она не отвечает на телефон, она всегда отвечает на телефон, когда я звоню?»

Я вышел из дома и пошел к нему: "Ну что? Давай проведаем ее, дом никуда не денется, мы можем рискнуть теми полчаса, которые потребуются, чтобы сходить к ней".

Он посмотрел на меня и прикрепил телефон обратно на пояс: «Спасибо, Джек, возможно, это пустяки, но я хотел бы быть уверенным». Он выглядел гораздо более напуганным, чем тот, кто думал, что это, вероятно, пустяки.

–

Несколько минут спустя мы уже мчались по жилой дороге, по которой находился дом брата Доминика. Дом схватился за руль с такой тревожной силой, что костяшки его пальцев побелели. Чувство тревоги витало в воздухе, когда мы подъехали к обочине и вышли. Дом был первым, кто сделал ход; быстро расстегнул ремень безопасности и распахнул дверь. Я последовал его примеру всего лишь на полминуты позже. У меня было нервное ощущение внутри, что-то не так.

Дом отпер дверь ключом на связке ключей, и мы вошли в дом. Воздух был спертым, как будто в последнее время никто не удосужился пропустить его через дом. Дом крикнул несколько раз, пока мы медленно и размеренно ступали по тихому дому, невысказанная истина проносилась у нас в голове. В этом доме никого не было, было слишком тихо. Происходило что-то неестественное.

Мы прошли по коридору в комнату Трикс, и наши худшие опасения оправдались. Комната была пуста, от комнаты остались только темно-красные стены. Внутри не было ни кровати, ни комода, ни каких-либо личных вещей. Дом подавил вздох, вбежав в комнату. Я шагнул за ним и положил руку ему на плечо.

Он повернулся и посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и открытым ртом: "Куда она пошла? Где, черт возьми, ее вещи? Что, черт возьми, происходит?"

Я посмотрел ему в глаза: "Что-то чертовски произошло в ту ночь, когда они пошли в тот дом, Дом. Нам нужны ответы. Сейчас".

–

Но ответы мы получили не сразу. Нет, потому что, когда мы мчались к дому Трикс, что-то ужасное происходило в другой комнате, в другом здании Маграта. В палате B1-07 отделения интенсивной терапии Маграта Роберт умирал. Его родители на мгновение вышли из комнаты, и хотя за ним следила машина. Никто не видел, что проскользнуло в его комнату. А когда его родители вернулись всего через пять минут, его жизнь исчезла, его душа перенеслась туда, куда мы направляемся в загробной жизни. А 2 октября 2015 года Роберт Эрскин Филдинг был объявлен мертвым.

–

Звонок раздался, когда мы выходили из дома. Я не думал, что Дом сможет побледнеть, хотя, когда он опустил трубку и нажал «завершить вызов» на экране, я оказался не прав. Ему потребовалось время, чтобы преодолеть крайнюю истерию, которая угрожала одолеть его в тот момент, но, стоя там и наблюдая за ним, я увидел, как он подавил желание свернуться калачиком и заплакать; вместо этого он надел свое профессиональное лицо и рассказал мне, о чем был телефонный звонок. Затем он попросил закурить.

Я игриво покачал головой и протянул ему одну: «Эти штуки убьют тебя, чувак».

Он засмеялся: "Ой, заткнись, как будто тебе стало лучше. Это было одно дерьмовое шоу за день".

Я усмехнулся сквозь сжатые губы, зажег свои и затянулся. Затем я протянул ему зажигалку. Он зажег сигарету и затянулся, кашляя, когда дым попал в легкие. Я улыбнулась и сделала еще одну затяжку, закрыв глаза, пока оно творило свое волшебство, и стресс растворялся в тишине дневного воздуха.

–

В больницу мы прибыли не более чем через полчаса. Когда мы прошли через автоматические двери, запах дезинфицирующего средства для рук, перчаток и нейлона проник в воздух и попал в наши ноздри. Для нас это был незнакомый запах, напоминавший нам о болезни, долгих часах ожидания и трауре. Однако персоналу на месте; это был запах лекарства.

Мы прошли по застеленному линолеумом коридору к палате B1-07, палата B — это буквенное обозначение, которое больница дала отделению интенсивной терапии, цифра «1» обозначала этаж, а «07» — палату. Пока мы проходили мимо, я заглянул в другие комнаты. В одном я увидел мужчину, с ног до головы забинтованного, в следующем — женщину, которая (если не считать большого аппарата, засунутого ей в горло) выглядела нормально, и, наконец, была комната с трупом Роберта.

Сказать, что тело было изуродовано, было бы все равно, что сказать, что Дамер был обычным, заурядным человеком. Нет, тело Роберта было изломано вне всякого сравнения, его конечности беспорядочно торчали наружу, как марионетка в руках ребенка. Его локти были направлены к грудине, на каждом предплечье были дополнительные изгибы, так что его руки касались сгибов своих локтей. В центре его груди была огромная дыра, и его ноги были выведены наружу, как будто вдевались в иглу. Хотя это было не самое худшее. Его голова была расширена; как будто кто-то снял с него лицо и попытался натянуть его на шар для боулинга. Кожа была разорвана в нескольких местах, из чего вытекла кровь и внутренности.

Я подошел ближе, и меня встретило зрелище, от которого у меня перевернулось в животе, в трещине грудной клетки ребра были отломаны и вдавались в окружающие обнаженные органы. Я поворачиваюсь к Дому, лицо которого ужасно побледнело. Он повернулся и схватился за края мусорного бака возле двери всего за несколько секунд до того, как его начало рвать. Пока его тело постоянно терзалось, я подошел еще ближе к трупу Роберта, тошнота кипела в глубине моего горла. Что-то привлекло мое внимание.

Всматриваясь в искалеченный труп совершенно здорового мальчика, я увидел сложенный лист бумаги, шатко пристроившийся на краю того места, где ему отломали позвоночник. Я нерешительно протянул руку и вытащил его, вздрагивая, когда свернувшаяся кровь прилипла к краям. Я внимательно посмотрел на него и начал медленно открывать. Записка была небольшой, но суть ясна.

Вы никогда их не найдете.

Я замерла, почувствовав, как у меня сжалось в груди. Страх снова охватил меня, и адреналин начал течь по моим венам. Я повернулась и посмотрела на Дома, который только что поднял голову от мусорного бака. Сначала он не заметил, как я смотрю на него, поскольку был сосредоточен на том, чтобы вытирать остатки желчи изо рта. Однако, встретившись со мной взглядом, он замер и метнул взгляд на записку в моей руке.

Его голос прозвучал хрипло, дрожащим и усталым: «Что это?»

Мой голос выдал меня и надломился, я протянул его ему, и пока он читал, его лицо побледнело, а затем покраснело, когда гнев поглотил его. Он повернулся и пошел, вытащив свой мобильный телефон, когда вышел из больничной палаты, не оставив мне другого выбора, кроме как последовать за ним.

–

Он сделал несколько быстрых звонков; Первый из них был обращен к детективу Хэнсону, который направлялся в больницу. Дом объяснил, что у нас есть зацепка и мы направляемся в поместье Льюисов. Он сказал, что объяснит позже, но им понадобится группа судмедэкспертов, чтобы осмотреть комнату и принять меры по перемещению тела. Затем он позвонил Шеннон, чтобы объяснить, что Трикс пропала и что мы с ним собираемся вернуть ее любыми способами. Он сделал паузу и встретился со мной взглядом, а затем произнес одну фразу, которая заставила меня забыть все, что я только что видел.

— Эмма тоже.

–

По дороге в поместье мы нарушили несколько правил дорожного движения, проезжая на красный свет и пролетая мимо дорожных знаков. Дому было все равно, и он просто залез под руль и щелкнул выключателем, который включил встроенные в его машине сирены и полицейские фонари. Мы прибыли всего за небольшую часть времени, которое потребовалось нам, чтобы добраться до больницы изначально. Когда мы подъехали к дому, Дом выбежал, призывая меня поторопиться, и направился к руинам.

Я бросился вперед и догнал его, пытаясь понять, что он ищет. Мы подошли к большой яме, где я стоял меньше часа назад, хотя казалось, что это намного дольше. Я посмотрел ему в глаза, и мой страх усилился.

Хотя это казалось трусостью, я произнес: "Я не пойду туда, чувак, не сейчас. В прошлый раз, когда я был там..."

Он не дал мне закончить: "Я и тебя не спрашиваю, черт возьми, я даже не уверен, есть ли что-нибудь там внизу. Ничто в этом деле не имеет смысла. Как все это происходит?"

Он плюхнулся на землю и начал плакать, его эмоции наконец прорвались сквозь ту манеру поведения, которую он построил ранее. Его бесстрастное лицо исчезло, и теперь все будут знать, что у него проигрышная рука. Я сидел рядом с ним и смотрел в небо. Облака были почти прекрасны, отбрасывая свои тени на землю; затмевая любой солнечный свет, который угрожал проникнуть сквозь эту ложную манеру поведения, которую мы создали за последние несколько дней.

Мы оба были напуганы до чертиков и знали это. Я из своего прошлого, а Дом из страха потерять все, что он здесь построил. Я вздохнула и молча села рядом с Домом, пока он плакал, его крик разносился в воздухе равнодушным ветром.

–

Мы сидели там несколько часов, хотя я не уверен, сколько времени было потрачено на самом деле, мне показалось, что это были часы. Солнце село за горизонт, и ночь окутала Маграт. Хотя тьма окутала землю, мы с Домом остались в поместье, тщетность дела окутала нас, сделав нас слабыми.

После того, как он перестал плакать, у Дома, казалось, открылось второе дыхание. Он встал и подошел к провалившемуся полу, стремясь попасть в подвал внизу. Он начал отбрасывать куски обгоревшего пола в сторону и через некоторое время наконец обнаружил оставшуюся лестницу в глубину внизу. Он обернулся и посмотрел на меня только один раз, сверкнув слабой, покрытой углем улыбкой, прежде чем сделать первый неуверенный шаг вниз, за ​​которым последовал еще один, затем еще один. Вскоре, когда макушка его головы исчезла в мрачных глубинах, я лег на кучу обломков и посмотрел вверх, в черное небо над головой. Облака казались гуще.

–

Я проснулся от крика. Я не помнил, как заснул, а когда проснулся, мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что произошло. Я огляделся, словно пытаясь увидеть, что могло меня разбудить, когда из подвала внизу послышался еще один крик. Мое сердце упало. Должно быть, это был Дом.

Я отбросил все предчувствия насчет входа в подвал и бросился вниз по лестнице, мое тело становилось тяжелее с каждым шагом. Трепет усилился, когда я приблизился к подножию лестницы и услышал булькающий звук. Я сделал оставшиеся шаги по две за раз и ворвался в комнату внизу лестницы. Было абсолютно темно, если не считать небольшого следа света, исходящего от фонарика Дома на земле передо мной, и с того места, где он лежал, я не мог видеть ничего, кроме бетонного пола.

Я только наклонился и поднял его, когда услышал стук прямо рядом со мной. Я оглянулся и посветил светом. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать то, что я вижу, но вскоре это осозналось. Это был Дом, но его разорвали пополам, прямо за ним были две серые ноги. Мое сердце замерло, и я переместил свет немного выше.

Передо мной стояла антропоморфная фигура, она склонила набок серую мясистую голову и смотрела на меня, ее черные глаза блестели в свете фонарика. Жуткая ухмылка неестественно растянулась на его сером лице, обнажая корявые, мокрые и неровные зубы.

Как трус, я развернулся и побежал, даже не теряя ни секунды, чтобы подумать о том, чтобы сразиться с ним. Я бросился вверх по лестнице, когда воздух вокруг меня наполнился маниакальным смехом. Я поднялся по лестнице по две, взлетая к уровню земли. Достигнув вершины, я упал, задыхаясь.

Я изо всех сил пытался подняться на ноги, зная, что не смогу оставаться там, из-за страха, что на меня нападет эта штука. Когда слезы текли по моему лицу. Я хотел вернуться за Домом, это было необходимо. Но когда я сделал первый шаг вниз, я услышал что-то, что остановило меня как вкопанное.

«Да ладно, Джеки, ты знаешь этот пояс, ты хочешь его, не так ли?»

–

–

Страх. Он преодолевает, выводит из строя и препятствует любому нормальному мыслительному процессу. В некоторых случаях психологи наблюдали, как у людей развивается страх перед страхом. Возьмем, к примеру, насекомых. Поначалу большинство детей будут время от времени играть с насекомыми, ведь они безвредны. Однако по мере их роста внешние силы, такие как родители, сверстники и литература, будут способствовать росту страха. Хотя технически мы не боимся насекомого как такового, нет, мы начинаем бояться бояться насекомого.

Я всегда думал, что то же самое произошло и с моим страхом перед подвалом, однако, когда глубокий, меланхоличный голос исходил из глубины и этот первобытный страх одолел мое тело, я кое-что понял. Подсознательно я, должно быть, знал, что там, внизу, есть что-то, чего стоит опасаться. Осознание этого мало помогло, когда я повернулся и побежал в ночную тьму, оставив поместье – и Дома – позади.

Страх охватил мое тело, и мне было все равно, куда идти. Мои ноги тряслись, а мускулы протестующе кричали, я продолжал идти, чтобы меня не постигла та же участь, которая удалила моего старого друга с этой земли. Я не замечал слез, текущих по моему лицу, пока мое тело не отключилось, и изнеможение не швырнуло мое тело на холодную землю подо мной. Я улыбнулся, когда тьма окутала меня, и я погрузился в комфортную бессознательность, побег был желанным, и я достиг подсознательного пункта назначения, к которому бежал. Черные тучи над головой прогремели как гром, начался дождь, и меня наконец унесло прочь из бодрствующего мира.

–

Сны омывали черноту; хотя называть их мечтами было бы все равно, что называть твинки огурцом. Хотя на меня претендовал мир бессознательного, не было никаких сомнений в том, что обстоятельства находок в этих «снах» основывались на событиях, произошедших в Маграте. Это был не сон, я знал, что это должно было быть видение.

В видении я шел по застеленным линолеумом коридорам больницы, заглядывая по пути в палаты. В первом, хотя и тускло освещенном, я увидел молодую женщину, Элизабет, ее раздавленное тело дергалось, как будто в нем все еще было немного жизни. Я знал, что это невозможно, она была мертва на улице, ее голова была разбита, как кокос, и выжить было невозможно. Таким образом, я шагнул в следующую комнату.

Флуоресцентный свет мерцал над жертвой, находящейся внутри этого, и я понял, что это, должно быть, вторая жертва. Не называйте их жертвами, у них есть имена Джек. Вероника, ее тело было в синяках и побоях, как будто ее с силой швыряли по комнате. Вокруг ее шеи была обмотана толстая веревка, потертый конец свидетельствовал о том, что она была сломана какой-то силой, хотя какой именно, я не был уверен. Я вошел в эту комнату, не зная, какую информацию можно почерпнуть, увидев ее тело лично.

Я подошел к единственной медицинской койке, на которой она лежала, глядя вверх и вниз на фиолетовые отметины ее тела. Пролежни были на ее ребрах, животе и руках. Это мало чем отличалось от дел о домашнем насилии, которые я видел на протяжении многих лет, и меня охватила укол сочувствия. Она пыталась покончить с собой, но эта тварь в подвале не позволила ей это сделать. Я моргнула и покачала головой, слеза скатилась по моей щеке.

Она проснулась и схватила меня за руку: «Ты должен что-нибудь сделать, Джек, только ты можешь!»

В этот момент две длинные серые руки вытянулись из темноты за кроватью и схватили потертую веревку и ее шею. Она закричала, когда они потащили ее через край кровати в трещину. Ее крики были прерваны звуком хруста костей, и я закрыла глаза, когда мое тело содрогнулось. Ненастоящая, она уже мертва, ненастоящая.

Когда я открыл глаза, я снова оказался в коридоре перед закрытой дверью. Я попробовал ручку, но она не сдвинулась с места. Дверь закрылась, и Вероника потерялась в темноте, я опоздал. Я повернул голову и посмотрел на оставшийся темный коридор, когда открылось несколько новых дверей. Я развернулся и приступил к следующему.

