Пожиратель шрамов

"О, милое дитя... не плачь. Я нежно облизну твои шрамы... медленно покусаю их... и, наконец, съем их. Твоя боль так прекрасна. Тише... тише... позволь мне забрать всё это..."

Даже сейчас, время от времени, много лет спустя, глубокой ночью я слышу эти слова, сказанные мне в самый уязвимый момент. Я слышу этот чудовищный, сладко-сладкий, мерзкий голос. Оно скользит по моим воспоминаниям, как мокрый язык по ободранной коже.

Ни один ребенок никогда не ожидает столкнуться лицом к лицу с чистым, неподдельным злом. То, что было тогда потеряно, уже никогда не вернуть, но, возможно, я смогу найти утешение и душевное спокойствие, записав это.

Два события произошли весной 1994 года, когда мне было 14 лет. Курт Кобейн покончил с собой, и что-то необычайно злое и хищническое превратило маленький городок, в котором я вырос, в свои охотничьи угодья.

Эта история — дань времени и месту, которое я одновременно хочу забыть и помнить, чудесам и слабости юности, а также шатким мечтам, которые так и не сбылись.

И самое главное… Моей любимой группе друзей детства.

Все началось вечером 9 апреля 1994 года. Мы все собрались в гараже родителей Горди. Настроение было торжественным и тихим. Горди возился со своим медиатором, просто играя на отключенной электрогитаре. В тихом ночном воздухе можно было слабо услышать вступление к «Come As You Are». Горди был из тех детей, которые любили молчать и позволять гитаре говорить за него. Затем он открывал рот, и можно было сказать, что он тщательно обдумывал свои слова. Всякий раз, когда все выходило из-под контроля, он всегда был тем, кто заземлял ситуацию, отсекал шум и подходил ко всему этому с ясной головой. Он, несомненно, был тем, на кого мы все равнялись.

Стамп сидел за барабанной установкой и просто смотрел в никуда пустым взглядом, что было на него не похоже. Он всегда был резким и откровенным. Он бегал по губам, как по барабанам. Быстро и громко. По остроумию никто из нас не мог сравниться. Его настоящее имя было Луи, но мы звали его Стамп, поскольку он был на год моложе и на полголовы ниже остальных из нас. Огненно-рыжие волосы и веснушки, пронзительные голубые глаза, которые соответствуют его энергичному и быстрому персонажу. Его перевели из седьмого класса в наш восьмой класс. По словам его строгих родителей, ему не хватало интеллектуальных возможностей. Он прочитал МНОГО книг, которые мы все считали довольно занудными, но иногда они пригодились. После просмотра «Резни бензопилой» пару месяцев назад он стал одержим серийными убийцами и часто цитировал нам случайные факты. Помимо Стампа, мы иногда называли его Шортштейном, потому что он якобы был слишком умен для своего класса, но при этом невысокого роста. Я знаю, мы не особо изобретали имена, но на самом деле он воспринял беззаботные издевательства как чемпион, и именно поэтому он нам понравился, и мы быстро пригласили его в свои ряды.

Я сидел на помятом диване, который мы нашли под эстакадой. Поцарапанный деревянный стол передо мной был усеян следами от сигарет, пива и банок из-под газировки, которые мы украли у отца Стампа.

Дилан бросился рядом со мной на диван и положил голову мне на колени, глядя в потолок. «Господи Иисусе, это чертовски угнетает, можно подумать, что кто-то умер». Он был шутником, а также хронически неспособным читать в комнате, а это означало, что у него было не так много друзей, кроме нас, но он плохо играл на басу, и на самом деле он был не так уж и плох, если с ним познакомиться. За тщательно продуманным фасадом он скрывал преданность и золотое сердце. Он был тем, кого я знал дольше всех. Мы выросли в одном квартале и играли в зеленых кустах и ​​лесу за нашими домами.

В тот момент, той апрельской ночью 1994 года, я приветствовал его, нарушив неловкое молчание. Это заставило Горди встать, включить гитару, и вскоре мы включили «In Bloom» так громко, что она прорвалась сквозь всю ночь и, вероятно, разбудила соседей в нескольких кварталах отсюда.

Голос Горди разнесся по гаражу и за его пределами. Как период гнева и завершение всего, чем был для нас Курт. Я играл на ритм-гитаре, и хотя временами мне казалось, будто я просто муха на стене и играю, мне было достаточно просто быть частью этого.

Я знаю, может показаться странным, что смерть человека, которого мы никогда не встречали, так сильно ударила по нам, но «Нирвана» и, в частности, Курт Кобейн были для нас лучом света. Для нас он был доказательством того, что неудачники и чудаки могут добиться успеха.

Мы чувствовали, что он говорил с нами, когда пел об апатии, скуке и разочаровании этим хриплым, безошибочным голосом. Тот факт, что он просто так отказался от жизни, был для него серьёзным ударом. Как потерять родственную душу.

По правде говоря, я думаю, мы чувствовали себя невидимыми, если не считать странных издевательств тут и там; как будто никто даже не заметил нашего существования. Однако когда мы играли вместе, мы все становились одним целым. Громкий. Молодой. Тупой. Определенный. Надеясь на тот прорыв, который выведет нас всех из этой дыры маленького городка, в котором мы застряли. Несчастье и скука свели нас вместе; Неугасающий и оптимистичный дух молодости поддерживал нас. Это поддерживало в нас решимость не оставаться невидимыми.

Оглядываясь назад, мне больше всего на свете хотелось бы, чтобы мы остались такими… Невидимыми и вместе. Мне бы хотелось, чтобы нас не заметили. Выделен этим… Существом.

Последние отголоски Smells Like Teen Spirit затихли, поглощенные тишиной, нахлынувшей, как холодный прилив.

Мы все отложили инструменты и сели за стол в гараже. Горди поерзал на своем месте, затем встал, на мгновение исчезнув, прежде чем вернуться с чем-то пыльным и старым в руках. Деревянная доска, края которой потрескались и пожелтели от времени. Он поставил его на стол, и мы наклонились, и в свете свечей буквы мерцали, словно шепот, вырезанный на кости.

«Это доска для спиритических сеансов», — сказал он тихим, почти благоговейным голосом. "Я подумал, что мы могли бы попытаться... Знаешь... может быть, связаться с ним. Курт, понимаешь?"

Я никогда не считал Горди суеверным человеком. Выражение его лица было непроницаемым, серьезным, почти выжидающим. Каким бы необычным это ни казалось тогда, теперь я понимаю, что он пытался дать нам способ справиться с тем, что мы чувствуем. Тогда никто из нас не мог знать, по какой ужасной дороге он нас вёл. Это была просто глупая игра… По крайней мере, мы так думали.

«Я знаю, что это такое, Горди, думаю, мы все знаем. Вы серьезно? — спросил я.

— Давай, — вмешался Стамп, скрестив руки на груди. «Не говори мне, что ты действительно веришь в эту чушь. Что ты? 10?»

Горди пожал плечами. «Какой вред это может причинить? В худшем случае это не работает. В лучшем случае мы сможем поговорить с самой легендой!»

Дилан фыркнул. «Тупой, даже если бы это сработало, а это не сработает, какого черта призрак Курта Кобейна шлялся по твоему гаражу? Зачем ему разговаривать с кучей никем?

Стамп бросил на него сердитый взгляд. «Эй, а почему бы и нет? Мы очень крутые».

Дилан рассмеялся. «Пень, заткнись. Нет, это не так. А ты даже не веришь в это».

«Как угодно. Я просто говорю. Мы потрясающие. Черт возьми!

Я сглотнула, неприятная тяжесть оседала у меня в животе. Воздух казался наэлектризованным, наэлектризованным, как в момент перед грозой. Я не был уверен почему, но что-то в этом казалось… неправильным. Выкл.

— Я не знаю… — пробормотал я. «Это действительно хорошая идея? Что, если…» Я не был особенно суеверным… По крайней мере, в тот момент, но эта идея меня выбила из колеи. Может быть, я просто чувствовал, что некоторые вещи лучше оставить в покое.

Дилан натянул рубашку через голову, размахивая руками, как мультяшное привидение. «Фууу, Джейки! Я мстительный дух всех детей, которых ты застрелил себе в носок!»

Я толкнул его, сдерживая смех. «Ой, отвали».

— Давай, — вмешался Горди твердым голосом. «Мне скучно. Давайте просто сделаем это. Если это не работает, то это не работает. Неважно. И Джейки… пока мы будем придерживаться правил, с нами все будет в порядке.

Скука и любопытство победили гложущее меня беспокойство. Неважно.

— Да, — выдохнул я. «Давайте сделаем это. Неважно."

— Неважно, — повторили Стамп и Дилан.

Горди погасил свет и чиркнул спичкой. Пламя свечей мерцало, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стены.

Дилан ухмыльнулся. «Ооо, выглядит уютно. Теперь нам просто нужна скатерть в красно-белую клетку и миска спагетти, и Стамп и Джейки готовы к свиданию.

Стамп ответил со своим обычным остроумием: «Вы знаете, что кто-то в туалете сказал бы такое, верно? Все в порядке, Дилан. Мы все ненавидим тебя таким, какой ты есть. Тебе безопасно выходить».

На секунду ухмылка Дилана померкла. Это была всего лишь вспышка, а затем он вернулся к своему обычному глупому состоянию. Горди вмешался прежде, чем он успел нанести еще один удар, его голос был резким.

«Можете ли вы, ребята, просто заткнуться хоть раз и попытаться быть серьезными?»

Мы услышали тон его голоса и поняли, что время шуток прошло. Он умел завоевывать наше уважение. Наше внимание. Мы все двинулись вместе, пока он излагал правила и объяснял процесс.

Горди медленно, почти церемониально положил доску, затем выпрямился и окинул нас каждого серьезным взглядом. Свет свечей отбрасывал беспокойные тени на его лицо, отчего его глаза казались темнее, чем обычно.

— Хорошо, — сказал он тихим и ровным голосом. «Прежде чем мы начнем… правила».

Он поднял руку и провел по ним пальцами, которые слегка дрожали.

«Правило номер один: никогда не играйте в одиночку. Мы позаботились об этом». Он не улыбнулся, когда сказал это. Никто этого не сделал.

«Правило второе: будьте уважительны. Не издевайтесь над игрой. Дилан, это особенно относится к тебе. Дилан закатил глаза и открыл рот, но на этот раз передумал. Его лицо напряглось, и он кивнул.

Горди огляделся вокруг, убеждаясь, что мы все еще с ним. Его взгляд задержался на каждом из нас. Затем он пошел дальше. «Правило третье: никогда не отрывайте пальцы от планшетки до окончания сеанса. Это привязь. Вы разрываете эту связь; вы рискуете что-то пропустить.

«Планшетта. Tether. — Дилан сделал причудливый жест, говоря это. «Ты наверняка знаешь несколько очень громких слов, Гордс». Горди просто рявкнул на него. — Вот как это называется, придурок.

Меня беспокоило, что именно может произойти, если это правило будет нарушено. — Насколько это плохо? — спросил я, пытаясь говорить непринужденно, но мой голос дрогнул и в конце треснул, словно сломанная ветка.

Горди не дрогнул. «Плохо», — сказал он. «Как будто… что-то происходит. И остается.

Мой желудок скрутило, холодный и пустой. Я даже не знал, верю ли я в это, но почему-то нарушение правил казалось хуже, чем просто навлечь на себя неудачу. Это было похоже на вызов, который мы не могли отменить.

Дилан наклонился и положил руку мне на плечо. — Не волнуйся, Джекестер. Я защищу тебя от призраков.

В его голосе был тот же обычный саркастический тон, но под шуткой было что-то еще… Проблеск искренности, от которого я лучше не отмахивался. Несмотря на все свои позерства, Дилан никогда не сдавался, когда это было необходимо. Он уже не раз доказывал нам свою преданность.

— Правило четвертое, — сказал Горди. «Держите свечу горящей. Это не только ради внешнего вида. Пламя отгоняет темную энергию. Но если он сильно мерцает или совсем гаснет, останавливаемся. Немедленно. Я на самом деле посмотрел этот материал.

Стамп усмехнулся, скрестив руки на груди. «Ух ты, Горди. Ты действительно делал свою жуткую домашнюю работу. Это сейчас твоя тема сочинения на конец года? «Как вызвать мертвых рок-звезд в своем гараже»? И разве ты не нарушаешь правило, делая это у себя дома?»

Горди пристально посмотрел на него, стиснув челюсти, но не сразу поднялся до этого. Затем он невозмутимо пробормотал: «Гараж не соединен с домом. Так что технически это не считается, потому что это не мой или чей-то еще дом. И нет, Стамп… Я пишу задание на конец года о сиськах твоей мамы.

Дилан хрипел и чуть не подавился собственной слюной, завывая от смеха. Я подавил фырканье. Обычно Горди так не наносил ударов. Возможно, напряжение дошло и до него. Стамп ухмыльнулся и отмахнулся от этого, как всегда. Казалось, к нему никогда ничего не прилипло.

— Правило пятое, — сказал Горди, возвращаясь в нужное русло. «Если планшетка начнет двигаться слишком быстро… Остановитесь. Это ненормально. Это может означать, что дух рассержен, растерян или… что-то еще…

При этом мы все замолчали.

Горди продолжил. «Правило номер шесть. Всегда прощайтесь в конце сеанса».

Никаких вопросов по этому поводу. Это имело смысл.

Голос Горди понизился и теперь едва превышал шепот.

«И правило номер 7. Если планшетка движется по восьмерке. Мы должны немедленно завершить сеанс. Никаких вопросов. Просто остановись.

«Почему?» – спросил Дилан скорее с любопытством, чем с сарказмом.

«Потому что восьмерка – это символ бесконечности. Вечность. Если дух делает это, он не разговаривает. Оно запирается. Оно хочет переправиться…»

Стамп моргнул, а затем поднял бровь. "7 правил? Вот и все? Странное число. Я всегда думал, что жуткое дерьмо бывает по три или по пять".

Горди пристально посмотрел на него. "Ну, Шортштейн, может быть, есть и другие версии. Это наша".

Некоторое время мы сидели молча, правила висели в воздухе, как густой дым. Снаружи ветер царапал стену гаража. Внутри мерцал свет свечей, словно пытаясь нас предупредить.

Мы легонько коснулись планшетки, и тишина в гараже натянулась, как проволока. Вы могли услышать падение булавки или слишком длинную задержку дыхания. Воздух казался тяжелым, насыщенным чем-то невидимым, чем-то ожидающим. Даже Дилан больше не шутил.

Горди откашлялся тихим и осторожным голосом, как будто не хотел кого-то разбудить.

«Мы хотим поговорить с духом Курта Кобейна…»

Сердцебиение прошло.

Затем Дилан, вечный идиот, снял напряжение кривоватой ухмылкой. «А если он занят, может быть, Элвис сможет зайти за ним?»

Горди бросил на него взгляд, от которого можно было треснуть стекло. «Дилан, не надо».

Дилан пожал плечами и замолчал, хрупкая тишина теперь стала тоньше, как будто что-то заметило нас.

Свеча горела ровно. Его маленькое пламя отбрасывало длинные тени, скользившие по стенам гаража. Ничего не двигалось.

Горди попробовал еще раз. «Мы хотим поговорить с духом Курта Кобейна… вы нас слышите?»

Планшетка дернулась.

Всего лишь небольшое дрожащее движение, но достаточное, чтобы дыхание застыло в моих легких. Я наклонился к Дилану и резко прошептал: «Прекрати». Его брови нахмурились. «Я ничего не делаю». Я посмотрел на Стампа. Лицо его было непроницаемым, но руки слегка дрожали.

Затем снова голос Горди: «Курт… ты с нами?»

Планшетка медленно скользила по доске.

Д… Э… С…

Я слегка отпрянул назад. "Ладно, нет. Один из вас бездельничает. Давай."

Но я всмотрелся в лица остальных и увидел только замешательство и подозрение. Как будто они все тихо размышляли о том, кто может передвигать планшетку.

Стамп попытался разрядить обстановку. "Знаешь, Y - да, N - нет. Это прекрасно работает. Не нужно прожигать алфавит".

— Стамп, заткнись, — рявкнул Горди, его голос звучал жестче, чем обычно. Он наклонился ближе к доске, пристально глядя на него.

— Курт… это правда ты?

Д… Э… С…

Дилан поерзал рядом со мной, бормоча себе под нос. «Джейк, ты что, вмешиваешься в это? Серьезно». Я вонзил локоть ему в ребра. — Нет, чувак, клянусь.

«Как угодно». Похоже, он не был убежден.

Пламя свечи трепетало, хотя ветра не было. Тени на стенах тянулись долго и криво.

Горди продолжил, уже медленнее, словно несколько опасаясь того, что может ответить. «Курт… у нас есть вопросы».

Комната, казалось, сжалась еще сильнее. Тишина прожигала дыру в моей груди.

Теперь Стамп взял на себя управление, наклонился вперед, его голос стал тише, чем раньше. "Курт, каково это было... знать, что весь мир знает твое имя? Что ты добился успеха?"

Мы все хотели это знать; мы мечтали об этом чувстве.

Планшетка поколебалась, затем снова двинулась.

Д… Э… С…

Я вздохнул. Бессмысленный ответ. В тот момент я почувствовал себя глупо даже из-за того, что поверил всему этому хотя бы на секунду. "Ребята, серьезно. Это так отстойно. Вы могли бы хотя бы приложить к этому усилия".

Они не ответили. Их глаза были прикованы к доске.

Затем, без предупреждения, планшетка дернулась. Наши пальцы едва удерживались на месте, поскольку теперь он мчался по поверхности в более быстром темпе.

ХОЧЕШЬ В-О-У-Л-Ы-Т-О-З-Н-О-Ч-ТО, К-О-W-Т-Ф-Е-Е-Л-С?

Мы все посмотрели друг на друга, слишком ошеломленные, чтобы говорить.

«Я не понимаю… Что это значит?» — сказал Дилан, явно направленный на нас, но планшетка снова начала двигаться.

I C-A-N S-H-O-W Y-O-U H-O-W I-T F-E-E-L-S.I C-A-N M-A-K-E Y-O-U-R D-R-E-A-M-S C-O-M-E T-R-U-E.

Воздух стал ледяным. Холодный, словно зимний воздух просачивается откуда-то, чего не должен. Пламя яростно мерцало, придавая стенам дикие, меняющиеся формы.

Я тяжело сглотнул. Это казалось неправильным. — Горди… я хочу остановиться, пожалуйста.

Дилан кивнул. "Да, чувак. Хватит. Это полная лажа. Разве ты не видишь, что Джейк расстроен?"

Дилан пытался показаться мне храбрым, но я чувствовала, как его тело дрожит рядом со мной.

Но Горди даже не взглянул на нас. "Для меня это не игра. Мне нужны ответы. Я знаю, что вы все хотите знать ответ на этот вопрос".

И тогда он задал вопрос.

«Почему ты покончил с собой?»

Слова ударились в воздух, как камни, разбивающие стекло.

"Чувак, нет! Ты не можешь задавать этот вопрос!" - огрызнулся Стамп. "Вы сказали быть уважительными! Это было ваше собственное правило!"

Все во мне кричало, чтобы я отдернула руку, но я не смел. Никто из нас этого не сделал. Уже нет.

Дилан наклонился ко мне, его тело тряслось рядом с моим. "Это плохо. Серьезно. Джейк, это плохо".

Я кивнул. Я знал. Я чувствовал это зубами, нутром, словно гроза вот-вот разразится.

Горди наклонился ближе. — Пожалуйста… просто скажи нам, почему.

Планшетка двигалась медленно и размеренно.

Я. А-М. ВЕЧНЫЙ.

Я. А-М…

Это остановилось. Висел там, как будто наслаждался моментом.

Лицо Горди побледнело. Его голос упал до шепота. Казалось, он наконец-то вырвался из того пространства, в котором находился, и это осознание обрушилось на него, как тонна кирпичей.

«…Это не Курт».

— Ни хрена, — пробормотал Дилан, голос его был напряжен от паники.

Затем планшетка снова начала двигаться. Мы прослеживали каждую букву, чувствуя растущее чувство страха и беспокойства по мере того, как сообщение было раскрыто.

T-H-E S-C-A-R E-A-T-E-R

"Что это за черт? Что это значит!!? Прекратите это дерьмо, Горди, Дилан, кто бы это ни делал!" Мой голос разнесся по гаражу, слова вырывались из моего горла от ужаса.

Стамп теперь был бледен, как привидение, его руки на планшете дрожали.

«Я хочу уйти», — сказал Дилан. «Я хочу уйти ПРЯМО СЕЙЧАС!»

Но никто из нас не мог пошевелиться. Наши пальцы оставались прижатыми к планшетке, как будто пригвожденные.

Потом это произошло.

Планшет ожил, дернувшись под нашими пальцами с силой, не поддающейся объяснению. Он тащил наши руки по доске круговым, неустанным движением… Боковые восьмерки, вырезанные снова и снова с механической точностью.

Символ бесконечности.

Никто из нас не двигал его. Не по своей воле. Я был уверен. Кончики наших пальцев вцепились в него рефлекторно или из страха, даже не знаю из чего. Что-то первобытное удерживало нас на месте.

Дилан закричал первым, прерывистым, паническим криком. Я последовал за ним, и даже Стамп, вечный скептик, издал пронзительный гортанный звук, который, казалось, вообще не принадлежал мальчику его возраста.

«СТОП ЭТО!!» Я закричал. «ГОРДИ!! ЧТО, ЧЕРТ, МЫ ДЕЛАЕМ?!»

Горди выглядел как труп. Его кожа стала белой, как бумага, а губы дрожали, словно они разучились составлять слова. Наконец раздался его голос, хриплый и надтреснутый: "Попрощайтесь! Все мы! СЕЙЧАС!"

Мы сделали. Все сразу. Это слово вырвалось из наших уст, словно отчаянная молитва, набирающая силу: «До свидания… До свидания! До свидания!!!»

Но в глубине души я это чувствовал. Было уже слишком поздно.

Свеча рядом с нами погасла. Потом оно умерло. Шипение, похожее на последний вздох. Тени целиком поглотили гараж.

Затем из дальнего конца комнаты, мимо стопок старых шин, ржавых велосипедов и полок, заваленных пылью и инструментами, послышался звук.

Мокрый. Тяжелый. Отвратительная пощечина. Как сырое мясо ударяется о бетон.

Мы замерли.

Что-то изменилось, скрывшись за тенями. Отвратительная форма. Два ярких и налитых кровью глаза спокойно наблюдают за нами из темноты и ждут.

Никто из нас не говорил. Никто из нас не дышал.

Тишина затянулась… Гудящая, пульсирующая, живая.

Комнату начал наполнять сладкий и тухлый запах. Как конфеты и разложение.

Затем, прорезав темноту, послышался голос.

Мягкий. Сладкий. Мерзкий.

Отвратительный, неестественный звук. Почти детский в своем веселье.

«Я заставлю тебя умолять об этом… Я заставлю тебя умолять… Как голодного щенка… Потом я отвезу тебя в то особенное место, о котором ты все мечтаешь… Цена: все твои красивые шрамы!»

Фигура вышла из тени. Мы увидели проблеск, но я до сих пор не уверен, что мой мозг сможет правильно обработать то, что я вижу. Это было так быстро, что можно было моргнуть и пропустить это, как миллисекундный снимок зубов, рвущих плоть… Личинки, пытки… И что-то еще… Как будто тысяча кричащих лиц смешалась в одну ужасающую массу.

Затем в гараже воцарилась тишина, густая и удушающая, словно одеяло, пропитанное страхом. Воздух казался неправильным… Опустошенным, но наполненным, как будто что-то невидимое все еще задерживалось за пределами гаража, наблюдая.

Дилан цеплялся за меня, как утопающий за корягу. Все его тело дрожало рядом с моим, безмолвные слезы текли по его лицу. Я никогда раньше не видел его таким.

Стамп сидел застыв, губы подергивались, глаза пустовали. Он прошептал в затхлую тьму, словно мантру или неисправность: «Этого не было… Это нереально… Такого не бывает… Призраки нереальны… Демоны нереальны… Этого не было… не произошло…»

Горди оглянулся на нас. Бледный и белый, как только что выстиранная простыня. «Что мы только что сделали? Что, черт возьми, только что произошло?!''

Стамп вырвался из испуганного транса. «Мы?! Ты имеешь в виду ТЕБЯ!! ВЫ изначально предложили эту херню! А потом ты зашел слишком далеко!»

Тело Горди вздрогнуло, он был явно расстроен. «Пень… Я… Извините… Я…»

Я вклинился между ними. «Заткнись, просто заткнись! Мы забудем, что это произошло, ладно?! Мы забудем и сделаем вид, что этого никогда не было!»

Дилан медленно рыдал рядом со мной. Лишенный шуток и бравады, превратившийся в нечто грубое и испуганное. Я обнял его.

''Забудь это? Одна вещь — эта дурацкая планшетка движется… Это мог быть кто-то из вас, придурков. Но… Мы все слышали этот голос… Не так ли? Кажется, я тоже что-то видел... Хотя бы мельком... — Стамп оглядел всех нас. Явно сломанный. Это противоречило его глубоко укоренившемуся чувству логики. Его губы дрожали, когда он это произносил… «И… какой, черт возьми, пожиратель шрамов?» Забудь об этом, я даже знать не хочу».

Мы просто кивнули. Мы все слышали голос. Мы все слышали его зловещую угрозу.

Горди прояснился. Затем он сделал то, что делал всегда, когда мы попадали в беду. Он пытался рационализировать это.

«Послушай… Ма… Может быть, мы все съели слишком много той травки, с которой делились раньше, может быть… Нам не следовало смешивать ее с пивом».

Не думаю, что кто-то из нас поверил этому объяснению, но мы хотели. Мы отчаянно этого хотели. Итак, мы все согласились с этим объяснением. Мы были под кайфом, пьяны, разозлились и… Видели и слышали дерьмо, которого просто не было.

Если бы только это было правдой. Но грядущий ужас был темнее теней, жестокее тишины и настолько мерзким, что казалось, будто он вышит из глубины наших самых глубоких страхов. Как будто оно пришло из какого-то мира за пределами нашего, где у зла было бесконечное время и ресурсы, чтобы изобретать пытки, словно тщательно созданные произведения искусства. Произведения искусства, достойные висеть в великих залах ада. Это бросило вызов границам кошмаров… Особенно для тех из нас, кто уже знал, как боль может носить множество масок: от тихой боли пренебрежения до незаживающей раны утраты и насилия.

На следующей неделе ничего особенного не произошло, хотя, клянусь, мне казалось, что что-то изменилось. Я чувствовал это, тонко. Скрежет шагов позади меня, слабый и странный смех, донесенный ветром. Тени надвигаются, образуя формы, которых им не следовало бы формировать. Я держал все это при себе, говорил себе, что мне это показалось. Но было ощущение, что что-то заряжается. Медленно наращивается.

Был вторник, и я направлялся к школьному психологу, мистеру Вентворту. Школа позвонила моим приемным родителям по поводу моего «поведения». Как будто прогуливать школу то здесь, то там и не обращать внимания на уроках было чем-то необычным для 14-летнего ребенка. Хотя мои оценки были ужасными, я признаю это, за исключением музыки и английского языка. На самом деле, если быть до конца честным, оглядываясь назад, возможно, я понял, почему мои приемные родители беспокоились обо мне.

Офис мистера Вентворта был… другим, если не сказать больше. Афиши старых фильмов, плакаты музыкальных групп… Безделушки и сувениры из многих путешествий, как мне показалось. Мое внимание привлек один плакат. Нирвана? Я кивнул в молчаливом одобрении, прежде чем сесть.

Мистер Вентворт просмотрел несколько бумаг, прежде чем посмотреть на меня. Моим первым впечатлением было то, что он выглядел как немытый хиппи. Нехорошо, я знаю. Но у меня такое ощущение. Грубая, неопрятная борода. Проверять. Очки хиппи? Проверять! Цветочная и яркая рубашка? Проверьте еще раз.

Я вздохнул. Мне оставалось только повести его за собой. Это был не первый раз, когда мне приходилось сталкиваться с подобными вещами. Мои приемные отправили меня к нескольким детским психиатрам сразу после того, как меня взяли. Я научилась давать им то, что они хотят, чтобы они оставили меня в покое.

«Итак… Джейк. Перво-наперво. Я здесь, чтобы помочь, как могу. Я не психиатр, так что не волнуйтесь, я не собираюсь проводить вам психоанализ или что-то в этом роде. Мы просто собираемся немного поговорить о том, как вы успеваете в школе, и, по сути, все, о чем вы хотите поговорить, может вас беспокоить. Звучит нормально?»

Я кивнул. Мне уже было скучно.

Он тоже кивнул. «Хорошо, уф… Я боялся, что ты можешь оказаться одним из тех нуждающихся парней, которые действительно ждут, что я решу за них все их проблемы».

Я немного приподнял бровь. Этот определенно был новым.

Он криво улыбнулся мне, увидев мою удивленную реакцию.

«Эй, вожатые тоже люди, я тоже устаю. Знаешь, что особенно заставляет мои механизмы скрежетать? Дети, которые ждут, что я волшебным образом решу проблемы, которые они сами создают. Я знаю, что это моя работа, но, честно говоря… Ну, извини, я отвлекся. Расскажи мне немного о себе».