Свет в этой комнате был выключен, за исключением небольшого желтого свечения, исходившего от прикроватной лампы, расположенной в углу. Не очень похоже на больницу. Я вошел и посмотрел на тело, лежащее на кровати. Ной Брэкман. Я печально улыбнулась и положила руку ему на плечо. Еще один, которого я опоздал спасти.

Я скользнул взглядом по его телу и остановился на его лице, вспоминая, что говорилось в материалах дела. «Лицо исчезло и застряло в горле. Смерть от удушья». Неудачный способ умереть. Слезы навернулись снова, когда я вспомнил состояние его отца, сидящего в своем захламленном доме на грязном стуле, вся надежда исчезла из-за потери семьи.

Ной медленно сел, его глаза вылезли из орбит, поскольку сила тяжести позволила им упасть, беспрепятственно веки. Его зубы щелкнули, когда он начал говорить, его слова были почти неразборчивы без губ, помогающих произносить слова. Я напрягся, чтобы понять его, и когда серые руки тоже потянулись к нему, я наконец услышал то, что он сказал, хотя смысл этого слова был для меня потерян.

"Это должен быть ты. Ты должен помнить".

Я покачала головой, когда слезы потекли из протоков, стекая по моему и без того заплаканному лицу. Я не знала, что означают эти слова или что мне следует помнить, хотя печаль охватила меня, когда я рассказывал, что он был еще одним человеком, которого я не смог спасти. Я закрыла глаза, протянула руку и вытерла слезы тыльной стороной рукава.

Я открыл глаза и снова обнаружил, что стою перед закрытой дверью. Я постоял еще секунду, прижавшись лбом к твердой древесине двери, и жалобно постучал в дверь. Я знал, что мне нужно идти дальше по коридору, хотя меня охватил страх, когда я беспокоился о том, что могло быть в дальнейших комнатах. Она будет там, не так ли?

Я повернулся обратно в коридор, подавляя свои страхи и готовясь к следующим встречам. Я подошел к следующей двери, той, где в реальном мире находилось тело Роберта, вздохнул и заглянул внутрь.

Он сел на край кровати, наклонив голову вперед. Я вошел и приблизился к его трупу, еще одна слеза скатилась по моей щеке. Я подсознательно сунул руку в карман, как всегда делал в стрессовых ситуациях, ища утешение в пачке сигарет. Мои руки ничего не нашли, и я боялся, что следующие встречи мне придется пережить самостоятельно, без помощи моего старого друга Никотина.

Я сел в кресло для посетителей и сочувственно посмотрел на него. Он был ясноглазым мальчиком с многообещающим будущим, но сидел там, с зияющей дырой в туловище, обнажавшей спинной мозг. Его лицо застыло в крике, и я почувствовал, как у меня похолодела кровь, когда он медленно начал поворачивать голову ко мне и менять выражение лица на выражение облегчения.

Его голос звучал безвоздушно, как будто он говорил без легких, что, я полагаю, так и было: "Я просто хотел бы, чтобы это произошло раньше. Я видел это в течение нескольких дней, скрываясь на периферии моего зрения. Никакие приготовления или беготня не могли бы освободить меня от его зрелищ. Но ты уже знаешь это, не так ли, Джек?"

Он повернулся и оглянулся, вздохнув: "Он придет снова, у меня осталось не так уж много времени. Джек, тебе нужно оглянуться назад, вернуться в ту ночь, когда ты ушел, даже дальше, если нужно. Ответ здесь. Никто другой не может это остановить, это должен быть ты. Причина в том..."

Необычная серая рука протянулась из изголовья кровати и схватила Роберта за позвоночник. Это потянуло его вниз, и Роберт просто пожал плечами, принимая свою судьбу. Он исчез за краем кровати, снова оставив меня наедине со своими мыслями.

Я просидел в кресле для посетителей дольше, чем предполагалось изначально, мой разум кишели мыслями о неудаче, о том, как люди умирают, и о том эффекте домино, который это оказал на сообщество в целом. Люди оплакивали, люди пропадали, дети погибли, моя собственная девушка пропала, и хотя я знал, кто виноват, я не мог просто арестовать ее. Эта чертова штука разорвала Дома пополам, и полиция ничего не смогла сделать. Конечно, насколько я мог судить, они не были коррумпированы, но, судя по полицейским материалам, большинство из них были некомпетентны. Я ударил кулаком по бедру, когда меня охватило разочарование. Если бы я только мог вспомнить то, что было так важно, это вертилось у меня на языке, но я не мог этого понять. Я положил голову на руки и глубоко задумался, но так и не нашел ничего, даже когда закрыл глаза, чтобы сосредоточиться.

Когда я открыл их, я снова оказался в коридоре, хотя теперь стул переместился вместе со мной. Я встал и смирился с тем, что проверю все комнаты, надеясь найти ответ на проблемы, если таковой существует. Впереди маячила следующая дверь, и я оглянулся на все закрытые двери позади меня, заметив, что стула больше нет.

Я дошел до следующей комнаты и заглянул туда, не зная, чего ожидать. То, что я увидел внутри, заставило мою кровь похолодеть сильнее, чем когда-либо прежде. Дом лежал на кровати, его две половинки, казалось, были скреплены вместе по шву, что позволяло ему лежать как один человек, а не как две половинки. Я подавил крик, поднявшийся изнутри меня. Конечно, я повидал кое-какое дерьмо в свой день, но мой разум больше не мог с этим справиться, и я упал в кучу, бесконтрольно рыдая. Мои слезы текли, капая на землю внизу.

Я выкрикивал ругательства против Бога, против равнодушного творца мира. Он давно покинул нас, не заботясь о мире внизу. Я долго рыдала, когда почувствовала успокаивающее прикосновение к своему плечу. Я поднял глаза и увидел Дома, грустно улыбающегося мне из угла кровати.

Слеза скатилась по его щеке: "Джек, этому всегда суждено было стать моим концом, просто мы еще этого не знали. Все, что я прошу, это позаботиться о Шеннон, сохранить ее в безопасности. Мне нужно, чтобы ты знал Джека, я знаю". Я тупо уставился на него: "Я знаю, что произошло между тобой и Шеннон, почему вы расстались и почему она никогда не хотела об этом говорить. Все в порядке, Джек, я простил тебя, и я знаю, что она тоже. Ты никогда не был виноват в том, что ты начал с Джеком, прости себя".

Я стоял. Даже когда серые руки протянулись из-за его спины и схватили меня, я знал, что мне нужно делать. Я обернулся, но успел стать свидетелем того, как руки разорвали его на части, вырвав скобы из его кожи и заставив фонтан крови хлынуть из его артерий. Я закрыл глаза на секунду, затем открыл их. С облегчением я снова оказался в линолеумном коридоре.

Я прошел дальше и заглянул в следующую дверь. Внутри было несколько человек разного возраста, роста и пола. Я посмотрел между ними, ища кого-то в толпе, и увидел ее. Эмма. Однако мне нужно было продолжать двигаться, и когда я повернулся, я увидел, как они посмотрели на меня с удивлением, мне нужно было увидеть здесь одну вещь. Мне нужно было подтвердить это, этого одного человека, хотя я не был уверен, можно ли его назвать так, чтобы это могло доказать теорию, сложившуюся в моей голове.

Я заглянул в следующую дверь и увидел еще нескольких человек, старше остальных, хотя они выглядели растерянными. Они выглядели потерянными. Пропавшие люди. Больше, чем я предполагал. Однако я продолжал двигаться, становясь все более и более отчаянным, проверяя комнату за комнатой. Пока, наконец, я не наткнулся на последнюю комнату.

Кровать, казалось, была пуста, хотя я знал лучше. В углу комнаты стояла детская кроватка. Я повернулся и пошел к нему, проводя пальцами по окрашенному в голубой цвет дереву и маленькой карусели, висевшей наверху. Я развернул маленькие самолеты и услышал знакомый звон, когда звук начался. Мелкие, слабые крики. Я посмотрел вниз и увидел ребенка, который никогда не смотрел на меня. Я наклонилась и позволила ему схватить меня за палец.

Он произнес это одними губами, и я улыбнулась, слезы свободно текли по моим щекам. Я почувствовал, как ее рука мягко скользнула мне под подмышки, затем она потянула меня обратно. Я нахмурился. Она потянула еще раз. И снова. Потом я услышал, как закрывается дверь. Наконец я обернулся и увидел улыбающееся лицо существа из подвала. Он отдернул руку и швырнул ее мне в грудь. Вновь предав меня тьме.

–

Я проснулся, вздрогнув, размахивая руками и возвращаясь в реальность. Однако моему телу потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что я проснулся, поскольку я все еще ничего не слышал, и мое зрение было размытым. Однако у меня болела грудь, и я потянулся вниз, чтобы проверить, есть ли в ней дыра, которую пробил монстр. Я вздохнул с облегчением, когда почувствовал, что мокрая рубашка прилипла к коже.

Мое зрение прояснилось, и я увидел Шеннон, стоящую надо мной, ее лицо, хотя и освещенное только избыточным светом из другой комнаты, было маской беспокойства, в отличие от всего, что я когда-либо видел. Я медленно поднялся на ноющие ноги и встал перед ней. Ее глаза были красными и опухшими. Было очевидно, что она плакала большую часть ночи.

Меня охватило чувство вины за смерть Дома в сочетании с заключительной частью видения. И когда я посмотрел в ее обеспокоенные глаза, я почувствовал, как стена, которая сдерживала мою накопившуюся вину, печаль и раскаяние, снова рушится. Я начал бесконтрольно рыдать, бормоча бессвязную чепуху Шеннон, когда она подошла ко мне и нежно обняла меня.

Мы некоторое время обнимались, и мои рыдания отразились на ее рыданиях, когда я рассказал ей, что случилось с Домом и домом. События последних нескольких дней и ночи, когда я ушел. Я рассказал ей все, и она еще больше сломалась. Хотя было приятно раскрыть все накопившиеся секреты, я не мог не обидеться, поскольку старые раны снова открылись. Однако была еще одна рана, которую мне пришлось вскрыть. Хотя для этого потребуется мой старый друг г-н. выпивка.

–

Мы сидели на кухне и пили Джим Бим из бутылки. Слезы Шеннон все еще текли свободно, хотя некоторое время назад их поток замедлился. Полагаю, алкоголь помог во всем. Мы долго говорили о тех днях, когда мы были молоды, когда времена были легче и не было никаких забот, кроме слабого страха перед родительским наказанием. В те времена мой отец был добрее, а город был безопаснее.

Когда мы впали в пьяный ступор, она рассказала мне историю о том, как она и Дом поженились, как их родители поначалу боролись с этой идеей из-за того, что они так долго были друзьями, и о том, как они могли разрушить такую хорошую дружбу. Однако эти протесты в конечном итоге были подавлены, поскольку они осознали, насколько сильна любовь, которую они разделяли. Хотя, когда она произнесла эту последнюю часть, ее лицо слегка исказилось. Я не нажимал.

Она вздохнула и продолжила: "Полагаю, мне следует сказать тебе. Мы с Домом работали не лучшим образом. Он работал много часов и работал в две смены в участке. Это ухудшало наши отношения. Я видела его только раз в неделю, и хотя он всегда был моим возлюбленным, я чувствовала себя второстепенной мыслью в его жизни. Как будто это был поезд Дома, а я просто ехала". Она издала небольшой звук, как будто ей было противно самой себе: "Мне очень жаль, я знаю, что он мертв, но я не могу не почувствовать легкое облегчение. Это ужасно? Мне кажется, что это действительно ужасно говорить. Просто... Дом был женат на своей работе до того, как женился на мне".

Я кивнул в ее сторону, зашел слишком далеко, чтобы внести хоть какое-то связное дополнение к разговору, и просто изучал ее в тусклом освещении кухни. Я восхищался тем, как ее изумрудные глаза, казалось, росли в слабом потоке лунного света, льющегося через открытое окно, слабо блестя от навернувшихся слез. Она провела по глазам указательным пальцем, проведя по нижнему веку, чтобы слезы вытекли наружу, не вызывая новых следов. Затем она заправила выбившуюся прядь волос за уши; ярко-красный цвет ярко контрастировал с ее бледной кожей.

Притяжение все еще было там, хотя я знал, что мне нужно сказать ей что-то, что-то, что было скрыто глубоко внутри меня. Но алкоголь затуманивает разум, затуманивает все мысли и снимает любые запреты, которые есть у потребителя. Итак, хотя я знал, что это неправильно, и знал, что мы оба скорбим, я протянул руку через стол и положил свою руку на ее руку, продолжая похотливо водить по ней взглядом.

Она встретилась со мной глазами и пожевала нижнюю губу, изучая мое лицо, пока я наклонился через стол и поцеловал ее. В любом случае это был не волшебный поцелуй. Нет, это был влажный, неряшливый поцелуй, рожденный отчаянием и пьяной глупостью, тот поцелуй, о котором мы оба знали, что будем сожалеть утром, но не заботились о нем в данный момент. Это был поцелуй старых влюбленных, которые при разных обстоятельствах могли бы стать супругами. Мог бы сделать что-то большее из этого мира и людей в нем.

Проведя рукой по ее мягким, пахнущим лавандой волосам, я почувствовал, как слезы, текущие по моим щекам, сливаются со слезами, текущими по ее. Я вздохнул, и с ее губ сорвался тихий всхлип, когда она тоже попыталась это сделать. Я чувствовал, как ее руки скользят по моей груди, ощущаю пуговицы моей рубашки, пока она медленно расстегивает каждую. Я отстранился, мне пришлось. Ее муж только что умер, и я воспользовался ею. Тем не менее, когда я открыл рот, чтобы протестовать, она вернула меня обратно, ее губы послали мне умоляющее послание.

Я подчинился своей похоти и позволил действиям одолеть меня.

–

Несколько часов спустя, под одеялом рядом с женой моего умершего друга, я начал обретать трезвость. Это началось во сне наяву, когда алкоголь медленно исчезал с моего пьяного лица у меня на глазах. Когда тьма затуманила мое зрение, я все вспомнил. Я вспомнил, как встречался с Шеннон в первые годы учебы в старшей школе. Дни, когда мой отец впервые претерпел метаморфозу; когда для него стал иметь значение статус моей девушки.

Я вспомнил больницу из своего прежнего видения и ребенка, которого никогда не было, который вытянулся из кроватки и схватил мой протянутый палец своими крошечными пухлыми ручками. То, как он бормотал, пока я стоял и смотрел на него. У меня никогда не было возможности стать отцом, по крайней мере, с Эммой, и пока я стоял и смотрел на ребенка, мои мысли устремились к ночи в поместье. Когда Шеннон с криком пробежала мимо меня, за ней на земле остался тонкий кровавый след. Я пытался дотянуться до нее, пытался не дать ей убежать, спросить, что случилось.

"Отойди от меня. Вы все сумасшедшие".

Я должен был побежать за ней, должен был остановить ее там и быть рядом с ней. Хотя, когда я повернулся, ощущение пустоты разлилось в моей груди, и мои глаза остановились на кровавом следе, ведущем по коридору в кабинет моего отца.

Я вошел и увидел, что он стоит среди лужи крови, которая начала застывать на полу внизу, смешиваясь с ковром ковчега внизу. Он поднял голову, затем повернулся с победной улыбкой на губах. Он встретился со мной взглядом и протянул ко мне руки, комковатую массу плоти.

«Джеки, вот что происходит, когда пытаешься скреститься со свиньями».

Он уронил его на пол, и когда я посмотрел на него, мое сердце упало. Ребенок, которого никогда не видели, посмотрел на меня бесформенным лицом, ничего не видя, и остановился на отце, который не мог его защитить. Я плакала часами, прижимая к груди своего будущего сына, и слабая мысль эхом отдавалась в моей голове. Мы даже не сказали ему, что она беременна. Он усмехнулся про себя и апатично вышел из комнаты.