Честно говоря, я был поражен, но его прямолинейное, без всякой ерунды, отношение было освежающим. Я решил подыграть.

«Я не знаю, что сказать. Меня просто не очень интересует школа».

Он кивнул. «В этом нет ничего плохого, ведь должно же быть что-то, что вас интересует?»

Мой взгляд упал на его плакат «Нирвана». «Думаю, я действительно хочу стать музыкантом. Если честно. Мои приемные родители считают, что это глупо…»

Его глаза встретились с моими, и я почувствовал в них искренность, может быть, даже некую форму родства, но также и легкую грусть.

«Нет ничего глупого в том, чтобы мечтать, Джейк. Пока вы реалистично относитесь к ним. Ты собираешься стать рок-звездой?»

«Черт возьми, да, я хочу быть рок-звездой, а кто нет?»

Его смех был искренним, без какого-либо снисходительного тона.

«Я понимаю, да. Какой захватывающей, должно быть, кажется жизнь ребенку из этого, скажем честно, скучного маленького городка посреди ниоткуда».

Он продолжал меня удивлять.

— Но, наверное, мне интересно, сможешь ли ты хоть немного смягчить свои ожидания? Если ты не станешь следующим Кобейном, возможно, тебя устроит что-то меньшее?»

Резонный вопрос, на самом деле. И + за то, что назвал моего самого большого кумира. Но хрупкому 14-летнему подростку с головой, полной мечтаний, это больше походило на то же неодобрение и недостаток веры в меня, которые я слышал раньше.

Думаю, он почувствовал мое неодобрение и быстро задал еще один вопрос.

«Что вообще привело вас к музыке?»

Мое сердце пропустило удар. Мне не понравился этот вопрос. Никогда не делал. Я всегда лгал или отмахивался от этого. Но что-то в его искреннем интересе заставило меня быть честным. Что вообще может повредить? Возможно, я мог бы даже немного развлечься этим.

«Моя мама пела мне песни… Перед смертью… Velvet Underground, The Byrds… Всё в таком духе. У нее тоже были все эти пластинки, которые она собиралась поставить. Потом она брала меня на руки и танцевала со мной на руках. Мне это очень понравилось…»

Должно быть, он чувствовал, что чего-то добивается, как будто он соединяется со мной. Словно он представлял себе эти счастливые моменты. Я его зацепил.

«Похоже, твоя мама была замечательным человеком».

Я вздрогнул от этого предположения. Вот почему я не люблю рассказывать людям, как я пришел в музыку.

«Нет, я чертовски ненавижу ее. Она была наркоманкой и заботилась обо мне только тогда, когда была под кайфом. Однако у нее был красивый голос и несколько хороших пластинок».

Видно, что он был ошеломлен. Я почти наслаждался этим. Теперь приходят оправдания, попытки все это спасти. В конце концов, она любила меня, а зависимость творит с людьми ужасные вещи. Яда яда яда.

«Мне жаль это слышать, Джейк. Я действительно таков. Я, конечно, пойму, если ты ее ненавидишь.

В чем заключалась сделка этого парня? Я подумал.

«Вы ничего не понимаете».

Его голос изменился… В нем появилось спокойствие, умиротворение.

«Зависимость — вещь трудная для понимания… Она действительно меняет людей. Но меня не волнует, как она справилась со своей зависимостью. Меня беспокоит, как ты к этому относишься».

В этот момент я немного разозлился. Мне хотелось его проверить.

«Я ненавижу ее… Вот что я чувствую. На самом деле, я ненавижу ее так сильно, что меня даже не волнует, испорчу ли я свою жизнь, потому что я никогда не смогу сделать или стать таким же дерьмовым, как она для меня. Мне просто все равно».

Он посмотрел на меня спокойно, и в его взгляде читалось искреннее беспокойство.

«Ну, это, безусловно, один из способов решения проблем. Я не могу этого отрицать».

Я посмеялся над ним. «А что еще?»

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я никогда не забуду, что он сказал дальше.

«Ты можешь доказать, что эта сука ошибается. Она заставила тебя почувствовать себя никчемным, не так ли? Как будто ты того не стоил. Стоит ее выздоровления, стоит ее усилий оставаться чистыми. Докажите ее неправоту. Будь лучше. Преследуйте свои мечты, чего бы это ни стоило, пусть это подпитывает вас этой обидой. Ты прав, что тебе причинили боль, Джейк».

Я был ошеломлен. Этот консультант определенно не был похож ни на одного другого, которого я встречал раньше.

«Думаю, это правда…»

Мы поговорили еще немного, пока он не закончил.

«Ну, Джейк. Я думаю, что мы начали хорошее начало. Я не собираюсь больше отнимать у вас время. У нас есть еще несколько обязательных переговоров, но я хочу, чтобы вы знали: вы здесь всем управляете, мы можем говорить обо всем, что вас беспокоит. Я здесь не для того, чтобы говорить вам, что делать, или судить вас. Надеюсь, ты это поймешь».

Я кивнул, все еще в шоке от альтернативного подхода этого парня.

«А Джейк?»

Я остановился и обернулся.

— Не говори никому, что я назвал твою маму «сукой», ладно? Мне сказали, что консультантам не следует использовать такие выражения».

Я кивнул с ухмылкой и вышел из его кабинета.

Не успел я пройти и половины школьного двора, как Горди железной хваткой схватил меня за руку.

"Джейк! Нам нужно поговорить. Сейчас!"

Его голос был напряженным, отрывистым, в нем не было обычного спокойствия Горди. Он потащил меня мимо ржавого сетчатого забора на окраине кампуса в забытый кустарник за школой, где старые железнодорожные пути были погребены под сорняками и битым стеклом. Наше обычное место для вечеринок после школы.

Дилан и Стамп уже были там, неподвижно стоя под скелетным деревом, их лица осунулись, глаза ввалились. Я сразу почувствовал приближение беспокойства и страха.

«Что, черт возьми, происходит?» Я спросил. Хотя часть меня знала… Мое сердце уже учащенно билось. Стамп не выдержал моего взгляда. Дилан просто смотрел мимо меня, как будто что-то ужасное стояло прямо у меня за плечом.

Горди ответил не сразу. Он полез в куртку и вытащил скомканную записку, держа ее так, будто она могла его обжечь.

«Сегодня утром я нашел это в своем шкафчике», — сказал он. — Они тоже. Полагаю, ты свой не проверил?

Я развернул бумагу. Оно было влажным, грязным. Местами проступили темные пятна, как будто это было написано чем-то более густым, чем чернила.

"Ты все забыл? О гараже? Нет. Я хочу поиграть с твоей болью. Я жажду твоих криков. Мне нужны твои шрамы.

Вот вопрос:

Какая закуска белая, красная и вечно сладкая в Парке Монументов?»

Холодок пробежал по моей спине. Я смотрел на почерк, на корявые, неразборчивые буквы, все еще слегка блестящие. Во рту у меня пересохло.

«Какого черта это написано?» — спросил я, мой голос звучал тонко и далеко.

— Это тебя сейчас беспокоит? — рявкнул Горди. Его голос надломился. — Господи, Джейк.

Я посмотрел вверх. "Кто-то с нами шутит. Что вообще означает эта последняя часть? Закуска? Парк Монументов? В этом нет никакого смысла!!"

Горди попытался вмешаться. «Джейк, если ты дашь мне поговорить, я смогу объяснить…»

Я оттолкнул его в сторону. «Заткнись, Гордс!»

«Кто?» Стамп зашипел. Голос его был нетвердым, глаза дикими. "Кто вообще знает, что произошло той ночью? Кто мог это послать? Кто с нами связывается?"

Я попятился от них, мой пульс колотился. "Нет. Нет, это неправда. Мы все согласились, что что бы ни случилось в гараже, это было просто... это не было..."

— Джейк, — сказал Дилан, перебивая меня. Его голос не был сердитым. Это не было сарказмом. Оно было мертво. Плоский. "Это было по-настоящему. Ты это знаешь".

Я засмеялся. Но оно оказалось сломанным. Слишком резко, слишком громко. "Вы все в этом замешаны. Это просто дурная шутка, да? Давай. Скажи это. Ты меня обманываешь, просто признай это!"

Никто не двинулся с места. Никто не улыбнулся. В глазах Дилана светилось что-то близкое к жалости. Стамп выглядел так, словно собирался заплакать. Горди уставился на меня так, словно это я сошел с ума.

И вдруг я почувствовал, что не могу дышать.

«Прекрати!» - огрызнулся я. Прекрати это дерьмо! Скажи мне, что ты шутишь! Скажите мне, что это просто какой-то извращенный способ отомстить мне за то время, когда я запер вас всех в подвале и крутил кассету с этой бандитской бандой!»

Дилан шагнул вперед, медленно и осознанно. Он обнял меня. «Джейки… Никто не шутит».

Я сильно толкнул его. "Лжец. Вы все лжецы!"

«Джейк!» — рявкнул Горди, его голос надломился. "Это больше не игра! Кто-то... Кто-то нам угрожает".

Я посмотрел на него с недоверием. «Кто-то?» Или что-то еще? Давай... Скажи это, Горди. Вы тоже, Стамп и Дилан. Скажи это! Скажи, что ты на самом деле имеешь в виду!

Горди подошел ближе, его глаза встретились с моими. «Вы видели это. На доске. Вы видели, как оно себя называло…

Я смотрел, как его губы складывали имя…

Затем мир перевернулся.

Воздух сгустился… Кислый и наэлектризованный, как будто сам ветер вдохнул крик и так и не выдохнул. Что-то заряжалось. Вокруг нас, казалось, поднялся низкий, почти незаметный стон, словно дети плакали и кричали сквозь разорванные легкие. Ветром доносился запах чего-то сладкого, кислого и гнилого… Жженого сахара, испорченного молока, крови, мертвого мяса… Контрастные тона невинности и разложения.

Я отшатнулся назад, меня охватила тошнота. Мое тело знало то, что мой разум отказывался признать: это была не шутка. Это было не воображение.

Мы что-то разбудили в том гараже. И как бы мы ни пытались это забыть… Оно помнило нас.

Горди вытащил меня из моего страха и ужаса. «Джейк, это еще не все… Вчера вечером я слышал, как мои мама и папа разговаривали… Вчера возле парка Монументов мальчика нашли мертвым. Мой папа сказал маме, что именно он должен был рассказать родителям мальчика… Что…»

Я посмотрел на него. «И что, Горди?!»

Он выталкивал слова, как будто это была какая-то болезненная работа, которую просто нужно было сделать.

«Что кто-то съел часть их сына…»

Мне стало плохо... Перекус в парке Монументов... Эта штука уже убила какого-то бедного мальчика. Кем мы были тогда? Основное блюдо?

В течение следующих трех недель еще два мальчика были найдены мертвыми. Сначала они пропадали на пару дней, а потом их тела обнаруживали.

Первым был Ян Меррилл, тихий парень из класса ниже нас, который всегда носил одежду с длинными рукавами, даже на уроках физкультуры. В новостях говорилось, что его нашли возле Миллер-Крик, лицом вниз в грязи, и, по слухам, «у него отобрали куски». Какие части они не сказали, но мы слышали шепот.

Затем появился Томми Руис, которому было всего тринадцать. Они нашли его за мусорными баками в боулинге на рассвете. В отчете говорится, что сцена была «необычайно жестокой». Это не нужно было говорить. Все в городе почувствовали правду… Какой бы монстр ни убивал этих мальчиков, он не убивал их быстро.

Все утверждали, что ничего не знают, но к обеду вся школа гудела, как выбитое осиное гнездо.

Следующие дни слились воедино. Полицейские машины группами проезжали по городу, всегда мигая огнями. Родители затащили детей в дом. Каждое утро объявления начинались с одного и того же предупреждения:

ПУТЕШЕСТВУЙТЕ ГРУППАМИ. СООБЩАЙТЕ О ЛЮБОМ ПОДОЗРИТЕЛЬНОМ ПОВЕДЕНИИ. НЕ ВЫХОДИТЕ ПОСЛЕ ТЕМНОТЫ.

Это должно было заставить нас чувствовать себя в большей безопасности. Это не так. Потому что каждый раз, когда я слышал эти слова, что-то холодное пробегало по моей спине. Шепот в глубине моего черепа, словно ноготь, тянущийся по ободранной коже:

Мы выпустили эту штуку в мир. Мы — причина, по которой эти мальчики умирают. И в какой-то момент оно придет за нами.

Это был вторник, вскоре после того, как они нашли Томми, и мы решили начать сопротивляться. Я оказался возле офиса мистера Вентворта. Мое тело просто пошло туда, словно мышечная память, тянущая меня вперед, прежде чем мой разум успел заблокировать тормоза. Я видел его несколько раз после того первого сеанса, короткие проверки, тихие кивки в коридоре, моменты, когда мне казалось, что я стою на краю признания, но не совсем в него впадаю. Я продолжал говорить себе, что говорить бессмысленно, что ни один взрослый не сможет понять, что вся эта терапевтическая чушь предназначена для других людей. Но я все равно продолжал отступать.

Может быть, дело в том, как он себя вел… устойчиво, уверенно, как будто ему не нужно было носить маску, как всем остальным. Он не пытался вести себя круто или авторитетно или притворяться, что все понял. Он просто был, без извинений. Наверное, мне хотелось бы быть таким.

Когда я вошла, его дверь была слегка приоткрыта, теплый свет лампы лился по полу коридора, окрашивая линолеум в золотой цвет. После закрытия в здании царила тишина, каждый звук был резким и слишком громким в тишине. Он поднял голову, когда я вошел внутрь, и выражение его лица изменилось так, что я не смог его расшифровать. Сначала удивление, потом что-то вроде беспокойства.

— Джейк, — сказал он тихим голосом, — у нас не было запланированной встречи на сегодня.

Я пожал плечами, внезапно почувствовав себя глупо из-за своего появления. В его кабинете слабо пахло кедром и старой бумагой. Виниловые пластинки украшали одну стену, книги — другую. Над его столом висел плакат в рамке с изображением Майлза Дэвиса, играющего на трубе. Лампа излучала теплый свет, который скапливался в углах, а не заполнял комнату, а тени тянулись длинными и мягкими. Мой взгляд метнулся к плакату «Нирваны».

Он указал на стул напротив него. — Садись, если хочешь.

Я так и сделал, глядя на свои руки. Я чувствовал, что он наблюдает, не осуждает, а просто ждет.

— Учитывая все, что произошло, — мягко сказал он, — я бы не стал винить тебя, если бы тебе нужно было поговорить. Надеюсь, вы знаете, что мы делаем все возможное, чтобы вы, дети, чувствовали себя в безопасности. Вы соблюдаете меры предосторожности, верно?

— Да, — пробормотал я. «Мне нравится, когда со мной снова обращаются как с малышом. Супер весело».

Он не улыбнулся. «Это чтобы защитить тебя. По крайней мере, пока они не найдут виновного».

Во мне что-то сломалось. Слова вырвались наружу прежде, чем я успел их остановить.

— Они не смогут нас защитить, — сказал я дрожащим голосом. «Никто не может».

Он слегка откинулся назад, нахмурив брови. «Что ты имеешь в виду?»

Я покачал головой. «Вы мне не поверите. Вы могли бы подумать, что я сумасшедший».

Он не стал бросаться с обычной взрослой утешительной чепухой. Он просто позволил тишине открыться, давая мне пространство, с которым я не знала, что делать. И каким-то образом это вытянуло все остальное.

«Почему я должен тебе доверять?» - огрызнулся я. «Может быть, ты и лучше большинства придурков в этом городе, но тебе все равно платят за то, чтобы ты копался в моей голове. Вам все равно. Если бы я сказал тебе, что мы… Что я сделал… — Мой голос дрогнул. — Ты бы мне не поверил.

Я чувствовал, как мои руки дрожат. Я впилась ногтями в ладони, пытаясь закрепиться.

— За нами что-то охотится, — прошептал я. «Охота на меня. Дилан. Горди. Пень. Каждый ребенок в этом городе. И это наша вина. Мы принесли его сюда. И никто этого не видит. Нас никто не видит. Мы одни.

Мое горло сжалось, сдавленное и горящее.

«Иногда я думаю, что если я достаточно навредлю себе, возможно, тогда кто-нибудь обратит внимание. Может быть, тогда они увидят, насколько все плохо на самом деле».

Вентворт поднял руку… Это был не стоп-жест, а скорее мягкое понижение температуры, прежде чем комната могла воспламениться.

— Джейк, — сказал он тихо и твердо, — остановись.

Его голос изменился. Низкий, устойчивый, почти успокаивающий.

«Итак, Джейк… я не думаю, что ты сумасшедший». Он ждал, пока мои глаза встретились с его. «Я думаю, тебе больно. И я не думаю, что ты пока знаешь, как выразить эту боль словами».

Я тяжело сглотнул, не в силах дышать.

«Знаете, — продолжал он, — люди полагают, что самая худшая боль — это та, которую вы можете видеть. Порезы, синяки… — Его взгляд выдержал мой взгляд. В этом было что-то… Слишком глубокое, слишком понимающее. — Но настоящие раны? Те, которые формируют нас? Они не показываются. Они живут под кожей. И ты несешь их один, потому что боишься, что если кто-то увидит правду… он никогда больше не посмотрит на тебя так же. Это... Интимная боль, которая жжёт ярче всего. Тихо... Боль ты никому не показываешь.

Он слегка наклонился вперед, его голос стал почти нежным.

«Хотя я академик, я знаю, что между небом и землей есть нечто большее, чем мы понимаем. Я не сомневаюсь в существовании вещей, которые мы не можем измерить или доказать. Но с чем бы вы ни столкнулись… Какая бы тьма, по вашему мнению, ни существовала… Страх не поможет вам с ней бороться. Ты не можешь защитить себя от чего-то, чего отказываешься понимать… И… Джейк… Навредить себе ни в коем случае нельзя».

Его глаза были странно уязвимы. Почти умоляюще.

— Дай мне шанс, Джейк, — тихо сказал он. "Позволь мне помочь тебе. Тебе не придется сталкиваться со всем этим в одиночку".

Я отвернулся. Все во мне кричало бежать.

Когда я оглянулся, его глаза встретились с моими, и я увидел, как в его взгляде начало формироваться осознание.

«Джейк… Ты не должен позволять отношениям с матерью определять твою жизнь».

Тогда я понял, что он все еще заперт в своем терапевтическом мышлении, несмотря на его разговоры о «между небом и землей». Как бы я ни восхищался его небрежным подходом и тем, что казалось искренним интересом ко мне… Оставался один вопрос: как он вообще поймет?

"Я же говорил тебе. Меня не волнует, что случилось с моей матерью. Речь идет не об этом". Я сказал.

Он кивнул. Я заметил легкое разочарование в его глазах.

«Я буду здесь», — сказал он. — Всякий раз, когда ты будешь готов рассказать мне, в чем дело на самом деле.

Я ушел прежде, чем он успел увидеть слезу, скатившуюся по моей щеке.

Я прошел через школьный двор, чтобы встретиться с мальчиками после разговора с мистером Вентвортом. Могу ли я действительно доверять ему? Я отчаянно хотел этого. Нам нужен был взрослый на нашей стороне, кто-то, кто не был бы мудаком, кто-то, кто не просто отмахивался бы от нас, как будто мы были всего лишь детьми с гиперактивным воображением. Мне придется тщательно обдумать, как к нему подойти.

Я услышал шум поблизости и заметил Стампа, окруженного обычной сворой хулиганов, которые его толкали. Я уже говорил вам раньше, что со Стампом ничего не пристает, но, возможно, это не совсем так. У каждого есть свои пределы, и я ясно видел, что он в беде. Я быстро нашел Дилана и Горди, и мы все подошли, чтобы вмешаться.

«Посмотрите, веснушки испачкали его штаны. Может быть, мамочке стоило перевести тебя на пару классов ниже, к другим малышам, а, умнички?» Голос принадлежал Чейзу. Бесспорный король придурков в нашей школе. У него была своя обычная банда кудахтанных, бессмысленных последователей, которые его подстрекали.

Мы все встали между Чейзом и Стампом. «Отвали, никто, кроме нас, не издевается над Стампом». Дилан, несмотря на то, что он не совсем соответствовал Чейзу, никогда не позволял ничему подобному остановить его. «Ой, посмотрите, веселая компания идиотов. Ты здесь, чтобы сменить подгузник своему парню?»

Горди стоял позади Дилана, не говоря ни слова. Я видел, как он кинулся в ярость, и знал, что бы он ни сказал, ситуация взорвется.

Я оттащил Стампа в сторону, а Горди и Дилан прикрывали нас. Его трясло, он был явно расстроен. Дилан лаял в ответ на Чейза, и пока ситуация вокруг нас накалялась, Стамп просто прошептал мне на ухо. «Джейк, я не хочу сейчас быть в школе. Можем ли мы пойти куда-нибудь еще?» Я пытался его утешить. «Не обращай внимания на этих придурков, Стамп, они…» Он оборвал меня, прежде чем я успел договорить. Он был бледен, как привидение. «Это не они, Джейк, эта штука… Шрам…» Он не смог закончить предложение, как будто упоминание имени могло что-то вызвать. «Я что-то слышал в подвале школы, я видел… я…»

Я уже собирался ответить Стампу, как вдруг услышал голос Горди, пробившийся сквозь нарастающий шум. Острый, смертоносный, надоевший. — Эй, Чейз? Может, ты просто завидуешь, что Стампа перевели в класс? Судя по тому, как идут дела, ты все еще будешь здесь, пытаясь закончить 9-й класс, пока тебе будет 50, ты, тупой ублюдок!»

Я затаил дыхание и ждал катастрофы. Мы все знали, насколько чувствителен Чейз к тому, что его сдерживают. Главным образом потому, что его родители безжалостно наказывали его за это и ругали, даже когда остальные из нас слушали.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как массивный кулак врезался в подбородок Горди. Я видел, как Дилан безуспешно пытался вмешаться, но его с легкостью оттолкнули. Я сделал единственное, что пришло в голову. Я побежал за мистером Вентвортом. Он быстро вмешался и, казалось, мгновенно понял ситуацию и понял, кто был зачинщиком. Он встал на нашу сторону и отправил Чейза в кабинет директора. Горди отказался от посещения школьной медсестры; он всегда был крепким как гвозди. Дилан пошел с ним, чтобы оказать помощь его травмам.

Казалось, все обрушилось на нас. Ситуация приближалась к критической точке, и мы все договорились встретиться в парке Монументов после школы, чтобы попытаться решить, что мы собираемся делать дальше.

Парк располагался на окраине города, зажатый между рядом одинаковых двухуровневых домов и старым дренажным каналом, прорезавшим район, словно шрам, который никто не удосужился залечить. Трава была тонкой и пятнистой, изношенной десятилетиями детей, которые выросли и ушли. Ржавчина разъедала тренажерный зал в джунглях, и качели стонали всякий раз, когда их толкал ветер, металлические цепи завывали, как будто они помнили слишком много. Кто-то нарисовал из баллончика небрежный символ анархии на бетоне возле баскетбольной площадки, уже наполовину выцветшем от дождя и солнца.

Пахло свежескошенной травой, горячим асфальтом и сигаретами, чей-то старший брат, наверное, прислонился к трибуне и делал вид, что не смотрит на нас.

Мы собрались за столом для пикника возле линии деревьев, украшенным именами, лентами и сердцами, разбитыми посередине. НИРВАНА была выцарапана на дереве. Наши действия, некоторое время назад.

Никто из нас не принес с собой инструменты. Одно это говорило все. С тех пор, как все это началось. Музыка затихла. Наши мечты и надежды были отложены. Выживание вступило в силу. Все остальное не имело значения.

Горди сидел на столе, свесив ноги, засунув руки глубоко в карманы куртки, словно боялся того, что они могут сделать, если их оставить в покое. Дилан ходил узкими кругами, пиная камешки, пытаясь сжечь энергию, которой некуда было деваться. Стамп прислонился к мусорному баку, скрестив руки на груди и так сильно сжав челюсти, что я подумал, что у него могут сломаться зубы.

Я сел последним, прижав ладони к дереву, чувствуя каждую бороздку и занозу под кожей.

Горди нарушил тишину. «Итак, я снова услышал, как мой отец говорил… Кажется… У всех жертв были шрамы на той части тела, которая была… Он не мог закончить предложение, но мы все знали. Затем он продолжил. «Должно быть, поэтому эта штука называет себя Пожирателем Шрамов».

Мы посмотрели друг на друга и заколебались… Я заговорил первым. «У меня нет шрамов». Они озадаченно посмотрели на меня. — вмешался Стамп. — Даже крошечного? Например, порезаться, нарезая лук, или что-то в этом роде? — Я покачал головой. — Нет, ни одного. — Стамп нервно заерзал из стороны в сторону. — Счастливчик, — Горди поднял рубашку и обнажил шрам на пояснице. «Я получил это от падения с велосипеда и на острый край, когда мне было 7 лет…» Я посмотрел на Стампа. Он показал нам шрам, идущий по его руке. «Я упал с крыши и сломал руку. Кость торчала. Родители месяцами не выпускали меня из дома».

Дилан был последним. Он колебался… И я знал почему. Я знал его дольше, чем кого-либо другого. Я положил руку ему на плечи. «Знаешь, тебе не обязательно…» Он наконец кивнул. «Все в порядке».

Он поднял рубашку, обнажая шрам, идущий по бокам его живота. «Мой… папа подарил мне это той ночью…» — его голос сорвался. Он не смог финишировать, и мы не стали на него давить дальше.

Некоторое время никто не разговаривал. В конце концов, когда воздух стал слишком тяжелым, чтобы дышать, мы попросили Стампа рассказать нам, что он на самом деле видел в школьном подвале.

Он не хотел. Я видел это по тому, как ссутулились его плечи, как будто он готовился к удару, который уже однажды нанесён и нанесётся снова, как только он заговорит. Но Горди встретил его взгляд, твердый и приземленный, как он всегда делал, когда дела начинали развиваться по спирали.

— Просто скажи нам, — тихо сказал Горди. «Нам нужно знать».

Стамп тяжело сглотнул. Его глаза затуманились страхом. Его голос едва сдержался, когда он наконец заговорил. Оно было тонким и дрожащим. Он как будто был в трансе. Его голос казался далеким. Как будто оно было каким-то не своим. Как будто он декламировал что-то, что ему продиктовали. Слова, которые он никогда не использовал. Слова, которые могли проявиться только от чего-то невыразимо жестокого и беспощадного.

«Я слышал, как они плакали», — прошептал он. "Кричал и плакал. Мальчики. Все они были мальчиками. Я никогда раньше не слышал таких криков... Отчаянные... Умоляющие... Как будто что-то разрывало их изнутри. Но под всем этим был другой голос, что-то еще... Что-то, что звучало... Возбуждённое... Как м-стоны удовольствия. Это звучало как мужской голос, но не совсем... Что-то было... Нехорошо. Это тоже было слишком сладко... Л-как монстр, говорящий с полным медом ртом. Враждебный, мерзкий, но игривый и соблазнительный».

Дилан замер. Колено перестало подпрыгивать. Он инстинктивно приблизился ко мне. Пальцы Горди сжались на горлышке пивной бутылки, пока костяшки пальцев не побелели.

Стамп больше ни на кого из нас не смотрел. Его глаза были устремлены куда-то позади меня, глядя в место, которого я не могла видеть. Пространство между реальностью и фантазией. Где эта вещь существовала.

— Там был запах, — внезапно сказал он, перехватив дыхание. "Это то, что я помню больше всего. Тухлое, но сладкое. Как конфеты, слишком долго оставленные на солнце, смешанные с чем-то давно мертвым".

Холод пробежал по моей спине.

— Он показал мне, — продолжал Стамп, — изображения… О боже… Лица искажаются и искажаются невероятным образом, кровоточат, шипят и жаждут воздуха, которого так и не появляется. Гремели так, словно их легкие были наполнены смолой. Он не торопился. Он задержался. Как будто он хотел, чтобы я понял. Голос Стампа понизился, хриплый и хриплый. «Он питается их шрамами».

Горди посмотрел на свои руки. Дилан медленно покачал головой, как будто одно только отрицание могло испортить то, что он слышал.

«Он их облизывает», — сказал Стамп. «Он пробует их на вкус».

Он поперхнулся, глаза остекленели.

Пень сломался. Как будто слова, которые он собирался сказать дальше, разрушят ткань всего, что всегда держало нас вместе. Парк теперь казался меньше. Клаустрофобия. Как будто какой-то хищник кружил над нами. Древняя змея или рептилия, сжимающая свою хватку на всей территории.

— Он? — тихо спросил я. Мое сердце колотилось так сильно, что я слышал это в ушах. "Пень... Посмотри на меня. Расскажи мне, что ты видел".

На мгновение он не смог. Слова разваливались у него во рту, рассыпаясь фрагментами, статические крики сквозь стены, зубы впились в кожу, которая больше не была кожей, влажный, терпеливый звук чего-то жевательного.

Затем его глаза снова встретились с моими.

«Я видел Дилана», — сказал он.

Слово приземлилось, как упавший груз.

Дилан однажды рассмеялся… резко и недоверчиво. «Это не смешно».

«Я не шучу», — сказал Стамп, паника проникла в каждый слог. "Не может быть. Не когда-нибудь. Я видел это. Следующим он придет за Диланом. Я почувствовал это. Как палец, прослеживающий его шрамы, выбирающий, с чего начать".