—

Я проснулся в холодном поту, с гипервентиляцией, когда боль пронзила мою грудь. Я повернулась и прижалась к Шеннон, отчаянно нуждаясь в успокаивающем прикосновении другого человека, и начала рыдать. Она подняла руку и положила ее мне на плечо. И хотя меня переполняло чувство вины после того, как я переспал с женой моего друга, в тот момент боль от потери ребенка, которой я никогда не испытывал, наполнила меня большим горем, чем что-либо еще.

Я рыдала в спину Шеннон несколько часов, вплоть до того момента, когда равнодушная оранжевая дымка утра вошла в спальню и осветила наш супружескую измену. Когда город начал шевелиться, не зная о событиях прошлой ночи, об ужасах моего отца и о монстре, обитавшем в руинах старого, сгоревшего поместья Льюиса, возвышавшегося над городом. Полуразрушенный идол, безразличный к миру, которому он мешал, и к жизням, которые он унес.

Я вылезла из постели и поплелась в душ, надеясь смыть чувство вины, охватившее меня, смирившись с тем, чтобы извиниться перед Шеннон, поговорить с Ларкином и спасти племянницу Доминика. Хотя был ли это акт дружбы или мольба о прощении, я не был уверен.

Я дерьмовый человек, но я сталкиваюсь со своими демонами.

–

–

Шеннон сидела за кухонным столом, глядя на пустую бутылку «Джим Бим», которая преломляла солнечный свет и отбрасывала радугу на деревянную поверхность стола. Солнце поймало ее волосы, сияя пламенно-рыжими волосами, придавая им божественный блеск, от которого у меня перехватило дыхание. Она была великолепна, и хотя то, что мы сделали накануне вечером, было неправильно, и вина текла по моим венам, я не сожалел об этом.

Я подошел к ней и поймал ее изумрудные глаза, ее слезы мерцали в оранжевом солнечном свете: "Джек, о прошлой ночи. Я... с тех пор, как ты вернулся, я не мог не думать о нас и о том, что могло бы быть. Ты теперь другой, но и я тоже другой, твой отец изменил это для нас обоих. Но - время просто было неподходящим. Мы не должны были делать это прошлой ночью, боюсь, я испортил все между нами, скажи мне, что это неправда, Джек?"

Я улыбнулся и положил руку ей на плечо: "Это неправда, Шеннон, мы были пьяны, подавленные чувства взяли над нами верх, и мы действовали в соответствии с ними, не рассудив здраво. Я согласен, время было выбрано неподходящее, нам следовало подождать. Дом - он - эта штука убила его, я намерен убить ее, если ее вообще можно убить. Но прежде всего мне нужно сделать что-то еще. Что-то, что мне следовало сделать уже давно".

Я выдвинула один из стульев у стола и уселась на него, положив руки на колени и опустив голову: «Мне очень жаль, Шеннон…»

Она прервала меня, на ее лице появилось удивленное выражение: «За что?»

Я мрачно посмотрел ей в глаза: «Ты помнишь ту ночь, когда ты сбежала из моего дома?» Я сделал паузу, оценивая ее реакцию: "У меня так и не было возможности извиниться за ту ночь, поэтому я хотел бы извиниться. Шеннон, мне очень жаль. Мне жаль, что меня не было рядом, что я не убил этого ублюдка тут же. Мне жаль, что я ничего не сделал с этим. Мне жаль, что я позволил этому ублюдку убить нашего ребенка".

Она не выдержала, из ее уже красных глаз выплеснулись слезы, и она безудержно рыдала. Я знал, что ей не следует часто думать об этом из-за боли потери ребенка. Я посмотрел на нее, изучая ее маленькое тело, пока она плакала, и начал плакать. Однако я удержался от слез, время для этого будет позже. Пока Шеннон плакала ей в руки, я подошел и крепко обнял ее, на что она ответила взаимностью. Я понимал, насколько трудным будет для нее путь вперед, но знал, что мы могли бы пройти его вместе, если бы ее сердце того пожелало.

Я оставил ее там, на залитой солнцем кухне, ее крики заполняли пространство выложенной плиткой комнаты. Она поняла, что у меня есть работа, и утащила меня, отправив на холодный утренний воздух с легким поцелуем в щеку. Когда тепло разлилось по моей щеке и телу, я задумался о странности ситуации, в которой оказался, и почувствовал волну вины, охватившую мое тело.

Выйдя за дверь, я оглянулся через плечо на дом. Шеннон сидела, закрыв лицо руками, и рыдала. Не было никакой подготовки к тому, с чем мне еще предстояло столкнуться, к шагам, которые я предприму, чтобы отомстить за убийство ее мужа и моего друга. И хотя в целом я был хреновым другом, я бы загладил свою вину, спася его племянницу. Мне пришлось.

Если бы я этого не сделал, я не знаю, что бы я с собой делал.

–

Я проехал на своей машине по жилой улице, ведущей к дому Ларкина, проверяя нумерацию каждого крыльца по мере продвижения вниз. Усыпанные росой лужайки ярко блестели в утреннем солнечном свете, и я вспомнил плачущую Шеннон. Мне было интересно, как у нее сейчас дела. Я покачала головой, упрекая себя за то, что отвлеклась. Мне нужно было сосредоточиться, сейчас больше, чем когда-либо. Я подавил все угрызения совести, которые испытывал, и продолжил, сравнивая домашние адреса с записанными в блокноте.

Когда я подъехал к старому бунгало с серой обшивкой и каменным фундаментом, я проверил позолоченный номер рядом с главным входом. Я вздохнул, когда понял, что номера совпадают с теми, что на улице, и понял, что нахожусь в правильном доме. Я протер усталые глаза, щелкнул дверными замками и вышел из машины на неухоженный тротуар, граничащий с дорогой.

В школе объявили ученикам день траура. Один, чтобы оплакивать смерть Роберта Фейлдинга, который умер в больнице накануне.

Мои ноги шаркали подо мной, когда я устало приближался к металлической сетчатой двери, которая служила барьером на пути к дому Ларкина Грейс. В школе объявили ученикам день траура. Один, чтобы оплакивать смерть Роберта Фейлдинга, который умер в больнице накануне. Нервозность пронзила мою грудь, но не из-за Ларкина, а из-за его матери Саманты.

До того, как мы с Эммой встретились, мы очень недолго встречались, но расстались довольно безобидно. Хотя я знал, что она все еще поддерживает меня. Она работала на заправке в ту ночь, когда мы с Эммой сожгли дом нашей семьи, и в некоторой степени знала о событиях, связанных с этим. Если бы она присутствовала, это был бы трудный разговор, но у Ларкина была информация, которой не было у меня. Что произошло в ту ночь, когда они туда пошли, почему Роберта выделили, и, возможно, он знал, что это за штука.

Я ступил на осыпающуюся цементную ступеньку и позвонил в дверь, надеясь, что Ларкин ответит. К моему облегчению, дверь открыл усталый красноглазый жаворонок. Его глаза расширились, когда он увидел меня. Он быстро оглядел дорогу, затем схватил меня за руку и потащил внутрь. Его эксцентричное поведение беспокоило меня, но когда он закрыл дверь в свой дом, я вздохнул с облегчением. Не было никаких признаков того, что его мать была дома.

–

Ларкин провел меня в гостиную, я заметил, как его ноги медленно скользят по деревянному полу, и сомневался, что он спал. Я огляделся и оглядел окрестности. По большому потертому и потрескавшемуся кожаному дивану и соответствующему двухместному дивану я мог сказать, что этой комнатой либо часто пользовались, либо о своей мебели не особо заботились. Возможно, смесь того и другого. На твердой древесине было несколько выбоин, несомненно, от движущихся предметов.

Я перевел взгляд на большой телевизор-проектор, стоявший под углом в углу, старой модели. Осматривая стол, пустые кружки и разбросанный мусор, я мог представить себе Ларкина и его группу друзей, бездельничающих здесь, наслаждающихся вечерним кино или говорящих о своих амбициях. Мне было его жаль, он так много потерял за последний месяц.

Я посмотрел на Ларкина и увидел, что он трезво улыбается мне: «Присаживайтесь, детектив».

Я улыбнулся и сделал, как он просил: "Я не детектив, просто частный детектив. У меня мало юридических полномочий".

Ларкин понимающе кивнул, прежде чем застенчиво плюхнуться на диванчик, стоявший перпендикулярно мне. Он поднял руки и потер глаза, словно пытаясь стереть усталость. Через некоторое время он наконец остановился и вздохнул; в смятении глядя в пол.

Я начал: «Как дела?»

Он поднял глаза и встретился со мной взглядом: "Ладно, ладно, это ложь. Я не спал. Я не могу". Он нервно отвел глаза.

Я вложил в свой голос как можно больше беспокойства: «Почему ты не можешь спать?»

Выражение его лица напряглось, и он бросил беглый взгляд в угол комнаты: «Я не знаю, чувак, я просто не могу. Может быть, это погода или что-то в этом роде».

Я не верил в это: «Значит, это не имеет никакого отношения к тому, что вы видели в старом поместье?»

Его глаза расширились, а рот открылся, когда страх охватил его тело, но он попытался отыграться: "Ч-что ты имеешь в виду? Видел? Ч-мы ничего там не видели. Мы просто..."

Я перебил его: "Слушай, малыш, у меня сейчас нет ни времени, ни терпения возиться, мой друг умер прошлой ночью прямо у меня на глазах, и твой тоже, в этом городе все будет дерьмово, и я почему-то думаю, что смогу это остановить. Что случилось в этом чертовом поместье?"

Глаза Ларкина расширились, а челюсть сжалась: «Хорошо, сэр, я вам скажу…»

–

Рассказ Ларкина начался с того места, на котором Зак закончил накануне, но там, где Зак сказал мне, что они просто легли спать, он рассказал мне, что они прошли по улице еще на несколько кварталов и поднялись на холм, на котором стояло поместье. Он объяснил, что в лунном свете оно вызывает зловещее ощущение, как будто сам воздух вырвется наружу и выбьет вашу душу из тела.

Он извинился за формулировку, но его точка зрения была ясна. У них возникло убийственное намерение, которое не хотело причинить им ничего, кроме вреда. Однако они продолжили, подстрекаемые негласным давлением со стороны сверстников. Никто не хотел подводить других. Хотя, бродя по руинам, они наткнулись на небольшую пещеру, которая обозначала вход в подвал. Ларкин находился в другой части дома и не слышал, как они кричали, когда нашли его, поэтому он продолжал искать, изучая почтовый ящик и небольшой дневник, который он нашел среди обломков. Когда я спросил его о дневнике, он просто покачал головой, сказав, что не может его открыть, так как на нем стоит замок. Кто, черт возьми, запирает дневник?

Именно тогда он услышал первый голос, доносившийся с другой стороны старого полуразрушенного строения. Он сунул дневник в карман и пошел по упавшим балкам и кучам пепла. Добравшись до другого конца, он увидел, как четверо его друзей вытаскивают из ямы доски и другие части сломанной конструкции. Они остановились, когда он подошел, и посмотрели на него: "Что ты смотришь? Тащи свою задницу сюда и помоги".

Он начал помогать им убрать оставшиеся обломки, и хотя они колебались, когда увидели темно-серые цементные ступени, ведущие вниз, вскоре они обнаружили, что спускаются в чернильную черноту внизу.

–

Достигнув подножия лестницы, они оказались в большой бетонной комнате, погруженной во тьму. Ной был первым, кто достал телефон и включил фонарик, освещая окрестности тусклым светом. Они освещали простор комнаты, недоумевая, как эта конструкция могла остаться нетронутой, в то время как над ней горел мир.

Они искали то, что, как объяснил Ларкин, не могло занять меньше получаса, обшаривая стены и пол в поисках всего, что могло бы стать интригующей историей, которую можно было бы рассказать своим сверстникам. Это все, что им было нужно, хотя, когда они подошли к комнате, заваленной обломками, они получили больше, чем рассчитывали.

Они потратили некоторое время, разбирая завалы перед дверным проемом, их опьяненные умы не обращали внимания на степень опасности, в которой они находились. Их не заботило, что одно неверное движение может привести к обрушению крыши им на головы. Нет, их ждало приключение, и они стремились пожинать плоды своего труда и найти что-то, о чем стоит либо рассказать другим, либо продать за денежную выгоду.

Когда они убрали последнюю часть обломков, загораживавших дверь, их всех отбросило назад. Ларкин объяснил, что они с Заком были ближе всего к двери, когда это произошло, и казалось, что близость объясняла расстояние, на которое их отбросили. Двое из них были отброшены к стене в противоположном конце комнаты, Трикс отброшено в середину, но Ной и Роберт остались относительно близко к двери.

Хотя Ларкин потерял сознание после удара о стену, он рассказал, что проснулся от самого леденящего кровь крика, который он когда-либо слышал в своей жизни. Это был крик чистого ужаса, который исходил из глубины живота Роберта и потряс его до глубины души. Излишне говорить, что хотя все они были дезориентированы, им удалось подняться на ноги и сократить расстояние до двери. То, что они увидели, преследовало их.

Это было гуманоидное существо примерно семи футов ростом с бледно-серой кожей. Кожа блестела в тусклом свете неуклюжих телефонов, словно была покрыта влажной пленкой. Черты его лица были невзрачными и гладкими, как будто кто-то начал создавать лицо, но остановился, когда понял, что рот стал слишком большим. Я вздрогнула, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

Затем он описал, как длинные руки заканчивались огромными тонкими кистями с когтистыми пальцами на концах, каждая из которых, казалось, имела остроту лезвия бритвы. Группа не теряла времени даром.

–

"Существо было медлительным, - продолжал он, его голос дрожал, когда он рассказывал об их последних моментах в подвале поместья. - Я не знаю, почему именно, может быть, мы разбудили его, а оно все еще частично спало - у меня иногда такое случается, понимаешь? Моя мама говорит, что я получил это от отца, но я думаю, что это просто то, через что ребята проходят..."

— Ларкин, — вмешался я.

"Правильно, извини. В любом случае, мы выбежали из подвала быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Ной вышел первым, за ним следовали Роберт, Трикс, Зак, а затем я был последним. Мы схватили часть мусора и начали складывать его обратно у входа в подвал. Мы не знали, что, черт возьми, это была за штука, но мы решили, что не можем выпустить ее на Маграта". Он сделал паузу с задумчивым выражением на лице: «Хотя я думаю, что мы это сделали, не так ли?»

Он посмотрел вниз, на свои ноги, и на его лице промелькнуло грустное выражение. Я отругал себя; этот ребенок все еще скорбел, и я просил его пережить, вероятно, одну из самых ужасных ночей в его жизни. Тот, который, несомненно, сформировал бы того самого человека, которым он станет. Он снова посмотрел на меня, и я почувствовал жалость, но не к нему, а к себе. Конечно, он видел кое-что страшное, но когда я был в его возрасте, мне оставалось всего пару лет до убийства собственного отца. Я жил в кошмаре, он только что увидел его.

Я взял себя в руки: "Что ты видел, - паника мелькнула в его глазах, - ты осматривал всю комнату, когда впустил меня, ты огляделся вокруг, как сумасшедший. Что это?"

Он начал было говорить, но остановился и вздохнул. — Обещаешь не думать, что я сумасшедший?

Я кивнул: «Да, как я мог списать тебя со счетов в этот момент, я тоже эту чертову штуку видел».

Он понимающе улыбнулся: "Ну ладно. Я вижу это повсюду. Вот почему я не спал. Как только я закрываю глаза, я чувствую его дыхание на своем лице. Оно прогорклое, пахнет гниющим мясом - например, когда ты слишком долго оставишь говяжий фарш и забудешь его приготовить? Я так часто делаю, моя мама, она ненавидит, когда я это делаю, говорит, что мы были..."

Я усмехнулся: «Ты снова замолкаешь, малыш, останься со мной».

Он вздохнул: "Извини, мне трудно сосредоточиться. Недостаток сна не помогает. В любом случае, я видел это повсюду. Оно приближалось, я знаю, что оно скоро заберет меня, так же, как это забрало маму Ноя, и так же, как забрало твою девушку".