Я схватил Стампа за плечи, но он, кажется, даже не заметил этого. «Что это значит?» Как!? Как и когда это произойдет?» Стамп покачал головой. Сдерживая слезы. «Я не знаю, как и когда… я п-просто…»

Дилан резко встал и теперь расхаживал, запуская руки в волосы.

«Это чушь», — пробормотал он наконец и сел рядом со мной. Он пытался скрыть свой страх, но я почувствовал, как его тело дрожит рядом с моим. "Это просто б... Ты, должно быть, ослышался... Почему я? Это..." - его голос сорвался, и страх, который он храбро пытался сдержать, вылился в рыданиях. Я обняла его и прошептала ему на ухо. "Мы не позволим, чтобы с тобой что-нибудь случилось, ладно? К черту эту штуку".

Стамп взял себя в руки и продолжил. — И там было имя, — прошептал Стамп. «Это пришло сквозь шум криков. Не думаю, что мне суждено было это услышать. Оно проскользнуло случайно. Это сказал один-единственный голос среди тысяч, кричавших от боли. И я это услышал.

Он зажмурил глаза.

«Арчибальд Роуэн», — сказал он.

Имя стояло между нами, неправильное и тяжелое, как будто что-то вытащили из глубокой воды.

Горди заговорил первым. Его голос не дрожал, но глаза дрогнули. «Тогда мы не бежим», — сказал он. «Мы не притворяемся, что этого не происходит… Мы боремся».

Я обнял Стампа еще до того, как осознал, что двигаюсь. Дилан постоял еще секунду… Затем он присоединился к нам, напряженный и испуганный, его руки обняли нас обоих, как будто он боялся отпустить.

«Мы справимся с этим», — сказал я, хотя понятия не имел, правда ли это. «Если это имя что-то значит, мы это выясним. И мы это остановим. Чего бы это ни стоило.

Я посмотрел на Дилана.

«Пока мы остаёмся вместе».

Горди решительно кивнул. Он подошел, и мы все окружили Дилана.

«Мы не допустим, чтобы с ним что-нибудь случилось», — сказал Горди твердым голосом.

И в этот момент… Испуганные, дрожащие, связанные страхом и виной за то, что мы впустили в этот мир, мы дали обещание, которое казалось тяжелее всего, что мы когда-либо клялись раньше.

Пакт. Чтобы больше не быть невидимкой. Не позволить ему забрать одного из нас без боя.

Мы с Диланом были последними, кто покинул парк. Горди первым отправился домой. Стамп немного задержался, расхаживая узкими кругами, а затем, наконец, направился к тупику возле начальной школы. В результате остались только мы двое, стоящие под мерцающим фонарным столбом, а цикады кричали с деревьев, как будто пытались нас о чем-то предупредить.

Никто из нас не сказал этого вслух, но мы оба знали, почему тянем ноги.

Дом на самом деле не был домом ни для одного из нас.

Для Дилана это была его тётя, которая пыталась по-своему, но чувствовала себя скорее старшей сестрой, увязшей в обязанностях, о которых никогда не просила. А его мама… она была там физически, но не на самом деле. Не со времен его отца. С той ночи, когда она попыталась защитить Дилана и поплатилась за это своим телом. Дилан никогда не говорил об этом напрямую, но я видела, как сжималась его челюсть, когда кто-нибудь упоминал об отце.

Для меня это были мои приемные родители. Думаю, из лучших побуждений. Но далекий. Все во мне было либо «фазой», либо «чем-то, из чего я вырасту». Музыка была шумом. С горем нужно было справляться спокойно. Эмоции — это то, чего у мальчиков быть не должно. «Тебе нужно стать жестче, мир тебя не пожалеет». Слова, которые запомнились мне.

Итак, мы пошли.

Парк был залит сиянием позднего лета… Теплый, янтарный свет падал на траву, светлячки мигали, как неисправные звезды. В воздухе пахло подстриженными газонами и горячим асфальтом, а где-то неподалеку разбрызгиватель ритмично тикал взад и вперед, словно метроном, отсчитывая время песни, которую мы разучились играть.

«Ты помнишь лес за твоим старым домом?» — внезапно спросил Дилан.

Я улыбнулась прежде, чем смогла остановиться. «Да. Я помню яму с водой и качелями. Мы прыгали в ручей и смеялись так сильно, что у нас болели животы».

«Да! Ручей! Мы клялись, что это река из тропического леса», — добавил он. «Мы шли по ней, притворяясь, что находимся в джунглях. В экспедиции.

«Мы были идиотами», — сказал я.

— Да, — ответил он мягко. «Но мы были счастливыми идиотами».

Мы говорили о расцарапанных коленях и украденных сигаретах, о ночевках на крышах и кляслись, что покинем этот город, чтобы посмотреть, что остальной мир может предложить, как только у нас появится такая возможность. О музыке, Nirvana, очевидно, и о том, как голос Курта помог нам почувствовать себя менее одинокими. Как будто кто-то понял, что значит причинять боль, не зная почему.

Но даже пока мы смеялись, ночь казалась… выключенной.

Тени слишком долго тянулись между деревьями. Ветер шептал в листве так, что это звучало почти как слова. Где-то в глубине парка что-то треснуло. Филиал, возможно. Мы оба вздрогнули.

Вот когда мы добрались до туннеля.

Он прорезал дорогу, словно бетонное горло, поглощая звуки и свет. По стенам ползли граффити, слои старых имен и грубых рисунков наслаивались друг на друга, словно сброшенная кожа. Дилан замедлил ход и остановился.

«Я ненавижу это место», — пробормотал он.

— Всегда так было, — сказал я.

«Да, ну… теперь я действительно ненавижу это».

Он смотрел в темноту, как будто она могла посмотреть в ответ.

Я толкнул его в плечо. «Эй. Ничего не произойдет. Нет, если мы будем держаться вместе.

Он поколебался, затем кивнул. «Хорошо… Да. Вместе!"

Внутри туннеля было прохладнее, пахло землей, смешанной с чем-то еще… Наши шаги эхом отдавались слишком громко, растягиваясь и искажаясь. Вода капала где-то впереди нас, медленно и неторопливо.

Потом мы это услышали.

Сначала я подумал, что это ветер. Или, может быть, накладные расходы на трафик. Но потом появились резкие, мягкие, ломаные звуки. Скуление. Мальчики плачут. Десятки голосов наслаивались друг на друга, поднимаясь и опускаясь, словно больная колыбельная.

Дилан схватил меня за руку. «Джейк…»

— Я слышу это, — прошептал я.

Позади нас, у входа в туннель, что-то шевельнулось.

Там стояла фигура, вырисовывавшаяся на фоне угасающего света сумерек. Слишком высокий. Слишком тихо. Он начал медленно продвигаться вперед, каждый шаг был неторопливым и обдуманным. Больными и извилистыми движениями он подполз ближе. Оно двигалось устрашающе. Как плохо сделанный покадровый рисунок.

Мы на мгновение замерли от страха.

И тогда оно заговорило.

Голос, похожий на растопленный сахар, льющийся на ржавчину.

«Я вижу тебя… Внутри и снаружи. Милые, милые мальчики, позвольте мне разорвать вас, позвольте мне истощить вашу боль».

Голос превратился в тошнотворный хор криков и криков. Тысячи голосов одновременно пронзали мой разум, как иглы.

Мы побежали. Сердца бьются быстро. Я тянула Дилана за собой, отказываясь отпускать его и тащила за собой.

Но туннель больше не вёл себя как туннель.

Стены, казалось, растягивались, конец уходил все дальше, как бы быстро мы ни бежали. Сквозь бетонные стены выглядывали лица, искаженные агонией. Крики становились громче, ближе… Рыдания, мольбы, молитвы! В то время как шаги мокро шлепались позади нас, продвигаясь вперед. Все ближе и ближе.

Я чувствовал его дыхание у себя на затылке. Теплый. Влажный.

«Не останавливайся!» Дилан закричал во все горло. Его голос был пропитан страхом.

Я схватил Дилана за запястье и потянул его так сильно, что он споткнулся и чуть не упал. Я не отпустил. Я не мог. Если бы я это сделал, я знал, я знал, что он бы ушел. Я знала, что потеряю его навсегда. Наши шаги стучали по полу туннеля, но звук казался неправильным.

Слишком влажно. Слишком толстый.

Как будто мы больше не бегали по бетону.

Каждый шаг тянулся.

Мои ноги становились тяжелее с каждым шагом, как будто к ним прилипло что-то толстое и невидимое. Как будто пробираешься сквозь грязь, которая продолжает подниматься, лодыжки, икры, колени…

Туннель теперь простирался еще дальше.

Клянусь, так оно и было. Конец, слабый круг света впереди, отдалялся все дальше, чем быстрее мы бежали, как будто он удалялся от нас. Как будто он не хотел, чтобы мы до него добрались.

"Джейк!? Почему мы не приближаемся?!" Голос Дилана над моей спиной дрогнул.

"Я не знаю! Просто продолжайте двигаться!" — крикнул я, но едва произнеся это, в меня закралось сомнение.

Потому что происходило что-то еще. Что-то хуже.

Мои мысли... больше не сходились. Воспоминания вспыхивали и гасли, как неисправные огни. Я увидел труп моей мамы, смеющийся надо мной. Ее мертвые глаза встретились с моими, когда она яростно тащила меня по гостиной под ужасную диссонирующую музыку, выдавливая воздух из моих легких.

Позади нас… Оно приблизилось. Ближе, еще ближе. Шаги. Больше не далекий. Больше не медленно.

Они шлепались по земле с тошнотворным, влажным ритмом, словно голая плоть ударялась о что-то мягкое. Сейчас слишком быстро. Слишком нетерпелив. Жестокий и злой.

Когда я почувствовал, что он приближается к нам, темные стены туннеля вокруг нас начали двигаться и сдвигаться.

Сначала я подумал, что это просто тени, но нет.

Лица. Это были сотни плачущих лиц. Вдавлен в бетон.

Рты раскрылись в безмолвных криках. Глаза широко раскрыты, выпучены и умоляют. Их кожа слилась со стенами туннеля, как будто их затолкали туда и оставили там застывать.

«Помогите нам…» — прошептал один.

«Не оставляй нас…» — рыдала другая.

— Останься… — выдохнул третий, его губы отодвинулись слишком далеко, обнажая что-то среднее между ухмылкой и криком.

Их голоса ползали по мне, проникая в уши, смешиваясь с моими мыслями.

Мои воспоминания и самовосприятие исказились еще больше.

Я не мог вспомнить, как мы сюда попали.

Я не мог вспомнить, почему мы бежали.

«Джейк…?» — сказал Дилан дрожащим голосом.

На долю секунды я его не узнал.

Это звучало как один из них. Одно из лиц на стенах туннеля.

Я повернул голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него… и его лицо… оно изменилось. Как будто я смотрел на него сквозь воду. Как будто его черты не могли решить, где им место. Как будто он медленно исчезал.

"Не надо! Джейк, пожалуйста, не смотри на меня так!" - кричал он.

«Я не… я не!» Мой голос прозвучал надломленным.

В один ужасный момент я даже не был уверен, кто такой Дилан. Я даже не был до конца уверен, кто я.

Но я знал одно. Что-то позади нас хотело открыть нас.

И это было почти там.

Дыхание коснулось моей шеи, и по коже побежали мурашки.

Теплый. Влажный. Слишком близко. Я почувствовал, как мой разум начал ускользать.

"Не останавливайся! Джейк, нам нужно продолжать!" Дилан закричал, его испуганный голос прорвался сквозь шум, едва удерживая меня, когда я выдвинула ноги вперед.

Каждый шаг ощущался как подъем камня. Каждое движение медленнее предыдущего. Как будто сам туннель пытался удержать нас на месте, питая то, что нас преследовало.

Я собрал все свои силы и помчался к тусклому, угасающему свету мерцающих уличных фонарей на выходе из туннеля.

Мы вырвались на другую сторону, как будто нас вышвырнули обратно в мир. Ночь вернулась на свои места. В парке снова стало тихо. Нормальный. Слишком нормально.

Мы рухнули на мокрую, покрытую плесенью траву, задыхаясь, истерически смеясь и плача одновременно. Не зная, что чувствовать. Сердца все еще колотятся в нашей груди.

«Это… все, что у тебя есть, ты, буги из долларового магазина!?» — пробормотал Дилан себе под нос. Мы оба рассмеялись, хихикая, как дети. Иногда вам придется смеяться в лицо страху, если вы хотите сохранить здравомыслие.

После того, как наши сердца успокоились, я посмотрел на Дилана. Его лицо было наполовину освещено лунным светом. Когда его глаза встретились с моими, мое сердце по какой-то причине снова начало колотиться. Только на этот раз это был не совсем страх. Я почувствовал, как мой разум медленно вернулся на место.

"Эй... эм... хочешь потусоваться в пятницу? Только мы. Как мы это делали раньше".

Я колебался дольше, чем следовало. И я заметил, как в его глазах медленно расползалась боль.

«Да», — сказал я. «Мне бы этого хотелось».

Он улыбнулся. И всего на секунду… Как мы лежали в траве, под мерцающими звездами. Я заметил, что наши руки все еще были сцеплены. Я осторожно разорвал хватку. На мгновение ему показалось, что он не хотел отпускать.

На следующий день я опоздал на урок английского на 15 минут и увидел лицо Стампа, белое и бледное. Он пытался привлечь мое внимание. «Опять опоздал, Джейк?»

Мистер Эндрюс стоял в передней части комнаты, засучив рукава, меловая пыль прилипла к его пальцам, как засохшая кровь. Он был моложе большинства учителей, наверное, около тридцати. Он вел себя с усталой теплотой, как человек, который все еще верил, что слова имеют значение, даже когда мир продолжал доказывать обратное. Он был единственным учителем, который когда-либо смотрел в мою тетрадь и видел на полях нечто большее, чем просто рисунки. Я знал, что он разочарован тем, что я не приложил больше усилий. Он покачал головой, как будто знал, что не стоит больше ругать меня.

В тот день он написал на доске одно слово.

РАНЫ

"Литература, - сказал он, повернувшись к нам лицом, - одержима травмами. Физическими, эмоциональными, духовными. Раны - почти важная часть любого повествования. Они представляют собой что-то, что персонажи должны решить. Что-то неизлечимое. Травма, которая требует изучения и разрешения".

Несколько детей захихикали. Кто-то сзади раздраженно прошептал.

Мистер Эндрюс не улыбнулся.

Я поднял руку и задал единственный вопрос.

«А как насчет шрамов?»