Я побледнел: «Что ты сказал?»

Он выглядел смущенным: "Я сказал, что оно приближается, интересно, что это значит, это пугает меня до чертиков. О, кстати, детектив, я забыл ваше имя, как это было?"

Я провел рукой по лицу. Должно быть, я ослышался в первый раз. Думаю, я тоже не слишком хорошо спал: "Я не детектив, я просто частный сыщик. Меня зовут Джек Льюис".

Он улыбнулся и повел меня к двери, пока я обувалась, он спросил: «Вы знаете Марту Льюис?»

У меня кровь похолодела: «А, да, почему?»

Он сделал паузу и склонил голову: «Всего одну секунду». Он повернулся и пошел в другую комнату и вернулся с тяжелой кожаной книгой с маленьким висячим замком.

Он передал это мне: «А, спасибо?»

Он усмехнулся: «Это тот, который я нашел в поместье. Я решил, что если ты разбираешься в вещах, он должен быть у тебя».

Я нахмурился и сунул книгу в карман куртки: «Спасибо, малыш, но мне пора идти».

Когда я вышел за дверь, он вздохнул: "Мне приснился странный сон о женщине по имени Марта Льюис. Хотя это было несколько недель назад, я впервые заснул после того, как мы покинули это проклятое поместье - кстати, у тебя та же фамилия, что и у поместья, разве это не совпадение? Знаешь, моя мама говорит, что совпадений не бывает, она говорит: "Это не совпадение, что солнце заставляет цветы цвести, а холод заставляет падать снег, почему что-то еще отличается?" - пожал плечами: - Мой отец говорит, что в женских сказках есть что-то такое в этих цветах...

Когда он замолчал, я попрощался с ним, пошел по цементной дорожке обратно к своей дерьмовой машине. Сев за руль, я наконец позволил себе вздохнуть. Ларкин помог мне больше, чем он думал, и когда я помахал ему рукой, пока он стоял на крыльце, я заметил, что он смотрит на что-то позади меня.

Я скользнул первым и вылетел оттуда, оставив ребенка позади. Я знал Марту Льюис, и она была хитрой женщиной. Умный, деловой человек, но при этом имел золотое сердце. У нее в городе был цветочный магазин, так что в следующий раз я пойду именно туда, как бы неохотно это ни было. Пришло время увидеть мою мать.

–

Когда я ехал по ухоженной дороге к рыночной дороге Маграта, я вытащил журнал из кармана. Я не сводил глаз с дороги передо мной – в наши дни нельзя быть слишком осторожным. Я остановился, вынимая из куртки оставшееся содержимое — никотин моего хорошего друга.

Я припарковал машину и вышел из машины, давая ей поработать на холостом ходу, пока я получу лекарство. Я зажег зажигалку и зажег дым с первой попытки, улыбаясь той маленькой вещице, которая мне подошла. Я глубоко вдохнул, позволяя дыму заполнить пространство в моих легких, напряжение уменьшилось, пока я сдерживал его. Я улыбнулся и выдохнул, наблюдая, как дым кружится, вырываясь из моего рта.

Я снова вдохнул, борясь с нарастающим кашлем. Я выдохнул и выпустил в воздух несколько колец. Я смотрел, как они плывут в черные облака над головой. Я повернулся и заглянул в свою машину, глядя на блокнот, который теперь лежал на пассажирском сиденье. С любопытством я открыл дверь и сдернул его с сиденья, ощущая его вес. Я перевернул его на крышку и замер.

На обложке, втиснутой в кожу изящным каллиграфическим шрифтом, была написана простая фраза.

Джеку Льюису, любимый папа

–

–

Чертов запертый журнал задержался в моей памяти еще долго после того, как я докурил оставшуюся пачку, после того, как снова сел за руль и даже после того, как выкатился на рыночную дорогу, которая находилась в центре Маграта. Вокруг этой чертовой книги внутри меня кипела смесь чувств.

Страх был самым заметным, я боялся, что это могло быть что угодно, начиная с последней оскорбительной посылки моего давно умершего отца. Что-то, что он написал заранее, чтобы травмировать меня из могилы или пробудить старые воспоминания об избиениях и тех ночах, когда я плакала перед сном, задаваясь вопросом, почему я больше не достаточно хороша.

Надежда была вторым по значимости чувством. Ибо в глубине моего сердца я надеялся, что все еще осталось какое-то подобие того человека, которым он был до того, как стал жестоким, до того, как стена моего дома превратилась в решетку тюремной камеры. Задолго до той ночи, когда я туго обмотал ремень вокруг его мускулистой шеи и тянул до тех пор, пока его лицо не побагровело, а глаза не угрожали лопнуть.

Я надеялась, что слова, содержащиеся в дневнике, были не словами еде, к которым я привык, а словами любви, давно забытой, из тех времен, когда мы еще были семьей. Из того времени, когда я был счастлив вернуться домой, зная, что буду крепко в объятиях своих любящих матери и отца. Те дни были лучше, и я без слов надеялся, что внутри есть что-то, что может пробудить эти воспоминания, а не воспоминания об адском пейзаже, который я сжег дотла десять лет назад.

В-третьих, каждый раз, когда я смотрел на каллиграфию, выгравированную на коже, меня охватывало чувство удивления. Эта формулировка вызвала во мне безусловную любовь, которую я все еще испытываю к нему, даже спустя все эти годы. Описать это было невозможно. Я начал презирать этого человека, бояться его, обижаться на него, черт возьми, это я убил его. И все же, как ребенок, смотрящий в окно и ожидающий отца, который никогда не вернется домой. Я питал эту надежду, это удивление и страх, что в книге найдутся слова, которые отпустят ему его грехи. Я жаждала его похвалы, признания человека, который украл у меня моего ребенка. Меня от этого тошнило.

Однако, чтобы узнать, в какую сторону наклонена книга, мне понадобится ключ. Ибо у меня не было никакого желания портить книгу каким-либо образом. Если это будет последнее признание в любви жестокого отца, я бы хотел, чтобы книга сохранилась, чтобы он помнился таким, каким он был, а не тем, кем он стал. Слеза скатилась по моей щеке, когда я размышлял о лучших днях в Маграте, времени, когда жизнь казалась полной чудес и блаженства, а не отчаяния.

Я продолжил идти по рыночной дороге в поисках знакомой золотой надписи давно забытого фрагмента другого времени. Приближаясь, я переключился на пониженную передачу и припарковался параллельно обочине, когда подъехал к цветочному магазину моей матери.

–

Слова были украшены сусальным золотом — маленьким символом богатства, лежащего в основе магазина. Установлен на мемориальной доске из обработанного погодой красного дерева и прикреплен к зданию с того дня, как она его построила, более тринадцати лет назад. Хотя витрина рядом с ним была пуста – большие черные шторы плотно закрывали передние окна – она мало отвлекала взгляд, поскольку его естественным образом привлекали эти блестящие золотые буквы;

ЦВЕТОЧНЫЙ БУТИК Льюиса

Я боялся этого момента. Точно так же боишься увидеть своего возлюбленного после ссоры, когда знаешь, что был неправ. И будь я проклят, если не ошибся. Черт, я, наверное, все равно проклят. Я вышел из машины на трясущиеся ноги и ступни, которые грозили сломаться под тяжестью моей вины.

Каждый неуверенный шаг, казалось, занимал тысячелетия, время, казалось, шло так медленно, а мое сердце так быстро. Когда я приблизился к стеклянному входу, я почувствовал, что мои ладони стали скользкими от пота, а во рту пересохло, внутри меня нахлынула конфронтационная тревога, и я уже собирался развернуться и бежать. Если бы только Дом был здесь. Он говорил что-нибудь остроумное, что-то, что снимало бы раздражение и позволяло мне с легкостью двигаться вперед. Я почувствовал, как мое сердце упало, когда я снова посмотрел на пустое пассажирское сиденье моей машины, где мы сидели и разговаривали не более двадцати четырех часов назад. Я скучаю по тебе, чувак.

Я вздохнул, когда снова появилась слишком знакомая влажность. Я сделал последний шаг к двери и открыл ее. Мой нос мгновенно переполнился запахом экзотической флоры. Колокольчик над дверью зазвенел, хотя я почти не заметил этого, учитывая приятное воздействие на мою обонятельную систему.

Из-за спины послышался знакомый голос: «Я сейчас буду там, просто буду ухаживать за бромелиями».

Я улыбнулась, мой разум был наполнен воспоминаниями о воскресном утреннем хлебе с корицей и ежемесячных семейных пикниках. Мой желудок танцевал, когда я вспоминала ночные истории и песни из своего детства. Голос нес с собой воспоминания не только о времени, когда все было лучше, но и о времени, задолго до того, как моя невиновность была разрушена. Думаю, ты никогда не забудешь звук голоса своей матери.

Она вышла из дверного проема в задней части магазина и тут же остановилась, поднеся руку ко рту и подавив удивленный крик. Мы начали идти навстречу друг другу, когда она нерешительно подняла руку перед собой, как будто хотела прикоснуться ко мне, но в последнюю секунду отступила, как будто боялась, что я ненастоящий.

«Джек?»

«Привет, мама».

Вся нерешительность исчезла, когда я ответил на ее простой вопрос о моем имени и обнаружил себя крепко зажатым в медвежьих объятиях. Я улыбнулась, отступив назад, и со смехом ответила на ее объятия.

Она отстранилась и изучала меня, словно оценивая мой рост, оценивая, вырос ли я в мужчину или остался мальчиком за последние десять лет. Я искренне надеялся, что это первое. Я старательно запомнил ее новый облик.

Она заметно постарела с тех пор, как я видел ее в последний раз; ее когда-то яркие каштановые волосы теперь были с проседью, которая грозила полностью вытеснить все остальные цвета. Ее глаза, хотя еще достаточно острые, чтобы резать стекло, смягчились по краям из-за бессонных мешков и усталых морщин. Ее некогда выдающаяся фигура похудела, признаки заботы о себе истощились с потерей семьи. Моя улыбка дрогнула, и я знал, что она это заметила.

Она нежно положила руки мне на щеки: «Сынок, я так рада, что ты вернулся домой».

Зная, что любая ложь будет мгновенно раскрыта, я сказал ей правду: "Честно говоря, мама, я не так рад быть дома. Маграт сильно изменился с тех пор, как я уехал, и я не уверен, что это к лучшему".

Она понимающе кивнула: «Хорошо, все изменилось, это определенно один из способов выразить это». Она задумалась: "Джек, я искренне рада тебя видеть, хотя знаю, что ты бы не вернулся, если бы в этом не было абсолютной необходимости. Я думаю, нам нужно о многом поговорить"

–

Моя мать улыбнулась через плечо, проводя меня через заднюю часть магазина: «Вы наверняка заметили, что магазин по соседству был закрыт, когда вы вошли?»

Я нахмурился, но кивнул: "Да, там были большие черные шторы, которые закрывали любую видимость в магазине снаружи. Почему? Они были твоими друзьями?"

Она остановилась у двери: "Боюсь, ничего подобного, я почти не разговаривала с ними за все время, пока они там работали. Я уверена, вы уже знаете, что вашему отцу принадлежала большая часть собственности здесь, в Маграте. Ну, не он, скажем так, но они принадлежали имени Льюиса. Простая тактика, использованная вашим покойным дедушкой, как метод отстранения себя от владения недвижимостью, если на него подадут в суд. Он был... интересным персонажем. Когда ваш отец умер, я стал единственным смотритель поместья и выселила владельца соседнего магазина, — на ее лице отразилось легкое раскаяние, — я дала им большую сумму денег, чтобы помочь им переехать, но, учитывая… состояние вашего отца, я знала, что должна что-то сделать.

Она сделала паузу для драматического эффекта и распахнула дверь, за которой оказалось большое меблированное помещение. Открытая концепция была доведена до крайности, без стен между «комнатами» внутри. Я заметил большие черные шторы, свисающие со стен на дальней стороне, и понял, что она имела в виду. Она переоборудовала магазин по соседству, превратив его в жилое помещение, подходящее для одного человека. Хотя она была значительно скромнее, чем наша жизнь в поместье, она, похоже, приспособила это пространство к своим интересам.

Вдоль одной стены было море ярких цветов, некоторые из которых я никогда раньше не видел, и в них смешались несколько видов трав и специй. Растения были здоровыми, и было видно, что их очень любили. Пышные лепестки и листья почти светились в бледном дневном свете, проникавшем сквозь маленькие щели между шторами, придавая им ощущение потустороннего мира.

Я застыл на растениях, но в конце концов оторвал от них взгляд и пробежал глазами по другой стене. Сначала я был застигнут врасплох: никогда раньше я не видел такого количества книг в чьем-то доме. Их были сотни, если не тысячи, каждый из которых был намеренно помещен на книжные полки вдоль стены.

Возраст книг, казалось, сильно различался. От древнего до новенького, с моей позиции я не смог разобрать ни одного названия. Я нахмурилась, осматривая полки, я не знала, зачем моей матери столько книг. Чему она пыталась научиться?

Она поймала мой любопытный взгляд: «Я знаю, здесь много книг, мне потребовалось время, чтобы собрать их все здесь». Она сделала паузу: "Я... э-э... я не покидала это место чуть больше года. Мистер Фергюсон доставляет все продукты, а книги доставляет Фиона Хаггард".

Я с сомнением поднял бровь: «Библиотекарь?»

Моя мать усмехнулась: «Да, но она нечто большее».

Я в недоумении посмотрел ей в глаза. Без дальнейшей поддержки она начала рассказывать о событиях, произошедших за последнее десятилетие, в тех областях, которые Дом не затронул накануне.

–

После того, как она разрешила внутренние проблемы с полицейским управлением, она продолжила следить за поведением. «У него есть… история», — заявила она, но отказалась от дальнейших подробностей. Тем временем она подружилась с библиотекарем, или, скорее, библиотекарь начал с ней разговаривать. Когда Фиона впервые пришла к ней, она рылась в Интернете на одном из устаревших компьютеров библиотеки.

«Вы Марта Льюис, верно?» Моя мать кивнула: «Мне очень жаль слышать о том, что случилось с вашим домом, я дружила с вашим мужем… до перемен».

Моя мать поначалу была застигнута врасплох, ее кожа покрылась ручейками пота, а мозг начал работать быстрее. Перемену, которую претерпел мой отец, она держала в тайне, в надежной семейной тайне, которая, как она предполагала, была похоронена вместе с ним в течение нескольких недель после моего отъезда. Она начала дрожать, глядя в тот день в понимающие глаза Фионы Хаггард в библиотеке, и когда нити судьбы переплелись и смешались, у нее сложились важнейшие отношения с Фионой Хаггард. Она узнала очень многое, не только о городе Маграт, но и о наследии родословной Льюисов и договоре, заключенном между двумя семьями.

Моя мать рассказала эту историю, хотя и заверила меня, что это сильно сокращенная версия.

–

Сначала она объяснила, что Маграт уже давно не в безопасности, хотя жители этого не признают. У города была темная история, более темная, чем все, что кто-либо действительно хотел знать. Эта история всегда передавалась внутри семьи Льюис и семьи Хаггард, и когда она вышла замуж за нее, ей предоставили доступ к информации, скрываемой от других жителей.

Она заметила мое замешательство, когда упомянула семью Хаггардов, и объяснила, что именно они владели библиотекой и управляли ею. По ее словам, они были так же богаты, как и семья Льюисов, правда, дело было не в денежном, а в интеллектуальном богатстве. Она никогда не была в потайных комнатах библиотеки, но объяснила, что многие книги, которые теперь стояли на ее полках, были взяты оттуда. Она добавила голосом, полным печали, что мой отец объяснил, что под библиотекой лежат тома за томами оккультных книг и фолиантов, которые не видели дневного света на протяжении многих поколений.

Между предложениями она отпила кофе и извинилась за всю путаницу, которую это вызвало. Никакой херни, оккультные книги? Древние тома? Она улыбнулась и начала рассказывать мне правдивую историю основания Маграта, историю о том, как две семьи объединились, чтобы подчинить себе то, что они нашли почти триста лет назад.