«Шрамы?» Он обдумал вопрос, прежде чем продолжить. «Думайте о шрамах как об историях, которые тело помнит, даже когда разум пытается их забыть, — продолжил он, — в Шекспире. В Моррисоне. В Плат. Боль никогда не бывает просто болью. Это язык. Если раны символизируют неразрешенное. Шрамы символизируют закрытие. Мы собираемся поговорить об этом более подробно».

Он дал нам короткий ответ: напишите о ране, которая так и не зажила полностью. Используйте метафоры.

Моя ручка застыла. Когда его глаза скользнули по мне, они задержались всего на секунду дольше, чем обычно. Обнадеживает. Нежный. Зная.

Оглядываясь назад сейчас. Он как будто видел меня насквозь. Видел слезы, предназначенные только для меня и четырех стен моей спальни. Я тогда этого не заметил. Он не мог знать о моей маме. Никто в школе, кроме Горди, Стампа, Дилана и мистера Вентворта, этого не сделал. Однако, вспоминая сейчас, он оставлял небольшие намеки здесь и там. В наших разговорах. В книгах он побуждал меня читать.

В тот день я не написал ни слова.

После занятий мы все встретились там, где обычно собирались, когда на нас обрушивались неприятности. У старых железнодорожных путей, сразу за школьной территорией, где мир казался настолько далеким, что никто не мог услышать наши мысли.

На путях не было поездов уже много лет. Ржавчина разъела рельсы, а между шпалами пробились сорняки, словно сама земля пыталась их вернуть. Деревья, окружающие поляну, весной начали цвести, но что-то в них было… нерешительным. Как будто они росли вопреки чему-то, а не благодаря этому.

Наша старая деревянная крепость все еще стояла неподалеку. Или то, что от него осталось.

Искривленные доски, полуразрушенные, наклонились, словно воспоминание, которое отказывалось умирать должным образом. Мы построили его пару лет назад… В основном мы с Диланом, Горди притворялся, что он выше этого, а Стамп пытался «оптимизировать структуру».

Мы разжигали здесь костры. Впервые напился пива, украденного у отца Стампа. Сидели под звездами, пока Горди играл на гитаре и клялся, что мы оставим этот город позади.

Теперь мне казалось, что все это принадлежит кому-то другому. Как будто другая жизнь.

Мы стояли на путях свободным кругом, и никто из нас не мог долго смотреть друг на друга. Давление было повсюду. В тишине. В том, как мы переместили свой вес. В том, что никто из нас уже несколько дней не брал в руки инструмент.

Стамп заговорил. «Я помню, где я услышал это имя», — сказал он. Его голос был низким и настойчивым. "Арчибальд Роуэн. Он был серийным убийцей".

Это привлекло наше внимание.

«А что?! — спросил Дилан. — Но это…»

— Шестнадцатый век, — вмешался Стамп. — Англия. Я читал о нем раньше. Думал, что он просто еще одна сноска. Просто еще один серийный убийца из многих. Но… Слова застряли где-то в горле. «Может быть, будет лучше, если я просто покажу тебе…»

Стамп разложил свои записи на деревянной скамейке, как улики с места преступления, фотокопии, рукописные даты, грубые наброски.

«Роуэн был учеником хирурга», — сказал он. "Но еще и оккультный псих. Это было тогда, когда люди думали, что медицина и магия - это, по сути, одно и то же".

Он постучал по пожелтевшему изображению человеческого торса, на котором были выгравированы аккуратные линии.

"Он записывал свои мысли. Проиллюстрировал их. И они сохранились до наших дней... Он считал, что шрамы - это... послания. Как будто тело записывало боль, чтобы душа ее не забыла".

Горди сглотнул. «Это лажа».

«Будет еще хуже», — сказал Стамп. «Он назвал шрамы воротами. Сказал, что они были там, где внутренняя боль настолько затвердела, что к ней можно было прикоснуться. Изучал ожоги. Следы от ресниц. Старые раны. В основном на мальчиках.

Мой желудок упал.

«Почему мальчики?» — спросил я.

Стамп слегка пожал плечами. «Согласно его трудам, мальчики обладают большим потенциалом. Их учат не плакать, учат быть жесткими. Это заставляет их сдерживать боль. Они с меньшей вероятностью залечат свои раны. Что бы это ни значило… Сироты были его любимыми жертвами, — продолжил Стамп. "Дети, которых никто не пропустит. Сначала он их не убивал. Он каталогизировал их. Измерял шрамы. Нарисовал их. Говорил, что рубцовая ткань - это "затвердевшая память о страданиях".

Челюсть Дилана сжалась. — А потом?

— А потом он начал делать новые, — тихо сказал Стамп. «Намеренно. Он верил, что боль, достаточно боли, может открыть дверь к чему-то. Мир за пределами нашего, где боль настолько сильна, что превращается в удовольствие за пределами человеческого понимания».

«Он вел дневник», — продолжил Стамп. «Книга шрамов. Диаграммы. Узоры. Он думал, что если шрамы расположить правильно, они смогут выровнять душу. Это как настройка инструмента».

И… Стамп затаил дыхание, прежде чем наконец сказать это. «Он начал потреблять рубцовую ткань… Полагая, что она обладает особыми свойствами, которые затвердеют его. Подготовьте его к миру, в который он надеялся войти».

Я подумал о туннеле. Фигура, которая преследовала нас. Голос. То, как оно слушалось. То, как оно проникло в мою боль, питаясь ею.

— Во время своего последнего ритуала, — сказал Стамп, — Роуэн вырезал на себе такие же символы. Скопировал выкройки, которые он сделал на мальчиках. И что-то ответило. Согласно его записям… Что-то само прицепилось к нему».

Я колебался. «Что-нибудь?» Что ты имеешь в виду?»

Стамп продолжил. Это последнее, что он написал перед тем, как его остановили. «Я совершил тяжелейшую ошибку. Никакой божественной награды не найти. То, что внутри меня, не будет спокойным. Оно не прекращается, и у меня нет сил остановить его. Он шепчет мне в уши и питает мои самые темные желания, но в конце концов он поглотит мою душу, пока от меня ничего не останется, и только тогда он успокоится. Я всего лишь пассажир внутри собственной плоти, которому предоставлена ​​лишь мимолетная свобода действий по своему усмотрению. Здесь нет никакой радости, только страдание, превосходящее все смертные расчеты».

Холодок пробежал вверх и вниз по моей спине. «Что, черт возьми, это значит?»

Дилан вмешался: «Почему ты сказал это таким придурком?»

Стамп нетерпеливо вздохнул. «Я прочитал это прямо из его записей. Так тогда говорили, дурачок.

Дилан кивнул. «Так что этот парень был абсолютно сумасшедшим. Прямая корзина. К чему все это ведет, Стамп? Он умер много веков назад».

Стамп шагнул вперед.

«Я приближался к этому. Когда его поймали. Его повесили, а тело сожгли, — закончил Стамп. — Но после этого… убийства не прекратились».

Он протянул вперед еще одну бумагу. Временная шкала. Его голос дрожал. «Я искал подобные закономерности и, конечно же… Каждые несколько десятилетий, — сказал он, — кто-то всплывает. Другое лицо. Другое имя. Та же одержимость. Те же жертвы. Мальчики со шрамами».

Слово «шрам», казалось, прозвучало эхом.

— Значит, оно не умерло вместе с Роуэном, — тихо сказал Горди.

— Нет, — холодно ответил Стамп.

Мы все на некоторое время замолчали. Просто созерцая беспорядок, в который мы попали. Небо истекало кровью, погружаясь в вечер, полосы розового и фиолетового тонов тянулись по горизонту, превращаясь во что-то синячное и неопределенное. Брошенные рельсы сами прорезали поляну, как шрамы... Ржавые, полузарытые, уходящие вдаль, где деревья поглощали их целиком. Мы стояли в высокой траве, вчетвером, не совсем лицом друг к другу, но и не в силах отвести взгляд.

Горди снова и снова подталкивал отвалившийся камень по дорожке носком ботинка, как будто пытался превратить мысль в ничто.

— Итак, — сказал он наконец напряженным голосом, — у нас есть идея, что это за штука. По крайней мере, туманный. Он взглянул на Стампа. — Ты нашел что-нибудь о том, как это остановить?

Стамп выглядел так, будто не спал несколько дней. Его волосы торчали неровными углами, под глазами прорезались темные круги. Он медленно покачал головой.

«Все, что я нашел, — это сочинения Роуэна», — сказал он. «И, честно говоря… он читает как сумасшедший, которому повезло. Или, скорее, не повезло. Он не понял, что нашел. Он просто… открыл дверь.

Горди резко выдохнул, сбив камень с перил, и он исчез в сорняках. «Я не понимаю. Если это происходило веками, тот же метод, одни и те же жертвы… Как это никто не связал?»

— Да, — тихо сказал Стамп. «Просто никто не воспринимает это всерьез».

Мы все посмотрели на него.

«Я нашел ссылки», — продолжил он. «Маргинальные статьи, странные оккультные форумы… одни и те же закономерности продолжают проявляться. Но каждый раз люди объясняют это. Совпадения. Подражатели. Различия в деталях». Он колебался. «Это странная вещь. Официальных источников по этому поводу очень мало. Большинство из них — это статьи и блоги, которые больше похожи на художественную литературу и теории. Однако…»

Горди прервал Стампа с глухим смехом. «Так что нам пиздец. Вот и все? Это большой вывод? Мы просто ждем своей очереди?»

— Ты сдаешься? — рявкнул Дилан, выходя вперед. «Что случилось с фразой «мы остановим это вместе»?»

Горди отвернулся, стиснув челюсти. Я никогда раньше не видела его таким. Это был не наш Горди. Тот, у кого всегда был план, который всегда поддерживал нас, когда что-то вышло из-под контроля. Теперь он выглядел… маленьким. Как будто внутри него что-то треснуло.

Стамп слегка поднял руки, пытаясь удержать момент вместе. «Я не говорил, что мы не можем это остановить. Я сказал, что не нашел способа остановить эту штуку. Он сглотнул. «Но есть кое-что еще».

Мы ждали.

«Насколько я могу судить… всегда есть человек. Судно. Убийства прекращаются, по крайней мере на некоторое время, когда этого человека поймают. Или убили.

Слова висели в воздухе, как неприятный запах. На секунду никто из нас не отреагировал.

Затем Горди повернулся и ударил Стампа по руке. «Ты идиот. Почему ты не начал с этого?»

«Ой! Я уже дошел до этого, придурок! — рявкнул Стамп, потирая руку. — Господи, позволь мне хоть раз закончить.

Дилан почти автоматически выпалил: «Это то, что твоя мама сказала твоему отцу вчера вечером!»

Я усмехнулся и, кажется, даже увидел зачатки улыбки Горди. Все казалось почти нормальным. На долю секунды.

Тогда этого не произошло.

— Однако что-то не так, — продолжил Стамп, как обычно, не обращая внимания на уколы Дилана, его голос снова понизился. «Схема последовательна. Каждые несколько десятилетий где-то в мире. Но… за последние сорок лет я ничего не смог найти.

Горди нахмурился. «Это не имеет смысла».

— Я знаю, — сказал Стамп. «Что-то должно было быть. Но нет ничего. Как будто оно просто... остановилось.

— Или никто его не нашел, — пробормотал Горди. — Возможно, ты это пропустил.

Стамп бросил на него усталый и раздраженный взгляд. «Я был в этом безостановочно. Библиотека, компьютер моих родителей, всё. Не существует четких баз данных о ритуальных убийствах, связанных с космическими паразитами или чем бы там еще это ни было. Большая часть того, что я нашел, была подержанной, а половина — от людей, которым нельзя доверить завязывать шнурки на собственных ботинках».

Он замолчал, затем посмотрел на Горди более внимательно. Что-то изменилось в его глазах.

— Горды, — медленно произнес он. – Твой отец полицейский, да?

Горди тут же напрягся. «Нет».

«Просто выслушайте меня… Вы могли бы увидеть, если бы произошло что-то подобное…»

— Нет, — повторил Горди уже резче. «Меня уже почти поймали на том, что я подслушивал, когда он говорил об убийствах. Ты хочешь, чтобы я чего? Подойти и попросить доступ к полицейским записям?

«Можешь попробовать», — сказал Дилан, вступая в разговор. «Стамп убивает себя, раскапывая эти вещи. Меньшее, что вы могли бы сделать, это…»

— И что ты сделал? — рявкнул Горди, поворачиваясь к нему. — Или ты, Джейк? Это может привести к увольнению моего отца. Думаешь, это не имеет значения?

Слова подействовали сильнее, чем следовало бы.

Я опустила взгляд и уставилась на ржавые перила под ногами. Я чувствовал себя бесполезным. Как будто меня несло все это время, наблюдая, как все разваливается, и не делая ни черта, чтобы это остановить. Просто муха на стенах ада.

«Уволили?!» Дилан взорвался. «Думаешь, меня это сейчас волнует? Там было написано мое имя, Горди. Мое имя. Я чувствую эту штуку… Я чувствую, как она приближается с каждым днем. У меня нет того, что есть у тебя. У меня нет ни ума Стампа, ни ваших связей. Я бесполезен. Все, что у меня есть, это эта штука, которая каждую секунду дышит мне в шею и…

Он остановился. Просто остановился.

Все мы это почувствовали.

Мы инстинктивно сомкнулись вокруг него, образуя плотный круг, соприкасаясь плечами. Воздух внезапно похолодел. Деревья вокруг нас тихо шуршали, но ветра не было.

— Горди, — тихо сказал Стамп, почти умоляя, — я знаю, что это много. Но если в этих файлах есть что-нибудь… вообще что-нибудь… это может помочь. Даже имя. Образец. Что-нибудь."

Горди посмотрел на Дилана. Действительно посмотрел на него.

И что бы он там ни увидел… страх, отчаяние, что-то хрупкое, вот-вот сломавшееся, заставили его плечи опуститься.

— …Я попробую, — сказал он наконец. «Хорошо? Я постараюсь."

Я сглотнул, затем заговорил, прежде чем смог остановиться. «А если мы найдем человека? Судно? Я посмотрел между ними. «Что происходит тогда? Это просто... начинается заново, да? Где-нибудь еще?

Стамп колебался.

«Я не знаю», — признался он. «Но это единственный ракурс, который у нас есть».

Последний луч солнца скользнул за деревья, и поляна погрузилась в тень. Следы под нами теперь выглядели темнее. Глубже. Как что-то, вырезанное в мире давным-давно и никогда не предназначенное для исцеления.

Я подумал о словах мистера Эндрюса.

Шрамы — это истории, которые тело помнит.

А некоторые истории имеют свойство повторяться. Как жестокие круги, вечно неразрывные.