–

Моя мать объяснила, что в конце 1600-х годов группа из сотни семей приехала на Средний Запад; стремящиеся создать новое поселение, в котором они смогут вырастить своих детей и повысить собственное благосостояние. Из семей две пользовались большим уважением, чем большинство остальных, поскольку они доказали свой интеллект и полезность для экспедиции. Их фамилии были не кем иным, как Льюисом и Хаггардом. Они встретились во время путешествия на запад, и главы их семей — двое молодых и крепких мужчин по имени Натаниэль Льюис и Джеремия Хаггард — стали верными друзьями, сблизившимися, пока они шли по нетронутым землям Северной Америки.

Хотя они оба владели множеством инструментов, желанием Натаниэля Льюиса было стать землевладельцем и заняться созданием гордой и благоприятной среды, в которой поселенцы могли бы растить свои семьи. Иеремия, с другой стороны, стремился собрать всевозможные знания и научить молодежь следующих поколений для дальнейшего развития поселения – в своем стремлении к знаниям он выучил языки страны и провозгласил себя компетентным носителем устной традиции, которой придерживаются коренные жители континента. Желание улучшить положение своих собратьев – вот что стимулировало их дружбу и дало им импульс стать будущими основателями Маграта.

Однажды ночью, разбивая лагерь, они начали замечать на горизонте черные тучи. Их глаза расширились, когда они поняли, что направляются в свою сторону. Они укрылись в своих караванах и палатках, пока буря пронеслась над их временным лагерем. Когда они прижались друг к другу, изо всех сил пытаясь согреться, несмотря на теплую августовскую погоду, они начали слышать шум.

Шум не был похож ни на что, что они слышали раньше, и, несмотря на то, что они объясняли это просто ветром, они знали, что это было нечто совершенно другое. Звук доносился из холмов вдалеке; пронзительный визг, похожий на шум лошади, застрявшей в грязи. Я вызывал чувство крайнего ужаса у всех людей и животных в лагере. Дети кричали, лошади нервно метались, а несколько семей покончили с собой.

Она объяснила, что звуки не просто вызывали страх, это был страх.

Иеремия посвятил себя книгам, которые носил с собой на протяжении всего путешествия. Он пролистал страницы, но не нашел объяснения, какое животное могло издавать этот шум. Какое существо обладало легкими или голосовыми связками, необходимыми для того, чтобы издавать такой ужасный звук? Когда его труды оказались бесплодными, он не сдался, а вместо этого настоял на том, чтобы найти племя «индейцев», которое дало бы ему необходимые ответы. Однако ему придется терпеть бурю и пронзительный шум, продолжавшийся всю ночь.

–

На следующее утро численность лагеря поселенцев сократилась более чем вдвое. Несколько семей были найдены убитыми в своих палатках; внутренности разбросаны повсюду, обволакивая членов их семей, связанных связями плоти. Их останки были невероятно изуродованы, конечности сломаны в нескольких местах, головы проломлены, органы вырваны. Это было торжественное утро, отмеченное дождем, льющимся из черных облаков над головой, когда они хоронили своих павших братьев.

На следующее утро Иеремия и Натаниэль отправились в путь, уведя своих самых быстрых лошадей вдаль, где они заметили дым, поднимающийся в быстро рассеивающиеся облака после того, как были похоронены их мертвецы. Они оставили остальных своих скорбящих товарищей, сказав им продолжать путь, если они не вернутся в течение двух дней. Пока их лошади грохотали по нетронутой земле, их мысли были о том, чтобы исправить ситуацию, осудив какого-то адского зверя, изуродовавшего трупы их собратьев-поселенцев.

Когда они начали приближаться к дыму, поднимающемуся в небо, Иеремия начал перебирать различные языки коренных народов, которые он выучил за годы, проведенные в Новой Англии. Он часто бродил туда, где они прятались, опасаясь встретить ту же участь, что и их родственников под паломничеством много лет назад. Он изучил их языки, обычаи и традиции, поэтому, когда они подошли к окраине маленькой деревни, он полез в сумку и достал небольшой кожаный кисет с табаком.

Когда они прорвали периметр, им противостояли несколько представителей коренных народов, вооруженных копьями и кинжалами. Хотя Натаниэль защитно потянулся за своим кремневым пистолетом, Иеремия поднял руку, чтобы остановить его, он хотел попытаться поговорить с ними. Он не знал названия этого племени, но начал с разговора с ними на языке Массачусетта, на котором говорят несколько племен, живших в Новой Англии и ее окрестностях. К счастью, хотя его сломанный язык было трудно понять, часовые, похоже, узнали его, хотя сами на нем не говорили.

Как только они поняли, что Иеремия и Натаниэль не представляют никакой угрозы, они привели их в свою маленькую деревню и в центр, где пылал большой пожар. Круг коренных жителей окружил огненное пение, а несколько мужчин, одетых в полную церемониальную одежду, танцевали в такт барабанам. Хотя Натаниэль не проявил никакого интереса к празднику, Иеремию привлекла культура, свидетелем которой он никогда раньше не был.

Часовые настороженно смотрели на него, пока он соскользнул с лошади и начал приближаться к церемонии. Однако он не вмешался, а вместо этого сел на землю сразу за пределами круга и с изумлением наблюдал за чистыми эмоциями, излучаемыми людьми перед ним, когда они вкладывали всю свою сущность в каждый преднамеренный крик, барабанный бой и шаги. Он плакал одновременно с остальными, и когда церемония закончилась, к нему подошел пожилой мужчина в головном уборе из перьев и начал разговаривать. Очевидно, он знал язык Массачусетта.

Они обменялись словами, а затем пошли в большой вигвам, построенный недалеко от центра деревни, оставив Натаниэля ждать снаружи. Когда Иеремия узнал, что он является главой деревни, он подарил ему табак, который носил с собой с тех пор, как они покинули свое родное поселение около тридцати дней назад. Вождь любезно принял это, и они приступили к обмену любезностями.

Вождь был мудрее, чем самые смелые ожидания Иеремии, и его слова были пропитаны мудростью его культуры и передавались устно из поколения в поколение. Они вели светскую беседу, когда шеф сказал что-то, что в общих чертах переводится как «Вы пришли за информацией о криках, не так ли?»

Иеремию это застало врасплох, но он поклонился в знак признания: «Да, хотя откуда ты узнал?»

Вождь задумчиво постучал по мундштуку своей трубки: "Откуда солнце знает, что взойдет, или птица полетит на юг? Существуют силы, которые мы не можем постичь, ибо это знание богов. Я знал, что вы ищете знания по тому, как вы говорили на языке моих восточных братьев. Ваш народ мало заботится о тех, кого они раздавливают своим сапогом, но вы нашли время, чтобы узнать своего ближнего. Вы ищете знания не ради выгоды, а ради знания, поэтому вы пришли к единственному кто бы знал о силе, с которой ты сталкиваешься. Он глубоко вздохнул: "Это наш древний враг, хотя мои предки заключили с ним сделку некоторое время назад. Мы не нарушаем его охотничьи угодья, и он не мешает нашей повседневной жизни. Хотя иногда по ночам он приходит, когда голод становится ненасытным и забирает нашу слабость, сокращает нашу численность. Ваше присутствие беспокоило его, хотя я не привлекаю вас к ответственности, вы не знали".

Иеремия сидел задумчиво, пытаясь перевести и понять слова вождя: «Итак, есть ли способ остановить это?»

Вождь торжественно улыбнулся: "Прекратите, нет. Вы можете запечатать это, хотя только на короткое время; это может быть один цикл времен года, это могут быть тысячи циклов. Невозможно сказать наверняка".

Иеремия осторожно посмотрел на него: «Почему ты тогда не запечатал это?»

Вождь на мгновение отвернулся: "Мы не можем. С того момента, как мои предки заключили с ним словесный договор, наша судьба была предрешена. Разрыв контракта был бы первостепенным, если бы мы отказались войти в великий цикл. Мы были бы поглощены им, вынуждены прожить жизнь его глазами. Мы стали бы свидетелями того, как он истребляет наш народ и сотрет нас с матери-земли". он вздрогнул.

–

Моя мать продолжила: "Итак, в тот день он рассказал Иеремии обо всех тонкостях запечатывания зверя, который жил под Магратом на протяжении веков, и заставил его заключить с ним устный договор о том, чтобы он не писал и не записывал церемонию каким-либо образом. Таким образом, была создана устная традиция ее передачи. То, что передавалось из поколения в поколение семьи Льюиса и Хаггарда".

Мои глаза широко раскрылись, когда я посмотрел на мать: "И что случилось? Они это запечатали? Как они собирались это сделать?" Я хлопнула рукой по столу: «Мне нужно знать маму!»

Она отпрянула от моей внезапной вспышки, ее голос стал тихим, и я сразу же почувствовал себя виноватым: "Я не знаю Джека, я не из крови Хаггарда или Льюиса. То, что я тебе сказал, было всем, что было написано в книгах, которые ты заметил вдоль стены. После этого письменная традиция прекращается. Фиона не могла поделиться теми частями, которые я не знал, потому что она тоже была замужем. Хотя есть одна вещь, которую она сказала".

Все еще упрекая себя за то, что так быстро злюсь, мой голос прозвучал слабым голосом: «Надеюсь, это было что-то полезное, иначе все это бесполезно».

Взгляд моей матери ужесточился: "Она сказала, что тринадцать лет назад ее муж сказал что-то, что показалось ей странным. Это был зов во сне, о котором он до сих пор не знает, что проговорился".

Мое сердце забилось быстрее, это могло помочь: «Что это было?»

Она полезла в карман, достала маленький ключ-отмычку и протянула его мне: "Он крикнул: "НЕТ! Льюис, ты не можешь! Ты не можешь нарушить договор!"

Мои глаза расширились, когда я посмотрел на ключ, который теперь лежал у меня в ладони. Вот что содержится в книге. Мой отец это записал. Он позаботился о том, чтобы я это получил. Он знал, что я могу это остановить!

Я резко встала, извиняясь, так как уже направлялась к двери: "Спасибо, мама! Ты, возможно, только что спасла нас всех1"

–

Я побежал к своей дерьмовой машине, намереваясь разблокировать книгу и посмотреть, что внутри, и выяснить, как я могу это остановить. Однако прежде чем сесть в машину, я посмотрел на руины. Туда, куда мое будущее снова приведет меня.

Мое сердце замерло, когда я посмотрел на поместье. Ибо на вершине холма, где когда-то стояло поместье Льюиса, скрытое завесой темных облаков, оно наблюдало за мной, его широкий рот растянулся в зубастой ухмылке. Мой страх превратился в гнев, когда я увидел его ужасное лицо.

Дом, обещаю, твоя смерть не будет напрасной. Я убью этого сукиного сына.

–

–

Я сидел в машине и смотрел на книгу на коленях, страх бешено пронзал мое сердце; вызывая одышку. Я порылся в кармане и достал еще один дым. Через сколько из них я прошел за последние несколько дней? Я зажал желтый фильтр губами, вытащил зажигалку, дважды зажег ее, а затем в конце концов зажег раковую палочку. Пар наполнил мои легкие, и я почувствовал, как мои мышцы начали расслабляться, сердцебиение замедлялось, а разум концентрировался. У меня была работа, на карту были поставлены жизни людей, и мне предстояло разобраться с монстром, преследовавшим Маграта.

Я вытащил из кармана маленький ключ и осторожно вставил его в небольшой висячий замок на лицевой стороне кожаной книги. Я вдохнул еще одну порцию сигаретного дыма и стряхнул пепел с кончика. Я снова посмотрел на журнал, выдохнул и, наконец, медленно повернул замок, как будто одно маленькое неверное движение могло сломать его и сделать информацию внутри книги устаревшей. Я услышал небольшой щелчок, когда замок открылся. Я осторожно раздвинул замок и вытащил его из маленькой металлической петли, в которой он застрял. Я установил замок на пассажирском сиденье и сделал еще одну затяжку. Мой лоб покрылся потом. Голос Дома насмешливо заполнил мою голову: «Это всего лишь книга, Джек, ты боишься, что она тебя укусит или что-то в этом роде». Я усмехнулся и поднял крышку, не зная, чего ожидать внутри.

На первой странице тем же элегантным каллиграфическим шрифтом, который был вдавлен на переднюю часть, были написаны слова;

Джеку Льюису, любимый папа

Я бы хотел подарить вам мир, но вместо этого я дарую вам конец проклятию, ответственности и договору, заключенному нашими предками. Однажды ты поймешь.

Я закрыла крышку, и на глазах у меня навернулись слезы. Эти слова вызвали воспоминания о том, как мой отец преследовал меня по коридорам, пока мы играли в салки, наблюдал, как он выглядывал из-за дверей и под кроватями, пока он искал меня, пока мы играли в прятки. Когда мы шли в поход, мы наблюдали, как звезды усеивают небо над нами, мы втроем завернулись в большое одеяло на берегу реки, а пламя костра танцевало перед нашими глазами.

В этой книге собраны последние слова отца, которого я когда-то знал, того, кто любил меня всем, чем был до побоев, до слезных ночей и до дней, когда боль просто отказывалась угасать. Мои слезы текли по моему лицу, поскольку мое сердце тосковало по человеку, которого я знал, а не к тому, которого я убил. Я открыл книгу и перешел к следующей странице.

Джек,

Я уверен, что если вы читаете это, вы боитесь существа, которое обитает под домом. Я не осмеливаюсь записать его название на бумагу, поскольку имена обладают силой, а оно уже обладает огромной силой. Возможно, вы это уже знаете, возможно, мне удалось отразить это и рассказать вам на ночь сказку о храбром солдате, который сражался и выиграл войну, которая велась в его голове. Возможно, нет.

Скорее всего, если вы это читаете, у меня ничего не получилось, и нужно будет приводить в действие вспомогательный план. Мне нужно, чтобы вы знали: написав нижеследующее, я нарушу древний договор между нашей семьей и людьми племени, которое когда-то жило в нескольких сотнях миль к востоку отсюда. Хотя племя уже давно вымерло, и о пакте давно забыли все, кроме двоих; он остается таким же сильным, как и прежде.

7 октября 1679 года двое мужчин въехали в небольшую деревню, населенную племенем кротких, непонятых коренных жителей. Наши предки называли их индейцами. Хотя это не главное. Ваш предок, человек по имени Натиэль Льюис, приехал вместе с предком семьи Хаггард. Человек Хаггард, по имени Иеремия, был умнее всего, что наблюдалось в тот период времени, и сыграл ключевую роль в запечатывании существа, которое мы стали называть Серым Человеком.

Когда они вошли в деревню, он смог говорить на их языке и даже имел возможность поговорить с вождём в его собственном Ти-Пи. И только когда их разговор стал глубже, Натаниэлю разрешили войти. Иеремия рассказал ему об обычаях, которые следует использовать, и фактически стал переводчиком между двумя мужчинами. Они подробно говорили о важности правил, договоров и родословных, и мужчины пообещали никогда не записывать ритуал запечатывания каким-либо физическим способом. Если слова — это сила, то написанное слово всемогуще. Опять же, написав это, я нарушаю худшее табу, которое только можно себе представить. Но я чувствую, что это необходимо сделать.

Когда мужчины пришли к пониманию вождя, они попробовали трубку старейшин и таким образом скрепили свой договор с племенем на всю вечность. Только тогда им рассказали о ритуале запечатывания зверя и приказали устно передать свою историю из поколения в поколение, если ее когда-нибудь придется повторить. Таким образом, это было бременем нашей семьи на протяжении веков.

Я хочу добавить, что прежде чем записать ритуал, я должен прояснить несколько вещей, сынок, поскольку я понятия не имею, сколько времени у меня есть, прежде чем эффекты Серого Человека начнут проявляться или какими они будут. «Я думаю о контроле», — сообщил Иеремия Натаниэлю, что вождь упомянул, что если они нарушат договор, их душа будет в какой-то степени связана с этим существом, но только после резни. Моя теория состоит в том, что пока я жив, я бы не смотрел в глаза зверю, а он смотрел бы в мои. По этой причине я должен заранее извиниться.

Я знаю, что тебе всего пятнадцать, ты собираешься поступить в старшую школу, и ты без умолку говорил об этой девчонке Шеннон. Я думаю, у тебя будет все необходимое, чтобы пригласить ее на свидание, она станет хорошим дополнением к нашей семье. Когда-нибудь ты вырастешь прекрасным человеком, у тебя появится собственная семья, и, надеюсь, тебе никогда не придется иметь дело с наследием рода Льюисов.

Я люблю тебя, сынок, я просто хотел сказать тебе это, прежде чем разорвать договор, который наша семья держала на протяжении поколений.

На странице появилось мокрое пятно, затем еще одно и еще. Я осмотрелся вокруг, пытаясь найти источник внезапного дождя внутри моей машины. И только когда я встретился глазами с зеркалом заднего вида, я понял, что плачу. Текущие слезы не были слезами горя, но и не были счастливыми. Слёзы, которые пузырились, были слезами, которые появились, когда пришло осознание и изменилась ваша точка зрения. Такое случается, когда ты понимаешь, что обида, которую ты затаил в себе на протяжении многих лет, не только не стоила того, но и была утомительной. Слезы, которые текли, были слезами смирения. И они транслировались несколько минут, прежде чем я снова смог читать.

Я так и не узнал названия племени, которое помогло нам, хотя, полагаю, Натаниэлю пришлось бы выучить его, чтобы передать его. Я просмотрел карты, реестры и даже связался с отделом по делам коренных народов, чтобы попытаться узнать имя. Все это не принесло плодов. Я всегда получал простое «нет племени, населявшего эту землю, сэр» или «возможно, ваши предки ошиблись». Монстр в моем подвале рассказывает другую историю.

Натаниэль и Иеремия поехали в долину, где на следующее утро должен был быть основан Маграт, проведя ночь в состоянии медитации, сидя в луже родниковой воды, почти полностью насыщенной солью. Оно сушило их тела, привлекало «злых духов», о которых упомянул вождь. Как только это было сделано, им пришлось встретиться лицом к лицу и рассказать о своих грехах. Для них эта идея не была чем-то чуждым, поскольку, как и большинство поселенцев, они были набожными христианами и исповедовались дважды в неделю. Хотя вождь объяснил, что грехи внутри племени имеют разный смысл. Он просто сказал: «Расскажи обо всех случаях, когда у тебя были нечистые мысли», на что Натаниэль и Иеремия сразу подумали о ревности или мыслях о прелюбодеянии.

Когда его спросили, вождь пояснил: "Грехи, о которых вы говорите, - это грехи людей против людей. Вы должны заявить о грехах вашего народа против земли, против тех времен, когда вы нарушили цикл жизни и игнорировали животных. Все они имеют цель и жизненно важны для здоровья матери-земли, должны ли они действительно считаться меньшими, чем люди?"

Иеремия и Натаниэль сразу поняли. Те же самые социальные ограничения, наложенные на них, не распространялись на племя, которое до сих пор не имело контактов с европейцами. И так они признались главному из всех преступлений, которые их культура нанесла миру, описывая горнодобывающую и строительную Европу, пожары, войны и убийства животных. Глаза вождя расширились, пока он изучал их, его разум наполнился образами европейского мира.

Когда они закончили этап исповеди, он велел им встать и отвел их к лошадям, где их седельные сумки были наполнены различными травами. Он держал перед ними необычный лист и объяснил, что, когда они увидят Серого Человека, им придется его проглотить. Это смягчило бы эффект его крика, который на близком расстоянии в противном случае свел бы их с ума.

Также в их сумке были соль, паслен, длинный белый клинок и что-то, называемое «священной землей». По словам Иеремии, землю благословила знахарка, которая провела над ней отдельный ритуал, чтобы наполнить ее «духом земли». Да, для меня это тоже звучит безумно, но присутствие монстра в вашем подвале заставит вас поверить во что угодно. Я несколько раз спускался посмотреть на него; он лежит на куске земли, неподвижный, жутко выглядящий ублюдок.

Для проведения ритуала нужно было поместить паслен в соль с небольшим количеством священной земли. Когда существо проглотит его, оно станет слабым, и когда они прогонят существо через его грудь, а затем набьют отверстие священной землей и солью. Только тогда существо впадало в смерть, подобную сну. Натаниэль спросил Иеремию о клинке, который затем передал вопрос вождю. Он мрачно посмотрел на них.

Он позвал знахарку, чтобы она присоединилась к ним, и она, шаркая ногами, вышла из одного из «Ти-Пи», стоявшего на окраине деревни. Она выглядела слабой, и вскоре они поняли, почему. Ее левая рука отсутствовала ниже локтя, а культя была покрыта смесью мази и листьев, чтобы остановить кровотечение.

Вождь встретился с ними взглядом и сказал им: "Это ее благословенная кость, которая может изгнать зло из мира. Хотя Серый Человек слишком силен и вырос почти до божественного уровня. Это должно вывести его из строя, ослабить и позволить вам поместить его в стазис. Хотя, даже если бы он был слабым, этого клинка было бы недостаточно. Существо должно быть связано со смертным, чтобы его можно было полностью убить. Оно хочет быть человеком, ходить среди людей с фальшивой улыбкой на его лице и вызвать обломки от света. Он не может этого сделать, люди бегут. Я не скажу вам, как с ним связаться, потому что это глупо, и вы откажетесь от своей души и навсегда нарушите цикл.

С этими словами вождь ушел, вскоре к нему присоединилась знахарка, не оставив Натаниэлю и Иеремии иного выбора, кроме как отправиться в долину, где сейчас стоит Маграт. Последовавшая битва так и не была передана в память, хотя было сказано, что они оба чуть не погибли. Нафанаил построил свой дом на том месте, где его снесли, а Иеремия посвятил свою жизнь знанию. Несколько лет спустя они основали Маграт, и, наконец, в начале 1900-х годов он стал городом.

Сын. Мои исследования привели к этому, к тому моменту, когда я передам этот факел вам. Возможно, я смогу положить этому конец, но, увы, боюсь, что это не так. Я чувствую в глубине души тихий, наводящий на размышления голос древней силы. Я запру эту книгу и отдам ключ твоей матери. Тогда я боюсь, что у меня больше не останется сил сражаться с монстром. Прости, Джек, это не было моим намерением, но все зависит от тебя, мой мальчик.

Прежде чем я соскользну в пропасть, которая всегда будет оглядываться на меня, я должен дать немного отцовской мудрости;

Не игнорируйте тех, кто любит вас, потому что они определяют, кто мы есть. И хотя семья важна, ваши отношения с друзьями формируются по вашему выбору, не принимайте их как нечто само собой разумеющееся. Помни, твой папа всегда будет любить тебя, всегда будет заботиться о тебе. Я буду с вами, в этой книге и по духу.

Надеюсь, эти знания помогут.

Я люблю тебя,

Папа.

Я перевернул последнюю страницу, желая посмотреть, оставил ли он еще информацию, больше слов, за которые я мог бы зацепиться. Тем не менее, когда последняя страница завершила свой путь по всей длине книги, я заметил, что с последней подборкой страниц что-то не так. Они казались слишком жесткими для страниц, и когда я схватил следующую страницу, я понял, что она приклеена к следующей странице. Я аккуратно отделил страницу от следующей, стараясь не порвать ее.

Когда он подошел, за страницей обнаружилось вырезанное отверстие, в котором спряталось маленькое костяно-белое лезвие. Думаю, теперь у меня есть оружие.

Я положил книгу на пассажирское сиденье и осторожно провел кончиком пальца по белому лезвию, боясь сломать его. Это не выглядело так уж много; вся длина оружия составляла не более шести дюймов, причем рукоятка поддерживала как минимум два из них. Он выглядел так, будто был искусно вырезан, и по его длине тянулись выцветшие и потертые символы, как будто наделяющие его какой-то потусторонней силой. Я усмехнулся про себя: думаю, именно это они и должны делать. Наконец я положил его в свой перчаточный ящик на полку из коробок для сигарет, содержащихся внутри. Я закрыл ее и первым завел машину. Наконец-то пришло время встретиться лицом к лицу с мерзким существом, стоявшим на вершине идиллических руин, и отомстить не только Дому, но и Эмме, моему отцу и всем остальным, на кого оно претендовало на протяжении многих лет.

–

Я остановился рядом с брошенной машиной Дома. Я забыл, что оставил его там прошлой ночью, и меня пронзил укол вины, когда я вспомнил, как убежал в приступе страха. Я покачал головой и начал продвигаться к полуразрушенному строению.

Дождь прошлой ночью позволил большему количеству древесного угля просочиться в обгоревшие деревянные половицы конструкции, и когда я переступил через одну опорную балку, я увидел черные облака, возвращающиеся из-за горизонта. Этот ублюдок уже знает, что я здесь. Я улыбнулся и крепче сжал клинок, стремясь наконец закончить это и снова принести мир Маграту. У меня не было намерения пытаться запечатать его снова: либо он упадет этой ночью, либо я это сделаю.

Я приблизился к дыре, в которой вчера вечером оставил Дома, дыре с лестницей, которая спускалась во тьму и уходила далеко в пропасть, которая расширялась у меня на глазах. Я сглотнула, когда страх начал течь по моим венам, превращая мою теплую кожу в лед, а на лбу выступил холодный пот. Пути назад уже не было, как только я спустился по лестнице, и я это знал. Хотя чувство первобытного страха подкралось к моему позвоночнику, я мало думал о бегстве. Моя жизнь, мое наследие привели к этому моменту, и мне пришло время наконец положить этому конец, наконец избавить мир от существа, которое мучило так много людей до меня.

Я полез в задний карман и достал фонарик, который принес. Я включил его и ступил на первую ступеньку, затем на следующую, а затем на следующую. Моё сердце колотилось всё громче с каждым шагом, когда я приближался к подножию лестницы. Мой желудок начал ворочаться, угрожая вырвать то немногое, что я съел за последние несколько дней. Не было пути назад, не было пути назад…

«НЕТ ПУТИ НАЗАД»

Голос застал меня врасплох. Это было глубже, чем все, с чем я когда-либо сталкивался, и звучало так, будто оно доносилось из моей головы. Я прыгнул на боковую стену и в страхе оглянулся, желая увидеть, кто пробормотал слова, о которых я думал. Я глубоко вздохнул и взял себя в руки. Я снова начал спускаться по лестнице, опасаясь, какие еще методы он может использовать, чтобы заставить меня повернуться хвостом и бежать.

Но больше ничего не произошло, когда я наконец добрался до подножия лестницы и оказался в знакомой комнате. Большой бетонный ящик казался более устрашающим, чем в прошлый раз, когда я был здесь, и меня поразил запах гнили. Меня вырвало, но рвоты не было, поскольку я взял себя в руки. Я осветил землю фонариком, обнажив лужу запекшейся крови и внутренностей, оставшихся со вчерашней ночи.

Я посветил фонариком по комнате, желая увидеть, смогу ли я найти где-нибудь в комнате тело Дома, какие-нибудь следы Трикс или монстра, которого я рискнул там убить. Когда я ходил по комнате, осматривая стены и темные пятна, что-то легкое отскочило от моей ноги.

Мое сердце словно застряло в горле. Передо мной на полу, вытянутый, как будто показывая мне всю свою славу, лежал ремень, которым я убил своего отца. Черная кожа немного состарилась, но за ненадобностью сохранила ее в хорошем состоянии, хотя сажа покрыла ее тонким слоем. Я опустился на колени и поднял его, осматривая и трижды повернув в руках. Он наполнил меня какофонией эмоций, от ярости до печали, я осторожно положил его обратно на землю и вернулся к осмотру комнаты.

Я почувствовал, как внутри меня закипает ярость: "Что случилось, монстр? Слишком боишься встретиться со мной лицом к лицу?"

Я услышал глубокий вздох откуда-то в комнате, когда он заявил о своем присутствии, затем его голос прозвучал в моей голове: "О, Джек, твои насмешки на меня не подействуют. Ты жалкий смертный, а я бог. Я стою над вами, глупыми людьми, над самой тканью вашего существования. Я жил в этих землях на протяжении тысячелетий, но ваш вид, кажется, всегда думает, что имеет на это право. Мы были здесь дольше, вы называете нас "существами" или «монстры», вы пытаетесь пристыдить нас за то, что мы живем во тьме, за то, что пируем слабых. Сам ваш страх питает мою душу, — он сделал паузу, — и теперь ваш отец.

Я проворчал: «Где ты, черт возьми?»

Он продолжал, игнорируя мой вопрос: "Он здесь, он был здесь в течение многих лет, наблюдая, как я мучаю тебя, бью тебя. Его душа почти сломалась, когда я убил твоего сына и вырвал ее из живота этой девочки. Такие ничтожные вещи вы, люди, цепляетесь за других, потому что вы слишком слабы, чтобы стоять самостоятельно. Вы ничто, хуже, чем ничто. Ваши больные представления о размножении просто коренятся в желании быть похожими на нас, быть бессмертными по-своему, жалким образом. Нет неважно, я выпотрошу тебя, как твоего маленького друга, полицейского. Его душа тоже внутри меня, как и душа твоей девушки, как им должно быть больно знать, что ты трахнул его жену, не задумываясь.

Моя ярость кипела и выходила на поверхность, когда я сплюнул: «Меня здесь не судят, зверь, теперь приди и предстань перед судом, предстань передо мной и умри!»

Наконец, когда шум в моей голове утих и слух вернулся в норму, я услышал влажный шлепанье босых ног по земле. Окончательно. Я крепче сжал клинок и приготовился к бою: я убью этого демона, удалю его пятно с земли. Однако, когда шаги приблизились и я осветил приближающуюся фигуру, я быстро понял, что это было не существо, а что-то другое, кто-то другой.

Его голос раздался в последний раз: "У меня нет желания встречаться с тобой таким, какой я есть сейчас. Когда загорится свет, я отдохну, вернусь с наступлением темноты, и мы поговорим еще немного. А пока - утешительный приз".

Я бросился вперед, когда она приблизилась, засунув фонарик и нож за пояс, когда она начала раскачиваться. Я поймал ее как раз вовремя, когда она потеряла сознание прямо у меня на руках. Я поднял ее и вынес из подвала вверх по бетонной лестнице к дневному свету, где я смогу подтвердить свои подозрения.

Когда мы наконец достигли света, у меня подскочило сердце. Я выполнил по крайней мере одно обещание, данное Дому, я спас человека, из-за которого он накануне вечером безрассудно ворвался в подвал. Я посмотрел на ее изможденное лицо, озадаченный тем, что она так сильно похудела, учитывая, что пропала всего один день. Когда я убрал с ее лица каштановые волосы, Трикс Томпсон открыла глаза.

–

–

Гнев, страх, вина и гордость. Эти чувства текли по моим венам, распространялись по всему сердцу и захватили мое сердце, когда я перенес тело Трикс через сломанные колонны и груды обломков, усеявшие руины поместья. Меня охватил приступ кашля, когда сажа ударила мне в лицо и залила легкие. Я сжала Трикс крепче, опасаясь, что уроню ее на землю и доделаю то, что зверь не смог.

Мои мышцы напряглись от гнева, сжимаясь в ожидании драки, которая откладывается. Я был готов умереть, готов рискнуть всем ради какой-то смутной надежды, что смогу покончить со всем этим, что смогу избавить мир либо от монстра, либо от себя. Это был акт гордости, поступок, вызванный обещанием, данным другу. Обещание самому себе и обещание, которое я косвенно дал отцу.

Его багровое лицо затмило мое поле зрения, когда я сделал несколько оставшихся шагов до машины, знакомое чувство желчи возникло у меня в горле, и я изо всех сил пытался подавить его обратно. От моего прошлого некуда было бежать, ни сейчас, ни когда-либо снова. Я посмотрел на Трикс, которая лежала без сознания у меня на руках, ее хрупкая фигура безвольно прижималась к моему телу. Я бы покончил со всем этим, со всем, что мне нужно было сделать, но сначала мне нужно было спасти эту девушку.