Наступила пятница, и, направляясь к дому Дилана, я думал о том, что он никогда не хотел, чтобы кто-нибудь из нас к нему приходил; у него всегда было наготове оправдание, обычно пожимающее плечами и шутя, закрывающее тему. Я знал почему. Я был там однажды и видел то, что осталось от его матери. Я даже не думаю, что Стамп или Горди когда-либо узнали всю историю. Но я знал. Дилан сказал мне однажды. Его отец был жестоким. И с годами оно обострялось. Когда его мама наконец попыталась защитить его. Когда она наконец вошла в образ и сказала «нет», она поплатилась за это своим разумом и телом. После этого вмешалась тетя Дилана. Судя по его словам, она была больше похожа на старшую сестру, чем на родителя. Присутствующий, но далекий. Пытаюсь, но устал.

А его мама? Она была там… Но не совсем. Невозможно выразить свою любовь. Заперт в своем теле. Как призрак, оставшийся в живых. Отказываясь уйти. Всегда здесь, как напоминание о цене любви. Овощ, как жестоко сказали бы некоторые дети.

Поэтому, когда он спросил, хочу ли я приехать, только мы вдвоем, у меня было такое ощущение, будто мне вручили что-то хрупкое. Что-то, к чему я не был уверен, что мне разрешено прикасаться. Кроме того, в последнее время что-то с ним было не так. Я чувствовал это каждый раз, когда мы разговаривали. Что-то ниже его шуток. Как будто он обиделся на меня за что-то. Я надеялся это выяснить.

Его комната находилась в конце узкого коридора, где слабо пахло сигаретами и растворимым кофе. Когда он открыл дверь, я колебался полсекунды, прежде чем войти внутрь, как будто переступал черту.

Это была именно та комната, которую можно было ожидать от мальчика-подростка середины девяностых, но более обжитая, чем большинство других. Плакаты покрывали стены неравномерными слоями. Nirvana, Sonic Youth, Alice in Chains, The Cure, какой-то полуразорванный флаер местного концерта, который, вероятно, состоялся несколько месяцев назад. Единственная лампа на полу излучала мягкий янтарный свет, от которого все казалось теплее, чем должно было быть.

Повсюду лежали стопки пластинок. На полу, прислонившись к стене, под кроватью стояли полуразобранные ящики. Кассеты выпали из старой коробки из-под обуви. Его кровать была не застелена, простыни скручены, как будто он не удосужился бороться с гравитацией этим утром. В воздухе пахло кондиционером для белья, пылью и чем-то слегка металлическим.

Дилан ходил по комнате, как будто не совсем знал, что с собой делать. Он упал на пол возле проигрывателя и начал опытными пальцами перелистывать винил, но его движения были рассеянными, несосредоточенными. Он не был обычным громким и небрежным человеком. Он был тише. Удерживается внутри. Как будто он к чему-то готовился.

Когда он наконец остановился на пластинке и вытащил ее из обложки, я сразу узнал обложку.

Поездка. Сегодня Навсегда.

Он положил его на проигрыватель с почтением, которое застало меня врасплох. Когда игла упала, и Сеннен начал вливаться в комнату… Эти дрейфующие гитары, это медленное, ноющее телосложение… Казалось, будто сам воздух смягчился.

— Не знал, что ты увлекаешься этим, Дил, — сказал я, стараясь говорить легко. «Как-то удивительно».

Он бросил на меня короткий взгляд, прежде чем снова взглянуть на вращающийся винил. «Да, ну. Наверное, ты многого обо мне не знаешь, Джейки. Знаешь, мне позволено любить нечто большее, чем просто гранж».

Я пересек комнату и сел рядом с ним, так близко, что наши плечи почти соприкоснулись. Я взял обложку альбома и изучил ее. Большая белая акула застыла на полпути, обнажив ряды зубов, красивая и устрашающая одновременно.

— Никогда не говорил, что ты не такой, — сказал я. «Я просто удивлен. Потому что… мне тоже нравится эта штука.

Это заставило его взглянуть на меня как следует. Взгляд, которого я раньше не видел от него.

«Правда?»

«Да», — сказал я. «Я люблю Райда. Особенно этот трек. То, как звучат гитары, все медленно и широко, с басом и барабанами… Это заставляет меня думать о лете. Те долгие, ленивые дни, когда мы просто катались на велосипедах, пока не терялись и нам было все равно. Поцарапанные колени. Лазить туда, куда нам не положено. Спать на школьной крыше и смотреть на звезды, как будто мир не ждал, чтобы нас сожрать».

Он медленно кивнул. «Да», сказал он. «Я это помню. Это были более простые времена».

После этого мы некоторое время не разговаривали. Мы просто слушали. Пусть музыка омывает нас, густая и мерцающая. На несколько минут это почти сработало. Почти дайте мне забыть полицейскую запись. Шепот. Существо, перемещающееся по нашему городу и охотящееся на таких мальчиков, как мы.

Дилан беспокойно заерзал рядом со мной. Я вздохнул.

«Не все меняется», — сказал я. «Мы все еще мы. Мы все еще друзья. У нас всегда будет музыка. Это не…»

Он прервал меня взглядом, от которого слова застряли у меня в горле.

«Друзья… Музыка». Он издал глухой смех. «Да. Я просто… я не знаю, Джейк. Я сейчас ни в чем не уверен».

Я, не раздумывая, обнял его за плечи. Он мгновенно вздрогнул и отстранился, как будто его обожгли. Реакция была такой быстрой, такой инстинктивной, что было больнее, чем если бы он сказал что-то жестокое. Только он мог заставить меня почувствовать это.

— Дил, — тихо сказал я. «Я знаю, что что-то не так. Ты никогда не будешь таким, если тебя что-то не съест».

Секунду он смотрел на стену, а затем усмехнулся. «Ешь на меня? Я знаю, что ты не просто так это сказал». Я не мог не рассмеяться, несмотря на серьезность ситуации. Он присоединился ко мне на мгновение, затем продолжил. «Монстр преследует детей и поедает их живьем. Монстр, которого мы, вероятно, выпустили на волю. Но нет, меня это совершенно не беспокоит».

Он заставил себя улыбнуться. «На самом деле, это довольно интересно. Там таится что-то злое, и только четыре гранж-детектива могут это остановить. И, судя по всему... я следующий в очереди на съедение. Надеюсь, оно меня подавит».

Он засмеялся, но это показалось пустым. Как будто его голос зависел от последней части. Как будто суровая реальность всего этого обрушилась на него.

— Стоп, — сказал я резче, чем хотел. «Ты всегда это делаешь. Вы шутите, а второе становится реальностью… С этим мы разберемся. Мы будем. Кто знает, можно ли вообще доверять чему-либо из того, что видел и слышал Стамп? Насколько нам известно, оно… может быть, мешает нам.’’

Я поколебался и продолжил. "Но я не об этом говорю... Ты был... другим. Со мной. Я не знаю, если..."

Он оборвал меня на полуслове. Как будто я каким-то образом задел струну. Выражение его лица стало жестким, а затем сломалось. "Вот и все, Джейк. Ты не знаешь. Ты думаешь, что видишь всех насквозь... Великий поэт, который всех разгадал, но ты не понимаешь. Или, может быть, ты просто слишком труслив, чтобы увидеть это... Чтобы увидеть то, что я..."

Он остановился как вкопанный. Его голос понизился, теперь он устал. Возможно, осознав, что перешел черту, которую не следовало переходить.

Он продолжил. "Мне очень жаль... Можем ли мы... просто нет? Не сегодня. Я не хочу говорить о монстре прямо сейчас. И я не хочу говорить о... том, что, по твоему мнению, происходит между нами".

Он сглотнул. «Можем ли мы просто… только сегодня… Может ли все быть нормально?»

Я кивнул. "Да. Мне бы этого хотелось. Мне это тоже нужно".

Остальная часть вечера превратилась во что-то мягкое и неясное, как воспоминание, уже наполовину ушедшее, хотя оно все еще происходило. Одна пластинка перетекала в другую. Райд уступил место Slowdive, а затем чему-то более размытому, старому, полузабытому и неясному. Дилан обращался с проигрывателем осторожно, как будто музыка была хрупкой, как будто она была для него священна. Что-то, что нужно тщательно охранять.

Мы приоткрыли окно ровно настолько, чтобы выпустить дым. Вместо этого вошел летний воздух. Теплый, несущий отдаленные звуки окрестностей, устраивающихся на ночь. Где-то хлопнула сетчатая дверь. Собака залаяла один раз, затем замолчала. Внешний мир казался невероятно далеким, как будто мы зависли в кармане времени, к которому никто другой не мог прикоснуться. Наша вселенная.

Мы говорили о наших испорченных семьях и о том, как тётя Дилана встречалась с половиной мужчин в городе.

Пиво быстро нагрелось, руки у нас вспотели, оно перетекало взад и вперед скорее по привычке, чем от жажды. Мы их почти не пили. Просто время от времени подносил их к губам, позволяя горечи оставаться, как предлог, чтобы оставаться на месте. Чтобы оставаться рядом.

Мы смеялись над глупыми вещами, над шутками, которые придумывали с детства, над историями, которые мы рассказывали сто раз, но все равно не могли удержаться от повторения. Дилан издевался над моей ужасной ритм-гитарой. Я сказал ему, что его басовые партии всегда звучали так, будто они слишком старались быть крутыми. Он оттолкнул меня, не глядя на меня, беззаботно улыбаясь.

Музыка продолжала нарастать, слой за слоем, гитары складывались сами по себе, пока звук не стал физическим, как если бы вы стояли слишком близко к реактивному двигателю, как будто вас окутали статикой и светом одновременно. Он заполнил каждый угол комнаты, прижался к стенам и вибрировал по полу. В этой толще было приятно. Будучи утопленным. В отсутствии необходимости думать.

Сигаретный дым лениво клубился в тусклом свете, ловя свет лампы и становясь золотистым, а затем серым. Дилан откинулся на руки, полуприкрыв глаза, позволяя музыке окутать его. Я наблюдал, как поднимается и опускается его грудь. Как сжималась его челюсть, когда песня попадала в самый раз. Мне было интересно, о чем он думает. Если бы он тоже это чувствовал. Эта странная тяга. Это чувство нахождения на краю чего-то безымянного. Что-то опасное.

Некоторое время никто из нас не разговаривал. Нам это не нужно было. Молчание между нами было наполнено вещами, которые нам еще не хватило смелости сказать.

Снаружи что-то двигалось среди деревьев. Ветка мягко царапала дом. Я слегка вздрогнула, но Дилан этого не заметил. Или, может быть, он это сделал и решил не реагировать. В любом случае, момент устоялся.

В какой-то момент мы перестали сидеть на противоположных концах кровати. Я не мог сказать вам, когда это произошло. И вот, внезапно его плечо коснулось моего, а затем остановилось там, теплое и твердое. Каждый раз, когда он двигался, я чувствовал это… Каждое движение регистрировалось слишком четко, как будто мое тело настроилось на него, даже не спросив об этом. Это меня напугало. То, что я почувствовал в тот момент, напугало меня больше, чем преследующее нас чудовище.

Музыка превратилась в тихий шепот, и телевизор включился, ночные статические помехи снова и снова заливают комнату кровоточащим синим светом. Мы лежали на кровати рядом, скинув туфли, воздух все еще был пропитан дымом и теплом. Потолочный вентилятор тихо щелкал над головой.

Я повернул голову, сам того не желая.

Дилан уже смотрел на меня.

Свет телевизора бледными вспышками омывал его лицо, обостряя линию носа и смягчая все остальное. Его глаза были темнее. Тише. Менее охраняемый. Он не отвел взгляда, когда понял, что я заметил его взгляд.

Его рука шевельнулась на покрывале. Медленный. Осторожный. Пальцы медленно приближались, пока не остановились рядом с моими, достаточно близко, чтобы я мог чувствовать тепло его кожи. Достаточно близко, чтобы казалось, что это сделано намеренно.

Электричество прошло через все мое тело. — Дил… Знаешь… Ты сказал, что ты бесполезен… Но это не так. Ты — костяк. Как устойчивая основа. Я не знаю, где мы… Где бы я был, если бы ты не держал все это вместе».

Он не ответил, но я увидел, что слова дошли до цели. Сердце мое болезненно колотилось в груди.

Я помню все. Поверхностное учащенное дыхание, легкая дрожь в пальцах, то, как он ждал. Не нажимая. Просто предлагаю помещение. Открытие.

В тот вечер я не взял его за руку.

Не потому, что я не хотел. А потому что что-то во мне боялось, что если я это сделаю, все изменится. Что я не смогу вернуться. То, что назову его… даже молча… вызовет сдвиг во всем, что я спокойно держал на расстоянии.

Любовь, с которой я выросла, была двусторонней. Один мягкий, окутанный музыкой и близостью. Другой коварный, небрежный, эгоистичный и зависимый.

Поэтому я остался на месте.

Через мгновение его пальцы слегка сжались, а затем расслабились. Он не отстранился. Я тоже. Большую часть момента мы просто лежали там, зависнув.

И все же… В ту ночь в этой комнате, окутанной мерцающим светом телевизора и общей историей, вселенная сузилась до нас. Два мальчика балансировали на грани становления. На грани потери чего-то. Или найти его.

И что бы ни ждало там, в темноте… Что бы ни следило за нами, преследовало нас, вдыхало наш страх… Оно не могло добраться до нас здесь.

В следующий понедельник Дилан не пришел в школу. Поначалу это было ни на что не похоже. Просто отсутствие. Стул остался пустым. Имя не названо. Но отсутствие имеет свойство обосноваться. Тихо распространиться, как что-то влажное, пробирающееся сквозь стены. Чем дольше вы игнорируете это, тем больше оно захватывает.

Каждая секунда его неявки ощущалась как удар под дых.

Я помню взгляды, которыми мы обменялись… Я, Стамп и Горди, через класс во время английского. Быстрые, нервные движения глаз. Мы знали, что что-то не так. Обычно для Дилана, да и для любого из нас, если уж на то пошло, пропуск школы не был чем-то необычным. Но это были не обычные времена.

Мистер Эндрюс стоял в передней части комнаты, держа в пальцах мел.

«Давайте продолжим урок прошлой недели».

Он медленно написал на доске слово «Шрам». Каждая буква была неторопливой, нажатой слишком сильно, мел слегка волочился, словно сопротивлялся отходу от поверхности.

«Шрам, — начал он, поворачиваясь к нам лицом, — это то, что остается после того, как тело закроет рану».

Его голос был спокоен. Даже. Измерено так, что кажется практичным.

«Это не сама травма, — продолжал он, медленно прохаживаясь по первому ряду, — а свидетельство того, что когда-то что-то сломало кожу… и было вынуждено зашить».

Он остановился, оглядывая класс.

«Закрытие, — сказал он почти задумчиво, — часто ошибочно принимают за исцеление».

Мел слегка постучал по доске в его руке. Один раз. Дважды.