Я осторожно открыл заднюю дверь своей машины и осторожно положил ее на сиденье. Она слегка застонала, когда ее плечо коснулось тканевой подушки, а затем успокоилась, когда ее тело опустилось на сиденье. Я закрыл дверь, подошел к водительской двери и забрался внутрь. Я не мог отвезти ее в больницу, нет, они задавали бы слишком много вопросов, которые неизбежно помешали бы мне вернуться в поместье с наступлением ночи. Да, это было эгоистично, но, глядя на свои побелевшие костяшки пальцев, сжимающие руль, я понял, что делаю это больше для себя, чем для кого-либо еще. У меня наконец-то появился шанс избавиться от демонов, которые преследовали меня с детства, и все это сводится к сегодняшнему вечеру.

Я вытащил нож из-за пояса и бросил его обратно в бардачок. Я взял фонарик и воткнул его в небольшой отсек для мусора возле двери. Выжав сцепление, я включил передачу и медленно поехал по дороге в самое сердце Маграта. Я не мог отвезти ее в больницу, но наверняка ее тетя согласилась бы позаботиться о ней какое-то время.

–

Когда я подъехал к дому Шеннон, меня встретило знакомое зрелище. Хотя я видел ее несколько дней назад, я не ожидал увидеть ее стоящей в дверях в розовом грязном платье и все такое. Она мрачно улыбнулась мне, ее покрытое грязью лицо потрескалось от напряжения. Я медленно вышел из машины, не сводя с нее глаз. Когда я подошел к ней, она подняла руку, чтобы остановить меня, и покачала головой, как будто предупреждая меня о том, что я найду внутри.

Я недоверчиво посмотрел на нее: «Я думал, ты не сможешь снова предстать передо мной, пока эта штука ходит здесь, в чем дело?»

Она проигнорировала мой вопрос, отвечая на загадочные сообщения, которые я ожидал: "Ты не внял моему предупреждению, Джек, теперь люди мертвы. Конечно, они бы в конечном итоге погибли, когда зверь набрал силу. Ты все же сделал все правильные шаги, тебе больно. Ты остановился, чтобы задаться вопросом, почему? Возможно, ты желаешь этого себе, ты существо самоудовлетворения, не так ли? Увы, прислушайся к моему предупреждению еще раз, Джек, покинь город, поверни и езжай, езжай, пока не кончишься дороги, пока асфальт не сломается под вашими шинами, и Маграт не станет ничем иным, как сноской в прошлом. Если вы войдете в этот дом, пути назад уже не будет.

Я вздохнул и стиснул зубы: "С того момента, как я ступил в этот город, дороги назад не было. Я бежал всю свою жизнь, я боялся всю свою жизнь. Пришло время мне перестать беспокоиться о своем собственном благополучии и поставить других на первое место. Ты мне больше не нужен, пожалуйста, найди свет и иди дальше. Ты свободен".

Выражение ее лица улучшилось, и грязь начала стекать с ее лица и одежды. Она улыбнулась первой настоящей улыбкой, которую я увидел на ее лице, когда она растворилась в теплом светящемся тумане, который кружился и сливался с полуденным ветерком. Я подошел к двери и собрался с духом: внутри было что-то, что, я знал, мне не понравится, но мне пришлось войти туда. Должен был знать.

–

Я вошел в небольшую прихожую дома и почувствовал слабый медный запах. Сначала я не мог его определить, хотя, пока я стоял в замешательстве, мой мозг начал обрабатывать информацию, которая текла через мои обонятельные нервы, и превращалась в какофонию информации, которая кружилась в моем сознании. Я вытащил ноги из обуви, продолжая обдумывать полученную информацию. Только когда я услышал небольшой всплеск воды, запах наконец уловился. Кровь.

Я бросился вверх по покрытой ковром горе на верхний этаж, каждый шаг, казалось, длился вечно. Я не мог двигаться достаточно быстро. Когда мое сердце колотилось, мой разум мчался, прокручивая сценарий за сценарием того, что ждало меня в ванной. Какие ужасы я бы нашел. Пожалуйста, Боже, пусть с Шеннон все будет в порядке. Наконец я добрался до двери и распахнул ее, мгновенно увидев зрелище, которое навсегда запечатлелось в моем мозгу. Я издал ужасный вздох.

Шеннон лежала в ванне, ее голова наклонилась вперед, едва высунувшись из воды. Ее запястье изящно свисало сбоку, через запястье проходило несколько красных линий, по которым текла кровь, капавшая на пол внизу. Я подбежал к ней, заметив покраснение воды, смешанной с кровью, свободно текущей из ее другого запястья.

Мой голос прозвучал дрожащим голосом: «О нет, Шеннон, нет, нет, нет».

Я полез в ванну и вытащил ее, крепко прижимая к своему телу. Ей было холодно, хотя я все еще мог слышать ее дыхание. Я быстро отнес ее в комнату, где положил на кровать, а затем побежал обратно в ванную, осторожно избегая лужи красной воды, образовавшейся на полу ванной. Я распахнул аптечку и обыскал три полки в поисках аптечки.

Не было ни одного. «Черт, черт, черт!»

Я схватился за стойку и ломал голову над очередной идеей, по прихоти я проверил под раковиной чистящие средства. Я вытащил несколько бутылочек с различными чистящими средствами и опрокинул их, пока копался в нишах шкафа. Наверняка что-то должно было быть.

Моя рука наткнулась на что-то металлическое, и я вытянул шею, чтобы заглянуть глубже внутрь. Мое сердце улеглось, когда я увидел небольшую белую металлическую коробочку с красным крестом на ней. Я быстро схватился за край и вытащил его, дважды нащупывая его, затем повернулся и побежал обратно в спальню.

Шеннон лежала обнаженная на одеялах, ее кровь просачивалась на ткань. Я проверил ее пульс. Оно было слабым, но все же присутствовало. Я быстро приступил к перевязке ее запястий, обернув каждое из них несколькими слоями марли, а затем плотно обмотав медицинской лентой. Хотя это была плохая работа, она остановила бы кровотечение, по крайней мере на мгновение.

Затем я побежал обратно в ванную и схватил полотенце, чтобы вытереть ее, тщательно следя за тем, чтобы на ней не осталось остатков кровавой воды. Когда она полностью высохла, я надел на нее немного пота Дома и поднял – я не мог о ней позаботиться, а поскольку Трикс все еще была в машине, нам нужно было ехать в больницу.

–

Надежно закрепив Шеннон на пассажирском сиденье, а Трикс все еще беспорядочно пристегнутую сзади, я выехал с подъездной дорожки и пошел по дороге в сторону больницы. Машина тряслась и тряслась, когда я проезжал через лежачие полицейские и красный свет, но меня это не волновало, мне нужно было как можно быстрее доставить девочек туда.

Мы подъехали к запасным дверям через десять минут после отъезда, затрачивая значительное время, несмотря на то, что проехали через весь город. Я выскользнул из-за руля и побежал через двойные двери в пустую сортировочную, где медсестра выглядела совершенно скучающей. Она подняла голову и была вынуждена скрыть свой энтузиазм, когда я ворвался с растерянным видом.

«Пожалуйста, мне нужна помощь».

Она кивнула и подняла трубку, произнеся приглушенный код, который не дошел до моих ушей. Через несколько мгновений в вестибюль вбежали еще несколько медсестер, выжидающе глядя на меня. Я повернулась и поманила их следовать за собой, побежав обратно к своей машине на стоянке снаружи. Я схватил Шеннон, пока двое медсестер вытащили Трикс с заднего сиденья и понесли ее внутрь. Мы быстро уложили их обоих на носилки, и пока я их регистрировал, медсестры начали тащить их в отделения неотложной помощи.

–

Я заполняла формы почти полчаса, беспокоясь о состоянии девочек. Когда я встал и отнес уже заполненные вступительные документы медсестре за столом. Она снова стала выглядеть скучающей и улыбнулась, когда я подошел и потянулся за бумагами. Надеюсь, я скоро их увижу.

Она посмотрела на формы и нахмурилась: "Внезапное истощение и попытка самоубийства? Э-э, как они оба оказались с вами..." ее глаза метнулись к простыне: "Мистер Льюис? Подождите, вы не один из Льюисов, не так ли?"

Я вздохнул: «С Джеком все в порядке, и, честно говоря, это очень длинная история, и я уверен, что ты в нее не поверишь». Я задумался на секунду, а затем добавил: "Трикс - племянница Шеннон, я вроде как друг семьи. Но я в Маграте, помогаю полицейскому управлению в текущем расследовании. Если нужно, вы можете им позвонить".

Она покачала головой: "Не нужно, я знаю Доминика, милый парень. Он сказал, что ты был в городе. Он зашел к другому во время обеда, чтобы навестить свою мать, у которой были проблемы с бедром и которую госпитализировали в ожидании замены, где он, кстати?"

Пытаясь скрыть выражение боли на лице: «К сожалению, я не имею права говорить».

В каком-то смысле это было отчасти правдой, и медсестра, казалось, поверила этому, вернувшись к простыням перед собой, нахмурив брови. Спасибо, что проложил путь, Дом. Я спросил, нужно ли от меня что-нибудь еще, на что она ответила «нет» и сообщила, когда мне разрешат с ними увидеться. Я вздохнул и вернулся к креслу, в котором заполнял формы. Возвращаясь мыслями к делу и предстоящей конфронтации с «Серым Человеком».

–

Прошло пару часов, прежде чем одна из медсестер, которые помогали доставить Шеннон и Трикс, вышла и подошла к медсестре по сортировке. Он наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Она кивнула, а затем посмотрела, как он уходит.

Она сложила вступительные документы в две соответствующие папки, затем встала и посмотрела на меня: «следуй за мной, я сейчас отведу тебя к ним».

Я последовал за ней через двери в отделение неотложной помощи, желая увидеть Шеннон и Трикс, но мой гнев задержался. Гнев направлен на то, что стало причиной всего этого. Злость на себя за то, что я не стал лучше, и я злился на мир за то, что он просто существует. Проходя через двойную распашную дверь, я проклял Бога, потому что, если такое существо существовало, то оно наверняка было не более чем ребенком с увеличительным стеклом, а мы - не чем иным, как муравьями.

–

Я последовал за медсестрой через открытое пространство к занавешенной зоне в дальнем конце палаты, встретив по пути мужчину в белом лабораторном халате. Я надеялся, пока медсестра не отдернула перед ними занавеску. Они оба все еще находились без сознания и были подключены к различным машинам. Я обмяк, затем подошел к Шеннон, которую накрыли толстым одеялом, чтобы регулировать температуру ее тела.

Из двери послышался голос, и я повернулась, чтобы увидеть мужчину в белом лабораторном халате: "Ей повезло, что ты нашел ее именно тогда. Если бы она потеряла еще больше крови, боюсь, она бы не выжила. Сейчас с ней все будет в порядке, мы устранили повреждения ее запястий, и я не сомневаюсь, что она полностью выздоровеет. Что касается другой..." он сделал паузу, как будто пытаясь найти правильные слова, "ну, я никогда не видел ничего подобного".

Он сократил расстояние между собой и Трикс и внимательно посмотрел на нее, сверяясь с планшетом, к которому был прикреплен ее файл. «Я думаю, что ваше описание было точным, «внезапное истощение», — он покачал головой, — «если бы она не дружила с моим сыном, я бы подумал, что она страдает какой-то формой расстройства пищевого поведения».

Я быстро просмотрел список друзей Трикса и начал замечать его сверхъестественное сходство со своим сыном: «Ваш сын — Захария?»

Он выглядел удивленным: "Да, я полагаю, это ты вчера допрашивал его в школе. Это как-то связано с состоянием Трикс? Как это произошло?"

Я не мог встретиться с ним взглядом. Любое объяснение, которое я дам, будет рассматриваться как часть моего погружения в безумие. Но в этот момент я сошел с ума? Я не мог быть. Нет, следственный процесс таков, что места для вымысла мало. Доказательства — это истина, истина — это факт. Если я схожу с ума, то что убило Дома. Что убило этих детей и похитило других? Убил Эмму.

Я поднял глаза и, наконец, встретил его взгляд: «Я не уверен, доктор, я просто нашел ее такой, когда проверял ее».

Он мрачно кивнул и записал что-то в ее досье, затем извинился, пробормотав что-то о «менее интересных пациентах, о которых нужно заботиться». Я смотрел, как он ушел, затем пододвинул стул для посетителей и сел между двумя кроватями. Взяв холодную, липкую руку Шеннон в правую руку, я почувствовал, как толстая повязка коснулась моего мизинца. Левой рукой я схватил тонкую, хрупкую руку Трикс, отметив ее сухость и сочувственно глядя на нее. Я мог только представить, через что ей пришлось пройти за последний день. Я почувствовал, как слеза течет из моего протока вниз к гребню подбородка. Вскоре к нему присоединились многие другие.

Я сидел и думал об этом деле, теряясь в механическом жужжании окружавших меня механизмов. Шли часы, и мой разум остановился на нескольких ключевых фактах. Как, черт возьми, я собираюсь сообщить об этом в полицейское управление, что я буду делать с пропавшими телами, что произойдет с городом, если мне не удастся уничтожить монстра, и единственный вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я обсуждал его с Домом два дня назад; кто позвал меня сюда, чтобы заняться этим делом?

–

Через некоторое время я проснулся, не зная, когда именно я заснул. Машины вокруг меня пищали и жужжали, отслеживая статус Шеннон и Трикс. Пока туман сна все еще затуманивал мой разум, я оглядел комнату, всматриваясь в них, в то время как их ритмичное дыхание поднимало и опускало их груди. Я скользнул взглядом по часам, висевшим на стене, и увидел, что уже почти полночь, затем посмотрел на голубую занавеску, которая отделяла небольшое пространство от остальной части палаты.

Мои глаза метнулись обратно к часам, дымка рассеялась из моего разума. Что? Время было 23:45. Была ночь. Время вернуться в поместье, время отомстить монстру, который преследовал Маграта и мою жизнь. Пришло время либо убить, либо быть убитым.

Я осторожно высвободил свои руки из рук Шеннон и Трикс и тихо поднялся на ноги. Мое дыхание участилось, адреналин хлынул по моим венам, и я изо всех сил старался сохранять спокойствие. Я проскользнул через щель между шторами и прошел через отделение неотложной помощи к выходу. Никто не остановил меня, когда я прошел мимо все еще очень скучающей медсестры и вышел в холодную, оживленную ночь. Я окинул взглядом парковку, на мгновение забыв, куда переместил свою машину. Когда мои глаза встретились, я быстро сосредоточился на нем, распахнул дверь и скользнул за руль. Пришло время наконец положить этому конец навсегда.

–

Во второй раз за день я остановился перед поместьем, рядом с машиной Дома. Я глубоко вздохнул и положил голову на руль, мысленно готовясь к тому, что должно было произойти дальше. Я полез в перчаточный ящик и достал нож, крепко сжав его рукоять, ощутив его вес, ощутив цель его создания и представив себе знахарку, которая пожертвовала своей рукой, чтобы помочь остановить этого демона. Я кивнул себе и вылез из машины, по дороге схватив с двери фонарик.

Я покатился по руинам тем же путем, по которому пошел ранее в тот день. Переступая через упавшие опорные балки и груды пепла, выстилающие маршрут. Меня охватил приступ нервного смеха, когда в голове промелькнула мысль: опасность пожара. Как только он прошел, я продолжил путь, освещая фонариком обугленные останки некогда гордого и престижного особняка, который я когда-то называл своим домом.

Страх достиг апогея, когда я подошел к дыре, ведущей в некогда потайной подвал. Я осмотрелся вокруг в поисках того, в чем, хотя и не был уверен. Я осторожно поставил одну ногу на ступеньку ниже, затем другую, и вскоре снова обнаружил, что спускаюсь по лестнице, ведущей в чернильную черноту, которая угрожала поглотить меня так же, как она поглотила Дома.

Воспоминания затопили мое зрение. Вспоминая, как я искал Эмму и нашел там внизу моего отца, угрожавшего убить ее, я вспомнил ремень, умоляющее выражение его лица, когда он изо всех сил пытался вдохнуть воздух. То, как его язык высовывался между пурпурными губами, как будто он искал жизнеспособный источник кислорода. Я вспомнил, как его глаза вылезли из орбит, когда я затягивал ремень.

Я покачал головой и продолжил спускаться по лестнице. Это бесит тебя, Джек, показывать тебе вещи. Наконец я без дальнейших помех добрался до низа и снова вошел в бетонную комнату. Я осветил свет вокруг, освещая стены и открытые дверные проемы. В одном дверном проеме лежала небольшая кучка обломков. Я начал двигаться к нему, вспоминая рассказ Ларкина о том, как они расчищали завалы от двери, из которой появилось это существо.

Когда я приблизился, его голос начал говорить у меня в голове: "Я видел, как ты страдаешь. Смотрел, как ты слепо бреешь по жизни, неподходящей для тебя. Наблюдал, как ты ночь за ночью напиваешься до сна без сновидений, куришь пачку за пачкой сигарет, зная, что в конечном итоге их будет недостаточно, чтобы снять остроту. Ты слабо борешься за жизнь, которой не хочешь жить, за друзей, о которых тебе наплевать. Так что давай, Джеки, позволь мне попробовать твой страх".

Он вышел из дверного проема, вытянув тонкую ногу над обломками. Ростом оно было не менее семи футов, и его склизкую серую плоть ничем не покрывалось. Его тело, хоть и антропоморфное по своей природе, было лишено всех человеческих черт. Между его палками, похожими на ноги, не было ни гениталий, ни сосков, усеивающих его плоское туловище. Под серой кожей текли тысячи тонких черных вен, которые текли вверх по телу и вниз по длинным рукам. Его руки были тонкими, а на кончиках каждого пальца находился длинный, похожий на лезвие коготь, мерцавший в бледном свете фонарика.

Я посмотрел на его лицо и почувствовал, как мое сердце колотилось, когда меня пронзил страх. Он был лысый, без торчащих по бокам ушей. Он посмотрел на меня обсидиановыми глазами и склонил голову так же, как когда убил Дома. Улыбка растянулась на его лице, обнажая острые зубы, которые казались слишком большими для его головы. Я открыл его рот и ахнул, когда его челюсть расшаталась, позволяя ему раздвинуть зубы.

Моя рука задрожала, отчего луч света покачнулся вдоль стены и по чертам существа. Я чувствовал, как моя другая рука дрожит, тряся нож, за который я все еще крепко держался. Я сглотнул, пытаясь обдумать свой следующий шаг. Я нашел зверя, но что было дальше? Я действовал с мыслью, что доберусь до этого и буду бороться с этим, но как бороться с таким? Оно выглядело объектом полного и абсолютного ужаса, но тем не менее стояло там так беспечно, насмехаясь надо мной одним своим присутствием, как бы говоря: «Я ужасен, и ты ничего не можешь с этим поделать».

Оно сделало шаг ко мне, и его голос прогремел у меня в голове: "Я был лучшего мнения о тебе, Джек, все твои предыдущие разговоры о том, чтобы покончить со мной, убить меня, избавить мир от меня, и все же ты ничего не можешь сделать, кроме как стоять и трястись. Удивительно, что ты не обоссался. Твой страх, твой пот, это восхитительно, теперь давай посмотрим, какая на вкус твоя кровь!"

Он замахнулся на меня когтистой рукой, и в последнюю секунду мое тело шевельнулось; мышцы напряглись и сжались так, что меня отбросило назад на пару футов. Он качался снова и снова, каждый раз мне едва удавалось увернуться, но казалось, что он всего лишь играет. Как можно противостоять чему-то подобному? Я отпрыгнул еще на несколько футов и поскользнулся, когда он снова замахнулся; мои ноги вылезают из-под меня.

Падая, я почувствовал, как его когтистая рука едва задела мой нос, когда я спустился на бетонный пол. Я сильно ударился о землю, но знал, что у меня нет времени сокрушаться о своей невнимательности или сосредоточиться на боли. Я бежал чисто инстинктивно и перекатился всего за несколько мгновений до того, как его коготь коснулся земли, где я лежал всего несколько минут назад. Когда я выбрался из рулона, фонарик проскользнул по земле и выругался, хотя, к счастью, он был направлен таким образом, чтобы осветить пространство передо мной.

Я посмотрел туда, куда он ударил, и мое сердце упало, когда я увидел глубокие выбоины в бетоне. Я не мог продолжать в том же духе, в конце концов мне повезет, или я стану небрежным, и все, что потребуется, — это один удар, чтобы прикончить меня. Для существа такой силы это было бы несложно. Я посмотрел на свою правую руку, где белый клинок оставался даже после стычки на земле. Существо остановилось, посмотрев на мою руку.

Фьюри повысил голос: «ГДЕ ТЫ ЭТО ВЗЯЛ?»

Он бросился ко мне с нечеловеческой скоростью. Я едва успел среагировать, я отступил в сторону и в последнюю секунду увернулся от вытянутой руки, вонзив лезвие глубоко в ткани его живота. Теплая кровь хлынула мне на руку, и я почувствовал облегчение, когда вытащил лезвие и нанес удар снова и снова.

А потом оно закричало.

Мир наклонился, и я обнаружил, что врезаюсь в землю, а мое видение наполнилось ужасающими сценами; как будто все ужасы мира внезапно одновременно решили вторгнуться в мой разум. Я видел резню миллионов коренных жителей, когда поселенцы пришли в Америку, я видел ужасы, когда их вешали и казнили во имя Бога и Королевы. Я видел, как сотни женщин, детей и стариков были убиты во имя завоевания. Я видел концентрационные лагеря времен Второй мировой войны, где тысячи людей добровольно входили в камеры под предлогом душа только для того, чтобы быть отравленными газом. Я видел, как тысячи людей работали до костей, выживая за счет «загадочного мяса» и грязи в поисках пропитания. Я видел ужасы серийных убийц и насильников, проявляющих свою волю к ничего не подозревающим и незаслуженным жертвам, о которых они заявляли.

Я катался по земле в позе эмбриона, а перед моими глазами проносились эпоха за эпохой жестокости и боли. Я чувствовал боль всех них, когда мое сердце колотилось и колотилось в груди, угрожая взорваться под огромным напряжением, оказываемым на него. Я боролся, поднося нож ближе к груди и крепко сжимая рукоять, прежде чем взять лезвие и прижать его к шее. Я просто хочу, чтобы это закончилось.

Однако когда лезвие вонзилось мне в шею, страх начал таять; Эффекты крика начали увядать и умирать. Я лежал и скулил на твердой земле подо мной. Я услышал шорох чего-то твердого по земле рядом со мной и, оглянувшись, увидел, как монстр поднимается на неустойчивые ноги.

Я протянул руку к ножу, стремясь схватить нож прежде, чем он сможет сориентироваться. Кончики моих пальцев задевают ручку, и я подушечками притянул ее ближе. Мои руки обхватили ручку и крепко сжали ее; чувствую уверенность теперь, когда я твердо держал его в своих руках. Я изо всех сил пытался встать на четвереньки, медленно поднимаясь, когда монстр начал успокаиваться. Он потянулся ко мне, и я ударил ножом вверх по его вытянутой руке.

Он обхватил кончиками пальцев край лезвия и вскрикнул от боли. Я попытался вытащить лезвие назад, когда оно схватило его и удерживало, несмотря на боль, которую оно причиняло. Боялся, что он нападет на меня другой рукой. Он сузил глаза, сильнее сжав лезвие. Я прикрыл глаза рукой, когда лезвие разбилось, вспыхнув ярким светом, окутавшим всю комнату.

Я убрала руку с глаз, не видя ничего, кроме черноты комнаты, пока мои глаза пытались приспособиться к внезапной темноте света. Я шарил по полу, надеясь найти что-нибудь, что-нибудь, чем можно было бы бороться с монстром. Мои глаза медленно начали привыкать к темноте, когда моя рука что-то коснулась. Я крепко схватил его и притянул ближе к себе; странно знакомая форма странным образом легла в мою руку. Когда мои глаза полностью привыкли к темноте вокруг меня, я посмотрел на предмет, который держал в руках, и мое сердце упало глубоко в грудь, а отвращение подступило к моему горлу, как желчь.

В моей руке, свернувшись, как кобра, ожидающая удара, был ремень моего отца.

Я протянул его между двумя руками и поднялся на ноги, чувствуя, как во мне поднимается чувство цели и намерения, подобного которому я никогда раньше не испытывал. Я посмотрел на тлеющее месиво, которым был «Серый Человек», и начал идти, мои шаги были трудными и медленными. Он наклонил ко мне голову и начал с трудом двигаться; ноги бьются об пол.

Я посмотрел туда, где были его руки, и почувствовал, как улыбка расплылась по моему лицу. Рука, которой он уничтожил клинок, представляла собой не что иное, как искалеченную массу сухожилий и черной крови. Он цеплялся за оставшийся обрубок единственной нитью плоти, которая грозила сломать его, даже если его осторожно спровоцировать. По бокам тела и лица были ожоговые раны. И когда я маневрировал за ним, он издал жалкую попытку закричать.

Я твердо поставил ногу на оставшуюся руку. Затем я наклонился и заправил ремень ему под подбородок, а затем один раз обернул его вокруг шеи, затягивая его на ходу. Я энергично выдвинул обе руки наружу, затягивая ремень, как петлю, на шее демона. Он изо всех сил пытался дышать, и я продолжал тянуть. Все туже и туже, когда он начал метаться. Не уступая ни шагу, его ноги выдвинулись вперед и дернулись, пытаясь сместить меня с моего положения. И все же я упорствовал.

После нескольких минут борьбы с ним он наконец замер; последние толчки пронзили его ноги, пока он лежал там. И все же я держал пояс, не желая отдавать этому существу хоть какое-то место, иначе оно останется живым. Мне показалось, что я стоял там целую вечность, когда почувствовал мягкую, теплую руку поверх моей.

Я поднял глаза и увидел лицо моего отца: "Все в порядке, Джек, ты освободил нас. Теперь ты можешь отпустить".

В шоке я уронил ремень и сделал шаг назад, недоверие пробежало по моему телу. Он не мог быть здесь: «Я – я – убил тебя».

Когда слезы наконец начали литься из моих глаз, он ответил: "Ты это сделал, спасибо. Мне хотелось бы иметь больше времени, Джек, больше времени, чтобы объяснить, больше времени, чтобы объяснить последствия твоих действий, но я не могу. Это место не место для мертвых, поэтому я должен покинуть тебя. Спасибо, что освободил меня, Джек, спасибо, что освободил всех нас".

Я посмотрел на лицо отца, когда он сделал шаг назад. Вернуться в толпу людей, которых я не смог спасти. Вернитесь в группу тех, кого я любил и потерял, рядом с Ноем Брэкманом, Робертом Фейлдингом и всеми остальными, чьи жизни были унесены за последнее десятилетие. Рядом с улыбающимися Домиником и Эммой, которые выглядели не так, будто питали ко мне какую-то ненависть, а словно благодарили меня за то, что я положил конец их страданиям. И когда я встретился взглядами с ними обоими, я почувствовал их непреодолимую любовь ко мне, когда они начали рассеиваться в воздухе темного подвала, озаряя его теплым сиянием своей привязанности.

Когда последние их частицы разлетелись в воздухе, как осенние листья, разбросанные по ветру, я услышал последние слова трех людей, которых мне очень хотелось держать рядом в последний раз.

«Я люблю тебя, Джек».

Таким образом, в ночь на 3 октября 2015 года чудовище, преследовавшее Маграта, было побеждено, а дорогие мне люди были освобождены.

–

Я ушел довольно много времени спустя; проведя пару часов на страже мертвого существа, лежащего передо мной; окутанный радостным оцепенением, подобного которому я раньше не знал.

Когда я ушел – будучи уверенным, что он не воскреснет из мертвых, чтобы мучить еще больше людей, я попрощался с воздухом подвала, прощаясь с теми, кого любил, и в последний раз поднимался по бетонной лестнице. Я вытащил из кармана пачку сигарет и зажег одну, но не из-за потребности в никотине внутри, а ради удовольствия от ощущения дыма, наполняющего мои легкие, не подозревая, что в последующие годы я несколько раз попытаюсь избавиться от этой привычки, пытаясь избавиться от нее так же, как я избавлялся от алкоголя.

В ту ночь я проехал через центр Маграта, по хорошо освещенным искусственным коридорам, образованным зданиями и домами, которые не обращали внимания на дорогу, и остановился у знакомой витрины магазина со знакомым именем, отмеченным текстом из сусального золота. Я улыбнулась, подойдя к соседнему зданию с табличкой «свободно» на фасаде. Эта улыбка стала еще громче, когда на мои непрерывные стуки в дверь ответила женщина средних лет с седыми прядями в растрепанных волосах.

Ее глаза загорелись, когда она увидела меня, и заплакала, когда я заключил ее в крепкие медвежьи объятия и прошептал ей на ухо: «Я освободил его, мама, папа свободен».

Спустя какое-то время той ночью я вернулся в больницу, полностью рассказав всю историю моей матери, которая теперь была в сознании, и временами она смеялась, а иногда плакала, но все время внимательно слушала, даже когда я рассказывал ей те части, которые она уже знала. Когда пришло время уходить, она сообщила мне, что у нее еще есть некоторые полномочия в полиции и она позаботится о том, чтобы все было сделано «надлежащим образом». И я ее обильно поблагодарил, поцеловал в щеку и извинился, извиняясь, что мне нужно в больницу. Она улыбнулась и кивнула, отправляя меня в путь.

Когда я пришел туда, я был в восторге, увидев Шеннон, сидящую без сна в своей постели, получившую за ночь несколько переливаний крови. Родители Трикс тоже были там; из больницы им позвонили вскоре после того, как ее госпитализировали. Было непросто объяснить брату Дома обстоятельства смерти его брата и события, которые привели к такому истощению его дочери, но помогло то, что я был весь в черной крови, которую это существо пролило на меня.

Несколько дней спустя; после прохождения предварительного психологического обследования Шеннон отпустили при том условии, что я не выпускаю ее из поля зрения. Я пообещал и привез ее домой, где мы провели следующие несколько недель, общаясь и обсуждая, куда мы пойдем дальше, и однажды ночью, когда мы сидели в обнимку и смотрели «Опасность» на диване, она спросила, хочу ли я ее еще. Я просто сказал ей нет, она мне нужна. Это была правда. И хотя мы оба знали, что это не самый здоровый способ начать отношения, это был единственный возможный способ, поскольку мы оба знали об обстоятельствах, окружающих положение друг друга.

–

Я так и не узнал, кто вызвал меня в город для работы над этим делом четыре года назад, но сейчас это не имеет значения. В последующие годы мы переехали из Маграта на окраину другого города, населявшего Средний Запад, хотя время от времени возвращались, чтобы навестить мою семью и Шеннон. Кошмары по-прежнему преследовали обоих, хотя мы всегда спали лучше, когда были рядом друг с другом.

Я уволился с работы в фирме PI и решил жить на деньги, которые я унаследовал от отца и которые моя мать хранила для меня все эти годы, и начал ухаживать за животными на нашей территории. Те, с которыми наш сын играл и помогал мне ухаживать, несмотря на свой юный возраст.

Я всегда здесь ради него. И в эти ночи, когда падает снег и хлопья освещаются светом на заднем крыльце, зажигая их, как миллион светлячков на фоне темного неба, я смотрю на него. Я смотрю на то, как он восхищается каждой чешуйкой, мерцающей с неба, словно слезы ангелов, и одна мысль наполняет мою голову и мое сердце. Такой чистый человек верен своему тезке.

Когда я ерошу его волосы, а он смотрит на меня, он говорит: «Я люблю тебя, папочка».

И когда последние снежинки падают на нашу собственность, я тихо говорю в ответ, чтобы не нарушать эту безмятежную ночь;

— Я тоже тебя люблю, Дом.

КРЕДИТ: Джастин Татс.