«Но шрам — это не обязательно восстановление», — продолжил он. "Это адаптация. Тело самозапечатывается. Несовершенно. Постоянно".

Он повернулся ко всем нам лицом. «Проще говоря. Это изменение. Трансформация».

Что-то в том, как он это сказал, заставило это слово показаться тяжелее, чем следовало бы. Как будто это значило больше, чем то, что он говорил.

«Так что же это значит? В литературе, — продолжил он, — шрамы служат маркерами. Доказательство выживания, да… Но также и напоминания. Они привязывают персонажа к моменту, из которого он не может вернуться. Момент, после которого все… меняется.

Тогда он перестал двигаться и просто стоял там. Глядя на нас.

На секунду… Всего на секунду… Казалось, его взгляд задержался слишком надолго. Ни на кого конкретно. Просто… ищу. Учеба. Как будто он ждал, что что-то проявится.

Или кто-то.

Я опустила взгляд на свой стол, лакированная поверхность которого была исцарапана многолетними инициалами и нерешительной резьбой. В углу кто-то выгравировал логотип группы, теперь выцветший и едва читаемый. То, что раньше имело значение. То, что казалось невероятно далеким. Все, о чем я мог думать, это Дилан.

Мое горло сжалось. Вопрос возник прежде, чем я успел его остановить. Моя рука медленно и нерешительно поднялась, как будто что-то тяжелее сомнения тянуло ее вверх.

— Да, Джейк?

Голос мистера Эндрюса легко разнесся по комнате. Слишком легко.

Класс был залит тусклым утренним светом. Такой, который превращал все в бледно-желтые и усталые серые цвета. Пыль висела в воздухе, ее было видно там, где солнечный свет пробивался сквозь жалюзи. Радиатор тихо щелкнул под окнами. Где-то позади меня сдвинулся стул.

Все знакомые звуки, знакомые ощущения. Тем не менее, все было по-другому.

Я сглотнул.

«Есть ли что-нибудь в литературе о…» Я колебался, слова застревали в моем горле, как занозы. Затем, прежде чем я успел превратить их во что-то более безопасное, они выскользнули, как были. «…есть шрамы?»

Несколько студентов фыркнули. Кто-то пробормотал что за черт себе под нос. По комнате пронеслась волна тихого смеха, но так же быстро затихла.

Мистер Эндрюс не засмеялся. Поначалу он даже почти не шевелился, как будто вопрос на мгновение парализовал его.

Потом он проснулся, как от заклинания, и подошел к доске, мел слегка покоился между пальцами, слегка наклонив голову, как будто вопрос его не удивил, а заинтриговал.

— Необычный мотив, — медленно сказал он наконец. «По крайней мере, не в каком-либо прямом или буквальном смысле».

Его тон изменился. Это все еще было измерено. Все еще спокоен.

Но теперь в этом была точность. Как будто он подбирал каждое слово более тщательно, чем раньше. Он отложил мел и свободно сцепил руки перед собой, пройдя один раз вдоль первого ряда.

«Но литература, — продолжал он, — редко занимается буквально».

Он остановился и повернулся ко мне. Его глаза с любопытством пронзили мои... И еще кое-что, что я не мог толком определить.

«Давайте воспримем ваш вопрос как метафору», — сказал он. «Акт… поглощения того, что представляет собой шрам».

В комнате стало тихо. В воздухе царило ожидание.

«В этой идее, возможно, есть что-то почти нежное», — продолжал он. «Принять в себя остатки чужих страданий. Чтобы поглотить это. Чтобы избавить их от его тяжести.

Он сделал паузу, ровно настолько, чтобы мысль улеглась.

«Это предполагает близость», — добавил он. «Близость, превосходящая обычное сочувствие. Не просто понимать чью-то боль… А нести ее. Сделай это по-своему».

Что-то в том, как он сказал «близость», заставило мою кожу сжаться.

Он сделал еще один медленный шаг.

«Конечно, — продолжил он почти легкомысленно, — это не единственная интерпретация».

Я почувствовал изменение воздуха, очень тонко.

«Можно также рассматривать это как акт нарушения».

Этому слову не место в классе. Не так. То, как он сказал… Это было слишком личное.

«Шрам», — сказал он, снова поднимая мел, но не записывая, а просто держа его между пальцами, — «это не просто свидетельство травмы. Это решение тела. Это попытка, пусть и несовершенная, закрыть то, что когда-то было открыто».

Он слегка повернулся к доске, затем снова, как будто сама мысль была важнее любых заметок, которые он мог написать.

— Видишь ли, Джейк, — сказал он уже мягче, но почему-то острее, — шрамы — это естественная часть процесса заживления. Да, это признаки того, что мы страдали, но также и того, что мы пережили это».

Его глаза встретились с моими.

«Кожа, которая когда-то была повреждена… мягкая, уязвимая… Она становится чем-то другим. Закаленный. Устойчивый. Изменённый, но нетронутый».

Он оставил это на мгновение.

«Если это убрать… можно себе представить, что останется».

Слабая улыбка тронула его губы. Ни добрый, ни недобрый. Просто… зная.

— Рана, которая никогда не закрывается, — тихо сказал он. «Боль, которая никогда не проходит. Что-то оставалось открытым. Незащищенный. Непрерывный."

Мел легко щелкнул между его пальцами. Никто не отреагировал и не пошевелился.

«Не исцеляюсь», — добавил он почти как запоздалая мысль. «Но подвеска».

На секунду, всего на секунду… Было такое ощущение, будто он больше не разговаривает с классом.

Как будто он говорил на протяжении всего урока. Через что-то слишком личное, чтобы его назвать. Он задержал мой взгляд на мгновение дольше, чем было необходимо.

Затем снова повернулся к доске.

«Теперь, — сказал он, возвращая тон к чему-то более знакомому, — если мы применим это к развитию персонажа…»

Заклинание разрушилось. Стулья сдвинулись. Кто-то кашлянул. Щелкнула ручка.

Но чувство не покидало.

Через всю комнату я почувствовал, как Стамп смотрит на меня. Горди тоже. Никто из них не сказал ни слова.

И я тоже. Потому что что-то в том, как ответил мистер Эндрюс. Это не было похоже на спекуляцию.

Это было похоже на признание.

Во время перемены они наконец сказали это.

Над головой ожил интерком, и знакомый всплеск помех прорвался сквозь шум столовой. Разговоры замирали на полуслове. Стулья поцарапаны. На секунду показалось, что все здание затаило дыхание.

Затем послышался голос директора. Это был Флэт. Отдельностоящий. Лишенный всего человеческого.

«Студентам рекомендуется идти сразу домой после школы. Сейчас действует временный комендантский час. Если у кого-то есть какая-либо информация об исчезновении Дилана Мерсера, просьба сообщить».

Паузы для эмоций не было. Никаких колебаний.

Это была просто процедура.

Услышать его полное имя вот так… Сказанное чисто, официально, как будто оно должно быть в отчете или на листовке о пропавших без вести… это ударило сильнее, чем что-либо еще. Это уменьшило его. Расплющил его. Превратили его в нечто такое, что можно было отложить в папку, классифицировать, забыть. Просто еще один пропавший мальчик.

Статистика. Случай.

Не Дилан.

Не зеленоглазый идиот, который слишком громко смеялся над своими шутками и никогда не знал, когда заткнуться. Кто мог превратить ничто во что-то, просто говоря достаточно долго.

Не тот мальчик, который выдал даже самую глупую шутку только потому, что это он ее сказал.

Не тот, кто делил мои наушники, прижавшись плечом к моему, мы оба смотрели в потолок, а музыка поглотила все остальное, пока комната, город, будущее… все это просто затихло.

Не тот мальчик, чьи мечты шли параллельно моим. Скручены вместе. Планы шептались так, будто они действительно могут сбыться: выбраться отсюда, увидеть что-то большее, стать чем-то большим, чем то, чем нас уже определило это место.

Мы еще не закончили. Еще так много оставалось. Столько пластинок мы еще не слышали. Столько ночей мы не прожили.

А теперь они произнесли его имя так, будто все уже закончилось.

Я отказался принять это. Пока он просто отсутствовал, шанс был. Я знал это.

После объявления мы не разговаривали. Ни в коридоре, ни у наших шкафчиков, ни даже в тех полувзглядах, которыми мы обычно обменивались, когда что-то было не так. Тишина следовала за нами, как тень, растягиваясь с каждым шагом, пока не стала чем-то, что мы несли, а не чем-то вокруг нас.

Вопросов о том, куда мы поедем, никогда не возникало. Следы ждали.

Заброшенная железная дорога прорезала лес за школой. Металлические рельсы потускнели от ржавчины, отслоились и стали хрупкими, их края изъедены годами пренебрежения. Сорняки пробились между деревянными шпалами, толстые и упорные, как будто сама земля пыталась вернуть себе то, что когда-то было навязано ей. Каждый наш шаг что-то тревожил: сухие листья хрустнули под ногами, хрупкие стебли мягко хрустели, земля неровная и смещалась в тех местах, где начали пробиваться корни.

Мы вышли на рельсы и остановились, сами того не желая, образовав свободный круг. Пространство между нами казалось неправильным. Мы все заметили пробел там, где должен был быть Дилан. Это было во всем. В тишине. Так, как его никто не заполнял. Ветер, казалось, двигался в этом пустом пространстве немного медленнее, как будто задерживался там.

Горди заговорил первым.

«Они сказали, что он официально пропал без вести».

Его голос не доносился. Он упал прямо на землю между нами, тяжелый и тупой.

Я сглотнула, горло сжалось. «Не говори так». Он посмотрел на меня, выражение его лица было трудно прочитать. «Так они сказали».

«Это ничего не значит», — ответил я слишком быстро. «Они так говорят, когда не понимают, что происходит».

— Ты был последним, кто его видел. Слова вырвались из него прежде, чем он смог смягчить их. Его вес сразу же урегулировался.

Я почувствовал, как что-то перевернулось внутри меня. — С ним все было в порядке, — сказала я, выдавливая слова. «Мы просто тусовались. Слушал музыку. Вот и все."

Горди не отвел взгляда. «Да. Вот и все." Что-то было в его тоне. Не в полной мере обвинение, но достаточно близко, чтобы это почувствовать.

Моя грудь сжалась. «Что это должно означать?»

— Это значит, — сказал он, его голос стал резче, — если что-то случилось после этого, может быть, тебе следовало заметить.

Гнев пришел быстро. Слишком быстро.

«О, да», — ответил я. «Потому что я должен предсказать, когда моего лучшего друга увлечет то, чего мы даже не понимаем?»

— Лучший друг? — Он казался обиженным, как будто всегда подозревал, что я с Диланом ближе, чем он. «По крайней мере, ты был там», — рявкнул он.

Не раздумывая, я сделал шаг ближе. "Да? Где ты был, Горди? И чья идея вообще заключалась в том, чтобы возиться с этой доской?"

Горди напрягся, я увидела боль в его глазах, но мой гнев заставил следующие слова слететь с моих губ. «Не надо, Джейк, просто не надо».

«Нет, давайте», — настаивал я. «Ты принес это. Вы настаивали на этом. Вы всегда настаиваете, пока все не согласятся с вами. Каждая глупая идея всегда исходит от тебя! А потом, когда ты вытащишь нас из этого, ты будешь вести себя так, как будто ты нам всем навредил!

«Вы все были внутри!» он выстрелил в ответ. — Не веди себя так, будто я тебя заставил!

— Ты это сделал, — сказал я, повысив голос. «Ты всегда делаешь это, черт…»

«Хватит!»

Стамп встал между нами, его голос прорезал напряжение, словно что-то резкое и внезапное. Он выглядел хуже, чем любой из нас… глаза запавшие, плечи напряжены, как будто он не спал несколько дней.

«Это не помогает», — сказал он, его голос стал тише, но не менее настойчивым. «Думаешь, Дилан этого хотел бы? Думаешь, это то, чего он хочет?

Слова висели там. Никто из нас не ответил, потому что мы знали, что Стамп прав.

Ветер снова пронесся сквозь деревья, теперь уже холоднее, пронесся по земле, прежде чем проскользнуть между нами. На мгновение мне показалось, что вместе с ним двигалось что-то еще… что-то вне поля зрения, шагая в ногу с тишиной.

Стамп медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. «Нам нужно подумать. Не… рвать друг друга на части.

Горди первым отвернулся, его челюсти были сжаты. «Хорошо».

Я кивнул, хотя гнев никуда не делся. Он просто осел глубже и тяжелее.

Стамп провел рукой по волосам. — Горди… твой отец. Ты что-нибудь получил?

Горди покачал головой. «Нет. Я не нашел прохода. Он столкнул с перил оторвавшийся камень, наблюдая, как он исчезает в сорняках. «И он вел себя странно. Больше, чем обычно. Он больше ни о чем не говорит, не говоря уже о деле.

Я взглянул в сторону деревьев. «Это не только он. Все чувствуют себя… не в себе. Учителя. Люди в городе. Даже в магазине.

Стамп медленно кивнул. «Да. Как будто везде что-то не так. Как будто все это место...»

— Под заклятием, — пробормотал Горди.

Никто из нас не засмеялся. Потому что это больше не казалось натяжкой. Казалось, это единственное объяснение, которое имело смысл.

Стамп переместил свой вес. «Мы должны начать думать о том, кто. Если за этим стоит человек. Судно.

Слово, казалось, впилось в землю под нами.

«Кто-то близкий», — продолжил он. «Тот, кто может передвигаться незаметно».

Была пауза…. Потом он сказал это.

«Г-н. Эндрюс.

Я сразу почувствовал это: то же самое беспокойство, возникшее в классе, вернулось обратно.

— То, как он говорил сегодня, — продолжил Стамп. «О шрамах. Это не было похоже на теорию. Это звучало как… Как будто он лично знал, о чем говорит.

Горди кивнул, медленно и неуверенно. «Да, я согласен. Что-то в этом было не так».

Я колебался, прежде чем заговорить. «Может быть, но…»

«Что?» — спросил Стамп.

Я медленно выдохнул. — Вентворт.

Они оба посмотрели на меня.

"Он умен. Он знает о травмах, психологии... обо всем этом", - сказал я. «Если бы кто-нибудь узнал что-то подобное…»

— Ты думаешь, это он? — спросил Горди.

Я почти инстинктивно покачал головой. "Нет. Я не знаю. Он просто... не чувствует себя так. Он слишком спокоен. Слишком... открыт. Как какой-то хиппи-терапевт. Кроме того... Он кажется одним из немногих взрослых в этом городе, которым мы действительно можем доверять. Еще и школьный психолог? Это слишком очевидно, не правда ли?"

«Люди обычно не выглядят такими, какие они есть», — тихо сказал Стамп.

Я не ответил. Потому что часть меня знала, что он прав.

Фото: Саймон Б. Элсвор